Что упало — то пропало

— А я — стакан браги. Ну и что?

— А ты согласен, что если бы не Смородина, Латы бы так себя не вели?

— То есть Смородина плохая? Плохая, брат Крылов. Как ты раньше-то этого не замечал, изумительно? Задумайся… Плохая, да другой нет. Какое, милый, тысячелетье на дворе? Когда на улице стужа — и подъезд оазис, как говорил великий Ленин.

— Да ведь они и тебя топчут, — сказал Крылов и пожалел, что сказал (дурак, дурак!).

— А кто я такой: пропойца, неудачник, амуры мои дрянь, пошлятина. Это судьба. Сокурсничество — спасительный свальный грех. А я грешник.

— А я?

— Ты? Ты тоже сын судьбы. Помнишь, еще до угара, подсунули тебе сырое яйцо — дескать, раздавить его в руке невозможно, сам Ложников не смог? Ты, конечно, его ретиво раздавил — и весь обшмякался. Что и требовалось доказать. Не в обиду будь сказано, сотри с себя яйцо, а потом требуй хоть орден Почетного Легиона.

Он говорил совсем не обидно, наоборот, сейчас он был ближе, чем когда-либо. «Спасибо за науку, Женя».

— Каждому свое. Ты ведь не куришь в постели, наверняка и не пробовал. И Люба здесь ни при чем, хотя хотел бы я посмотреть, как ты закурил в постели при Любушке-голубушке.

И это не покоробило Крылова.

— А я курю. И имею от того негу с истомой.

— Спасибо за науку, Женя, — сказал Крылов.

Неелов изменился в лице, собрал глаза и подобрал брюхо. Он снова был социально-близким.

— Извини, брат, я девушку жду. А ты подумал — сантименты, Неелов навестил альму-матерь? — сказал Неелов и погладил его по плечу. — Ради Бога, не оглядывайся — вон она идет. Пока, не шали, Дедушка.

Крылов пошел, но от университетских ворот все-таки оглянулся. Студенточка, хорошенькая, беленькая мордочка, тонкие ножки под коротенькой дорогой шубкой. Колготок как нет — ценит она свои ноженьки, «набирает очки», да. Зачем ей разъеденный временем ржавый Неелов? Он ей надежно годится в отцы. Жизнь полна сюрпризов.

11

Ранний вечер того же дня, четыре часа спустя. Таксист Казаков позвонил в срок и сказал следующее: жена не велит отдавать шапку, брат ее Серя говорит, что все ему по барабану — как Снежка скажет, так и будет, и вообще прикольно. Снежка раскопала про вас какую-то гадость, компромат какой-то, приготовилась шантажировать. Я не верю, там вранье какое-то…

— Какой компромат? Откуда она может что-то обо мне знать, ваша Снежка, — изумился Крылов, — в принципе невозможно, я сроду чужого не брал и никому жить не мешал.

— Не знаю, — вяло сказал Казаков, — мы шегарские, вы же бывали в наших краях? Вот там как-то и наследили, не знаю…

Что? Кто? Когда? С ума сойти. (Снежка — это Снежана? Любит наше село такие грациозные имена — Снежана, Диана, Анджела. А посмотришь, у Анджелы этой коза в носу и траур под ногтями.)

— Я бы отобрал шапку у шакаленка, но не могу я против жены выступать, косяков у меня перед ней миллион, — сказал Казаков, — и люблю ее. А разведемся — куда мне пойти? Мои старики умерли, дом шегарский продан.

— Какой вам развод, — сказал Крылов, — шестеро по лавкам.

— Нет у меня детей, пошутил я, наврал, — сказал Казаков.

— Совсем нет? — уточнил Крылов.

— Совсем нет, — печально отозвался Казаков.

— Подкаблучник, гад, — сказал Крылов.

— Гад конченный, — согласился Казаков, — делайте со мной, что хотите. Стыдно, спать не могу. Вы не…

Крылов положил трубку. Он пока не мог вспомнить за собой маломальского греха, но уже смутно подозревал, что тут не одно дешевое, наглое хватание за грудки. Можно же быть случайно виноватым — кто из нас, детей застоя, случайно не виноват? Какая-то накипь поднималась в памяти, что-то, надежно забытое, зашевелилось в ней.

Совесть моя чиста, повторил Крылов несколько раз про себя, беря в руки флакон «Френч-канкана» и натирая одеколоном подбородок. Он увидел себя в зеркале: толстый человек в узбекском халате с оплывшими икрами выглядел нелепо и беззащитно, а главное — был совершенно, исчерпывающе некрасив. «Люба не может меня любить», — подумал он, и мучения его удвоились.

Телефон призвал его снова. Теперь с ним беседовала сама Снежана Казакова. Можете в суд подавать, Крылов Сергей Николаевич, сказала она, но не советую, ох, не советую. Что упало — то пропало, есть такая мудрость. История средних веков, шестой класс. «Образованная, что ли», — взъярился было Крылов. На этом суде, сказала Снежана, я всем доведу, как вы погубили Оксану Тихомирову, бедную, невинную девочку. Как она за любовь свою погибла. Попользовался и бросил, «у меня жена есть».

Как же вам не совестно, закричал Крылов, которого пробила морозная дрожь — он вспомнил! — вы же прекрасно знаете, что я здесь ни при чем. Я до Оксаны пальцем не дотронулся, никакого повода ей не давал и не мог дать… Вот на суде и расскажете, торжествующе хихикнула ведьма, а мы послушаем.

Сволочь, сказал Крылов. Очень приятно, а я Снежана, ответила она, — что упало — то пропало. И на этой ликующей ноте прервала связь.

Семнадцать лет назад покончила с собой — повесилась, может быть, от несчастной любви к Крылову — семнадцатилетняя Оксана Тихомирова, шегарская девочка, дочь его знакомых, у которых он останавливался три командировочных сезона подряд. О том, что эта хорошая, симпатичная девочка была в него влюблена, Крылов, как и все другие, узнал только из ее прощальной записки. Причем текст записки не позволял судить об этом с полной уверенностью. Оксана написала: «Не могу больше жить. Прощайте, папа и мама, прощайте, Сергей Николаевич, мой свет в окошке. Еще бездонней, еще страшнее жизни мгла. Оксана».

Девочка была замкнутая, но добродушная, совсем не истеричная на вид. Не реял над ней рок. И ушла она из жизни согласно закону, которому нет названия, но который настойчиво выкашивает из жизни городских и сельских девочек, не набравшихся к ней почтения.

Отношения у них с Крыловым были приветливыми; если Оксана и выказывала какие-то знаки особого внимания к нему, то, видно, слишком робко — а Крылов, типичный университетский человек, никогда не отличался наблюдательностью. Ему и не приснилось бы, что его, плоскостопого тюленя, может полюбить юная мечтательная особа, выучившая наизусть всего Блока. Он при ней, помнится, говорил, что стихи он не любит, не ценит, для него стихи — это запах свежей рыбы или коптильни.

Сейчас Крылов почему-то был уверен, что не было ни малейших знаков, опыт ему подсказывал, что их не должно было быть исходно, что любовь здесь дело десятое или вовсе никакое.

Все знали, что он трогательно любит Любу. Тем летом, в те дни он звонил ей каждый божий день, бегал на деревенскую почту: Люба донашивала Машу, оставались считанные недели. Он боялся, что Люба родит без него, и коптил отборную рыбу, обещанную главному врачу роддома.

Раздавленные горем Тихомировы в слезах и шепоте переживали свою вину, которой наверняка не было, но даже в первый жуткий день Крылов не услышал от них слова упрека. На его месте мог оказаться любой другой нестарый человек из большой городской жизни. Любой, коль уж это место занял неказистый Сережа Крылов, безобидный, как херувим.

Но, конечно, история разнеслась по деревне, и кто-то не замедлил впрыснуть в нее яду, обмазав грязью и родителей, и Крылова. Ничего не поделаешь, не каждый деревенский год выбирают петлю выпускницы средней школы.

Крылов уехал в город сразу после похорон. Сейчас он, краснея, вспоминал, как украдкой, будто бы между прочим, укладывал в отличный двойной мешок копченую рыбу для главврача, щадя убитые горем родительские души. Люба родила через три дня, очень благополучно.

Все всплыло, ожило, от Оксаниной походки до сверточка со смирной Машей на коленях Любы, усталой, с искусанными губами.

Он не рассказывал ей об Оксане, тогда это было извинительно, а потом прошло время. Сегодня, когда рядом такая помощница, как Снежана, тем более не стоит ворошить прошлое.

Но угнетало собственное несовершенство: разве нормальный, приличный человек может так наглухо забыть тихомировскую трагедию? Разве Тихомировы чужие были люди? Тихомировы (известили его с оказией) уехали в глухомань, на Средний Васюган. И он не удостоил их ни открыткой, ни приветом за все протекшие годы. Он поддерживал связи с многочисленными знакомыми по всему краю, но понятна санитарная логика, по которой он стер Тихомировых из своей жизни. В ней была доля малодушного эгоизма и была доля вины, все-таки вины.

Забыть Оксану требовалось, о ней не должны были знать ни Люба, ни Маша, ни Смородина. И они не знали о бедной Оксане. И не узнают, но неужто он забудет эту историю еще раз? Ай-я-яй!

Еще через час пришла Люба, и Крылов сообщил ей то, что положено: шапку выдавать не желают, готовы судиться и так далее. Водитель умывает руки, дирижирует жена по кличке Снежана и так далее. Ты мне все рассказал, спросила Люба, ничего не утаил? Все, ответил Крылов: тень Оксаны, однако, стояла между ним и окном.

Что ж, сказала Люба, не гоняться же мне за этим Серей! Мой муж — не гастарбайтер, он не может ходить в колпачке. Чтоб меня клевали — никогда. В воскресенье будем покупать новую шапку. Порадуем Машку, повеселим родную Смородину. Или Бронниковых попросим тебе шапку купить? — Нет, сказал Крылов, нет. Но, может быть, займем на стороне денег, я спрошу у декана, он нынче богатый. А скажем: вернули. Они же не приглядывались, и купим похожую.

То есть, сказала Люба, наврем? В отличие от тебя я вранье ненавижу. Денег мы никогда не занимали и занимать не будем. Перебьемся. Я продам Анне Ивановне свой замшевый пиджак, она на него зарится. А ты — ты, пожалуйста, телевизор смотри. Амеба!

Крылов молчал. Тень Оксаны Тихомировой не уходила. Паршивая шапка, без которой он прекрасно бы обошелся и которую он теперь будет отвоевывать любой ценой! Он понимал, что возвращение шапки может быть запоздалым и в сущности ненужным. Но надежда оставалась. Другое дело, что сейчас он оставался один, и ему оставалось одно.

Люба зарыдала, громко, тяжело. Как ты мне надоел, опротивел, сказала она. Слава Богу, Маша этого не услышала.

12

Ночью жена и дочь долго разговаривали на кухне. Они бубнили, камлали своими низкими голосами, включали свистящий чайник, звякали ложечками, утонченно размешивая сахар. Крылов проснулся. Все эти звуки, прежде неотделимые от уюта и согласия, теперь вызывали у него повышенное сердцебиение. Прежде Люба не баловала Машу вниманием. Не шушукалась, не откровенничала с ней. Крылов огорчался: между красавицей мамой и папиной дочерью бегала неутомимая кошка. Но была спокойная уверенность, что это израстется, время затянет царапины.

Однако для того, чтобы они сблизились, объединились сейчас — и объединились впервые, — нужен был сильный внешний раздражитель, и Крылов в тоске догадывался, кто этот их внешний ворог.

Обидно и позорно. Он все стремительней и отчетливей сознавал, что ничтожная история с шапкой — предлог, повод, маленький снежный ком, приводящий в движение многократно перекормленный снегом склон. Что настоящие причины родом из их длинной совместной жизни, казавшейся ему достойно-мерной, обихоженной, полной доверия. Собственная близорукость представлялась ему абсурдной и непростительной.

Для него наступил звездный час — он делал открытие за открытием. С чего ты взял, спрашивал он себя, что честная доцентская бедность вполне устраивает твою семью? Или ты не замечал, насколько задевает Любу и Машу достаток Ложниковых и Строевых, наряды их детей, их отдых в Испании и Греции? (Впрочем, тут самолюбие дыбилось упрямее всего: он честный работник, они должны понимать, что на таких, как он, держится великий университет, что он держит университетскую свечу и за это когда-нибудь будет непременно вознагражден.)

Почему ты был уверен, что добрые, мягкие слова, которых ты, конечно же, не жалел для своих, есть высшее условие семейного лада, а не то, что называется «зубы заговаривать»?

И даже такое. Под подозрением была уже и типичная мужская иллюзия, согласно которой физическая близость с женой гарантирует едва ли не родство душ.

«Выходит, я им навязывал свой суржик, а они делали вид: ништо, терпимо! Так они это видят», — размышлял Крылов.

Полбеды, если счастье однажды изменило. Полная беда — однажды понять, что его никогда и не было, и виноват в этом ты сам.

«Они обсуждают меня и говорят обо мне плохо», — думал Крылов, назло им замерев под жарким одеялом. Ему страстно захотелось, чтобы Маша за него заступилась, вспомнила хорошее. Давно ли она называла его папочкой, гордилась в классе, что он доцент университета, которому иногда приходят письма из Великобритании и Новой Зеландии? Правда, прошло время, и письмами-марками из дальних стран никого не удивишь…

Опять засвистел чайник, бодрый футбольный хулиган.

Крылов встал и подошел к кухонной двери. Он старался идти тихо, как индеец, но пол заскрипел под его колоссальными ногами.

Жена и дочь оборвали разговор и смотрели сквозь дверное стекло, в темноту, скривившись, будто одновременно у них приключилась изжога. Когда он потянул на себя дверь, они невольно вскинули протестующие руки.

И он не стал заходить к этим двум женщинам, чье существование он методично, с присущим ему добродушием отравлял долгие, долгие годы.

Он сделал три шага на месте и услышал Машу: «Он ушел».

Чтобы так сказать «он», нужно век тренироваться, покачал головой раненный навылет Крылов. «Наконец-то им хорошо. А у меня нет ничего, кроме ключа от двери», — подумал он и улегся спать поверх одеяла, назло, наверное, судьбе.

Одиночество, когда тебе под пятьдесят, может оказаться беспросветным. Из той темноты возвращаются редко, и ключ становится не нужен.

Остался последний шанс доказать хотя бы себе — а повезет, и семье — что ты можешь быть правду имущим. Что там лежит на дне ящика Пандоры?

13

…Витя Хитров — тонкое, надменное лицо, шрам через весь лоб. Одноклассник и кумир Сережи Крылова Витя Хитров, кривоногий мальчик с ипподрома. Он умел собирать вокруг себя ребят, среди них были и восьмиклассники и один (занюханный, откровенно говоря) девятиклассник Игорь, помешанный на Луи Армстронге. Сережа Крылов с детства рос человеком, склонным греться от чужого огня. Дружить с Витей было огромной привилегией, пройти с ним поршнем по школьному коридору было верхом самоутверждения. Чтобы закентовать с Витей, Сережа начал курить сигареты и всегда имел под рукой любимый Витин «Друг». Витя это оценил: ты дружище.

И вот, на перекуре в пришкольном уличном сортире, над задумчивыми очками, которые географ называл окнами в мезозой, Витя объявил: 15-го марта мой день рождения. Отмечаем на ипподроме, ждите приглашения, будет вино.

Сережа хорошо рисовал. Он склеил три листа ватмана и нарисовал всю банду с Витей в центре. Изобразил очень похоже. Мама, учительница в их школе, узнала каждого без подсказки. Внизу Сережа подписал: «Живем мы небогато, но с нами всегда смех, люблю я вас, ребята, а Витьку больше всех».

Он, трепеща, ждал приглашения на праздник до самого обеда 15-го марта, надевая и снимая отцовы унты, — путь был на окраину.

В обед его прорвало, и он, четырнадцатилетний, завыл и изорвал картину в клочки, а потом лег лицом к стене и до ночи разглядывал известку. Два следующих дня он прогуливал школу, слоняясь по городку вдоль и поперек, и получил фингал около кинотеатра «Победа».

Никому, кроме родителей, не было интересно, почему он прогулял школу и получил по физии, почему перестал ходить на перекуры в сортир.

Причина неизвестна. Витя Хитров пригласил к себе на день рождения всех, исключая Сережу…

…Совсем недавно, задержавшись на пару слов с коллегой у дверей гуманитарного корпуса, Крылов стал свидетелем вопиющего безобразия. По другую сторону от входа стоял, куря, одиночный студент, совсем еще мальчуган, меленький, тощенький, на пружинках, с лицом, замаскированным прыщами. Поздняя весна, вдоль фасада и от фасада до проспекта целая рота публики, много заведомо весенних девушек.

К мальчику подбежал некто постарше, румяный, крепкий, круглолицый, и два раза ударил его по лицу. Опытной рукой, сильно. И было заметно, что он делает это скорее довольный предоставившейся возможностью, чем от необузданного гнева. Мальчик ударился затылком о стену и присел на корточки.

— Молодой человек, — сказал герою профессор Говорков, — вы негодяй! Вы находитесь в университете!

— Ага? Забыл! — осклабился герой и по-хозяйски вошел в учебный корпус.

— Я тебя убью. Я тебе яйца вырву, — жалко, тихо, безопасно пролепетал ему вслед прыщавый мальчик. Он, конечно, не походил на богатыря, способного совершить такой подвиг. И кое-кто из свидетелей подавил гадкую улыбку, и все отвернулись к проспекту, как по команде. Мальчик никак не мог встать на ноги. Вокруг него образовалась пустота, его обходили по широкой дуге уже и те, кто не видел дела.

Крылов опомнился, подошел к нему и подал руку. Мальчик постыдился ее взять, все-таки поднялся сам и заковылял за угол. Он был еще и хромоножка (может быть, он был как-то виноват, сказал какую-нибудь пакость про румяного, про его, например, кобылицу-подружку?).

Крылов видел его беспредельно отчаянные глаза: что с тобой после этого будет, мальчишка?

…В начале жизни. Сереже пять лет, они с мамой в Москве, на Ярославском вокзале. Духота, вонькие люди той эпохи окружают со всех сторон, в воздухе раздражение, суета, усталость и просто капли пота. Мама решается отбежать в буфет, Сережа оседлывает кладь. Откуда ни возьмись — цыганка, старая, страшная, взгляд… Твоя мама зовет тебя покушать, грибок, говорит она, вон она, там, иди покушай, я посторожу ваши манаточки. На нее тут же рявкает великан-дядька в старой гимнастерке и штанах с побелевшими лампасами: пошла вон, воровка! Сержант, давай сюда, будь ласков. Цыганка бежит прочь, подпрыгивая над чемоданами и мешками, ленивый сержант идет ей вслед, выходит за ней на перрон и сразу возвращается: убежала. От тебя и улитка убежит, дерзко говорит ему дядька, разъел бока, сиротка. Сержант не сердится, он уморен жарой и выстаиванием на ногах в умеренно-правозащитной позиции. За каждой тварью не набегаешься, побегай с мое сегодня, товарищ командир.

Дядька ругает возвратившуюся маму, держа на руках Сережу: он в обмороке.

Но между бормотаньем цыганки и рыком дядьки был момент неописуемого ужаса: сверлящий взгляд цыганки, ее мухоловный голос, ее тело, опускающееся над ним, маленьким, брошенным, одиноким. Облако из табачной вони и смрада грязной одежды, проникающее звяканье каких-то металлических предметов и худые желтые пальцы с синими ногтями — смерть, смерть!

Над Сережей поплыл потолок, он повис в воздухе, дядька подхватил его, гладит по голове, брошенного, слабого, одинокого.

Обморок, а потом молчание и тяжелая икота, и молчание — мама рвала на себе волосы.

Когда поезд подходил к родному городку, мама попросила его не говорить отцу про этот кошмар. Молодой отец был сердечником. Она на всю жизнь запомнила, как Сережа поделился переживаниями с соседями по купе. Он с такой скорбью произнес: «Когда мама оставила меня одного…», что маму битый час отпаивали валерьянкой…

…Древняя бабушка с утиным лицом без челюсти сидела на краю базарчика в маленьком городке за Енисеем. Напротив студент Крылов дожидался машины и продолжительно жевал серу, глотая слюну.

У бабушки никто не покупал ее некрасивые помидоры в паутинках и трещинах, а у ее соседок, горластых бабок помоложе, жевавших серу, цыркая слюной, брали и брали. И они стали смеяться над никчемной старухой — пустодомкой, пустодворкой.

И она заплакала, горько-горько, как брошенный ребенок, закрывая концом платка свои маленькие, Богом забытые глаза.

Бросила свои помидоры и пошла куда-то за городишко, трясясь, вкривь и вкось ставя свой бадожок на пыльную золотую дорогу. Сухая степь веет богородской травой, над ней синеют холмы, и навстречу им бредет эта старушка, превращаясь в черное зернышко, исчезая с лица земли…

14

Раздольным субботним утром, когда жена и дочь продолжали отсыпаться, истощенные ночными посиделками, Крылов сделал несколько звонков разным лицам. Повезло, нужные люди отозвались, и он усмотрел в этом ободряющий знак свыше.

Пока он собирал дорожную сумку, поднялась Люба, поставила чай и разбудила Машу. С Крыловым они не разговаривали: не нужен. Вновь они сидели на кухне, словно не ложились, только в окне за неподвижными голыми ветвями стояло пасмурное безмолвное утро.

Срочно уезжаю в командировку. На четыре-пять дней, — сказал из прихожей Крылов. В ответ красноречивое молчание. А ведь Люба — тертый калач, она знала, что по субботам в командировку не посылают.

Он закрывал за собой дверь, как солдат, уходящий на войну. Сухость во рту, сухо на душе.

У подъезда его дожидалось такси. По-прежнему на улице было сносно, даже тепло — Казаков курил у машины с непокрытой головой. Его отросшие монгольские волосы над складчатым лицом напоминали грубый парик, чем разоблачалась его фальшивая сущность.

Крылов молча нырнул в машину.

— Да-а, — сказал Казаков, садясь за руль, — странные бывают обстоятельства! Сегодня ты знахарь, а завтра идешь на хер.