Том 5. Революции и национальные войны. 1848-1870. Часть первая

Сначала Порта организовала блокаду княжества, затем, после поражения, нанесенного Омер-пашой инсургентам при Пиве, он потребовал, чтобы Николай разоружился, а когда последний отказался исполнить это требование, турки весной 1862 года перешли черногорскую границу. Омер-паша имел в своем распоряжении 60 000 солдат; 20 000 горцев в течение четырех месяцев оказывали упорное сопротивление турецким войскам; был момент, когда благодаря поразительной активности и энергии князя Мирко (по прозвищу «шпага Черногории»), поспевавшего решительно всюду, счастье как будто склонялось па сторону черногорцев. Там, где проходили турки, они оставляли после себя в полном смысле этого слова пустыню. Но разделенная тогда на враждебные лагери Европа оставалась безучастной.

Наполеон III начал уже вмешиваться в мексиканскую авантюру; Пальмерстон цинично заявил в палате общин, что «черногорские бунтовщики будут наказаны войсками султана при рукоплесканиях Англии». Только папа Пий IX выступил в защиту черногорцев; в энциклике, обращенной к албанским епископам, он запретил католикам этой области оказывать какую бы то ни было помощь туркам.

В конце концов победа благодаря численному перевесу досталась турецкой армии. Желая остановить движение Омер-паши на Цетинье, Мирко без пушек, с остатками бойцов, дал последнее замечательное сражение 26 августа при Риеке и отступил только после шестичасового боя под градом снарядов, которыми осыпали его турецкие батареи. Однако Омер-паша не смог вступить в Цетинье; державы представили султану коллективную ноту, а князю Николаю был послан ультиматум, который он принял по совету французского консула. Князь Мирко должен был навсегда выехать из Черногории; дорога из Герцеговины в Скутари, проходящая через Черногорию, должна была отныне охраняться блокгаузами, занятыми турецкими войсками; ввоз оружия и военных припасов был воспрещен, а черногорцы лишались права возводить укрепления на своей границе.

Впрочем, требования этого ультиматума на деле выполнены не были. Порта сама отказалась от требования изгнания Мирко; она, правда, выстроила девять небольших фортов на дороге в Скутари, но Франция и Россия потребовали и добились их эвакуации и разрушения (протокол 3 марта 1863 г.); дорога должна была наЕсегда остаться открытой для торгового движения. Что же касается запрещения ввозить оружие, то на него никогда не обращали внимания. Правительство Наполеона III, доставившее в Черногорию хлеб, чтобы спасти страну от наступившего после войны голода, разрешило устроить во Франции лотерею, доход с которой пошел на покупку 12 000 карабинов. Боевые припасы доставила Россия. Поражение, понесенное черногорцами, повлекло за собой подчинение Герцеговины, которая была жестоко наказана и снова подпала под ненавистное иго беков.

Греция. Король Оттон. Далеко не так легко удалось туркам подавить критское восстание, чуть было не приведшее к войне с Грецией.

Вступление в 1832 году на престол Оттона Баварского не доставило молодому королевству внутреннего мира. Правление баварца и иностранные войска, служившие ему опорой, возбуждали недовольство, которым старались воспользоваться некоторые державы-покровительницы, особенно Англия и Россия; каждая из них хотела установить свое влияние в стране. В 1843 году Англия и Россия, потребовав уплаты процентов по займу, выпущенному греческим правительством при вступлении на престол Оттона, вызвали финансовый кризис, принудивший короля распустить свои баварские войска. С этого момента он остался беззащитным, а произведенный греческой армией бунт (3 сентября 1843 г.) заставил его созвать национальное собрание, которому поручено было выработать конституцию. Отныне (март 1844 г.) Греция получила ответственное министерство и две палаты: сенат, составленный из пожизненно назначаемых королем членов, и палату депутатов, избираемую всеобщей подачей голосов. Принятие православия поставлено было необходимым условием для получения наследственных прав на корону.

Введение парламентарного режима не положило конца внутренним распрям и борьбе держав за влияние. Французская партия во главе с Коллетти, против которой боролись Россия и Англия, господствовала до 1847 года; чтобы добиться ее падения, Англия поддерживала и даже вызвала в 1846–1847 годах восстание в Ахее, Мессении и на Эьбее. В 1850 году она пошла еще дальше: когда во время бунта был разграблен дом португальского еврея Пасифико, состоявшего под английским покровительством, Пальмерстон послал флот для блокады Пирея (15 января). Греческому правительству предъявлен был возмутительно грубый ультиматум; Франция тщетно предлагала посредничество и даже отозвала из Лондона своего посла. Греция принуждена была уступить; но цель, поставленная себе Англией и заключавшаяся в возбуждении восстания против Оттона, не была достигнута.

Теперь наступила очередь России интриговать. Когда в 1852 году греческое правительство предложило организовать национальный синод и в то же время признало первенство константинопольского патриарха, отвергавшееся со времени войны Греции за независимость, фанатический монах Христофор Папулакис поднял восстание в Майне (Морея) и был поддержан русскими агентами. Но и эта попытка закончилась неудачей.

Крымская война послужила причиной новых волнений. Патриоты хотели воспользоваться конфликтом, в котором оказалась запутанной Турция, для расширения тесных до смешного границ королевства; фессалийские инсургенты были снабжены оружием, и множество волонтеров явилось в их ряды для борьбы с турками. Но Франция и Англия не могли допустить благоприятной для русских диверсии на Архипелаге в то самое время, как они отправляли свои войска на Дунай и на Черное море. С другой стороны, они провозгласили и гарантировали территориальную неприкосновенность Оттоманской империи.

В связи с этим 26 мая 1854 года в Пирее высадилась французская дивизия, которая оставалась там до 1857 года и принудила греков к соблюдению мира. Это вмешательство Франции и Англии, а также разоблачение истинных чувств России по отношению к грекам (благодаря опубликованию бесед императора Николая с Гамильтоном Сеймуром) подорвали положение французской, английской и русской- партий, а король Оттон сделался окончательно непопулярным за то, что не рискнул на отчаянную авантюру и не попытался оказать сопротивления Европе.

Враждебное отношение к королю приняло особенно резкий характер в армии; в 1861 году было раскрыто два военных заговора. 1 февраля 1862 года в Навплии вспыхнул военный бунт; потребовалась правильная осада для того, чтобы овладеть этим городом, где королевская власть была восстановлена лишь через два с половиной месяца (20 апреля). Во время этой осады произошло восстание на острове Сире; в стране фактически господствовали тайные общества — гетерии. Во время одной из поездок короля по стране взбунтовался гарнизон Мисолунги (19 октября). Движение распространилось на Афины, где солдаты разграбили королевский дворец, а 26 октября Оттон, понимая невозможность всякого сопротивления, отрекся от престола.

Король Георг. Учреждено было временное правительство, состоявшее из Канариса, Булгариса и Руфоса; оно созвало национальное собрание, в котором участвовали депутаты заграничных греческих колоний. Прежде всего собранию пришлось заняться подыскиванием; короля, так как предложение учредить республику было отклонено подавляющим большинством голосов.

Желая приобрести поддержку Англии и добиться от нее уступки Ионических островов, которые несколько раз — особенно в 1859 и даже в 1862 году — требовали своего присоединения к Греции, собрание избрало королем принца Альфреда, второго сына королевы Виктории. Но в силу Лондонского протокола 1830 года греческая корона не могла быть предоставлена членам царствующих династий держав-покровительниц, — Наполеон III и Александр II отказались признать избрание принца Альфреда, а затем их родственника, принца Лейхтенбергского. Тогда дело взял в свои руки Пальмерстон, правильно рассчитавший, что если ему удастся дать Греции короля, то последний из чувства признательности сделается английским клиентом. При этом Пальмерстон заявил, что если новым монархом будет выбран желательный для Англии кандидат, то по случаю его восшествия на престол Англия подарит Греции Ионические острова.

После неудачного обращения к Фердинанду Саксен-Готскому, отцу португальского короля, на престол был избран племянник датского короля, Вильгельм-Георг, сестра которого была замужем за принцем Уэльским (30 марта 1863 г.). Только 18 июня он согласился принять корону. По договору, подписанному в Лондоне 14 ноября, Англия уступила грекам Ионические острова под условием нейтрализации Корфу и снесения укреплений.

Пока велись переговоры об избрании короля, анархия в стране достигла крайних пределов: в феврале 1863 года новое военное восстание повлекло за собой выход в отставку членов временного правительства. С этого момента вся власть перешла в руки национального собрания, в котором вследствие борьбы личных честолюбий и вмешательства армии, в свою очередь распадавшейся на различные партии, царствовал? позорнейший беспорядок. 30 июня, уже после назначения короля Георга, в Афинах вспыхнул военный бунт, и в продолжение трех дней на улицах города происходили уличные стычки. Разбойничьи шайки — эта язва первых лет независимого существования Греции — снова появились по всей стране; да иначе и быть не могло после того, как собрание, реабилитировавшее даже убийц, например, цареубийцу Донзиоса, отняло на десять лет политические права у членов министерства, которые, исполняя свой долг, подавили восстание в Навплии (1862).

Прибытие короля Георга (10 октября 1863 г.) ничуть не изменило положения; в первом своем манифесте к народу король обещал посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать из Греции «образцовое королевство на Востоке». В 1864 году можно было думать, что греки сознательно стремятся к гибели своего государства. Национальное собрание продолжало заседать под предлогом выработки новой конституции; депутаты всегда имели при себе пистолеты и кинжалы. Новая амнистия даровала свободу множеству уголовных преступников, которые для данного случая объявлены были «жертвами тирании». Военные бунты вспыхивали со всех сторон. У самых ворот столицы, в местечке Миниди, муниципальный совет приговорил к смерти мэра и пятерых его детей, а толпа привела этот приговор в исполнение. Министерские кризисы происходили почти каждый месяц. В конце концов король пришел к мысли, что он завоюет симпатии большинства народа, если попытается положить конец анархии; 18 октября он обратился к национальному собранию с посланием, в котором приглашал его закончить обсуждение конституционного акта в десятидневный срок. Собрание повиновалось; 29 октября, ровно через год после прибытия Георга в Грецию, конституция, была вотирована огромным большинством голосов.

Конституция 1864 года. Национальное собрание, которому пришлось вырабатывать законы для страны, совершенно лишенной какого бы то ни было политического воспитания, сразу решило применить почти в полном объеме крайние радикальные доктрины. Помимо того, что оно провозгласило неограниченную свободу союзов, собраний и печати, оно вручило законодательную власть одной палате (буле), избираемой на четыре года всеобщей подачей голосов, и объявило министров ответственными перед этой палатой. Сенат был упразднен. Только с помощью большинства в двенадцать голосов королю удалось добиться учреждения государственного совета, которому поручалось рассмотрение законопроектов; но этот государственный совет был упразднен в первый срок своих полномочий (1865). Королю предоставлено было право распускать палату с условием в трехмесячный срок произвести новые выборы и созвать новую палату.

С этого момента началась ожесточенная борьба за власть между политическими партиями, которые фактически представляли просто группы людей, связанных местными интересами. Разные Комундуросы, Делианисы, Делигеоргисы, Вулгарисы, Заимисы, Руфосы сменяли друг друга, падали, возвышались, проходили и исчезали, как в водовороте. Каждый из них тащил за собой свою клиентелу, смещал всех чиновников и назначал на их место своих сторонников, подобно тому, как это принято в Соединенных Штатах. С мая по декабрь 1865 года сменилось пять министерств, а с 30 октября 1863 года по 17 декабря 1866 года, т. е. в продолжение трех лет и двух месяцев, сменилось одиннадцать министерств. Армия находилась в отвратительном состоянии, казна была пуста, а внутренняя безопасность становилась все менее падежной. Коротко говоря, три державы-покровительницы наконец встревожились и начали угрожать вмешательством. Посреди этой неслыханной анархии разразилось в августе 1866 года восстание на острове Крите.

Критское восстание. На Крите, как и в большей части областей Турецкой империи, христианское большинство угнеталось мусульманским меньшинством. В 1770, затем в 1821, 1841, 1858 годах критяне пытались сбросить с себя турецкое иго, которое тем сильнее их тяготило, что опи видели, как греческие их братья от него освободились. Обнародование в 1856 году хатти-хумаюна внушило им надежды на некоторое улучшение их участи, но скоро надежды эти рушились. В 1866 году христиане выбрали комиссию, которая представила султану петицию, перечислявшую жалобы критян и желательные для них реформы. Порта ответила неопределенными обещаниями, отказалась рассмотреть жалобы и угрожала суровыми наказаниями тем, кто не подчинится воле султана и попытается устроить собрание вопреки запрещению губернатора Измаил-паши.

Тогда критяне восстали, а общее собрание в Сфакии (23 сентября) провозгласило «нерасторжимый союз Крита с его матерью Грецией»; турки были разбиты в горных ущельях и отброшены к Кандии и Канее. Порта немедленно послала на восставший остров 40 000 человек под начальством Омер-паши; попытка последнего овладеть крепостью Сфакией — этой исторической цитаделью и неприступным убежищем всех критских восстаний — закончилась неудачей. Франция, Италия, Пруссия и Россия, полагая, что эти повторные неудачи внушили султану мысль о необходимости умиротворения, вмешались и предложили послать на Крит международную комиссию, которая организовала бы управление островом; но эгоизм Англии и Австрии, не пожелавших присоединиться к этому предложению, сделали его совершенно бесполезным. Султан, понимая, что европейские державы далеко не солидарны между собой и, следовательно, ему нечего бояться, отклонил предложение упомянутых держав; впрочем, он послал великого везира Али для переговоров с инсургентами (октябрь 1867 г.), но эта попытка ни к чему не привела.

Критское восстание заставило на время умолкнуть внутренние раздоры в Греции; все боровшиеся между собой группы объединились на национальном чувстве, на желании расширить пределы своего отечества и помочь освобождению своих греческих братьев с этого большого острова. Организовались отряды волонтеров, которые доставлены были на остров с оружием и боевыми припасами, приобретенными министерством Комундуроса; на протесты Порты король уклончиво отвечал, во-первых, указанием на то, что конституция не дает ему возможности помешать вступлению греческих подданных на иностранную службу, а во-вторых — ссылкой на затруднения, созданные для греческого правительства бесконечными внутренними волнениями. И действительно, в Афинах скопилось свыше 60 000 критских беженцев, для содержания которых пришлось установить особый налог.

Но эти уловки никого не обманули. В Афинах общественное мнение с каждым днем все громче требовало объявления войны туркам. Когда султан убедился, что державы из страха перед общим конфликтом не станут оказывать Греции никакой поддержки, он послал (11 декабря 1868 г.) королю Георгу ультиматум, в котором требовал, чтобы король разогнал скопища волонтеров и закрыл свои порты для судов, доставлявших продовольствие инсургентам. Турецкий посланник был отозван из Афин, а все греческие подданные, проживавшие в Турецкой империи, были оттуда выселены. Греция уже собиралась поднять брошенную ей перчатку, когда вмешались европейские державы.

По инициативе Франции и Пруссии в Париже собралась конференция, на которую была допущена и Греция, но только с совещательным голосом; тогда греческий представитель отказался принимать участие в ее заседаниях (январь 1869 г.). Греции предложено было впредь не допускать на своей территории никаких враждебных действий против Турции; она подчинилась этому требованию. Что же касается критян, они, лишенные всякой поддержки и истощив свои силы, были раздавлены турками (январь — февраль 1869 г.).

Во всяком случае еще раньше, 10 января 1868 года, султан обнародовал фирман, настоящий органический регламент, который должен был несколько улучшить положение критян. Христиане освобождались от уплаты налога, которым они откупались от воинской повинности, до тех пор, пока мусульмане освобождались от несения этой повинности. Греческий язык признавался официальным языком наравне с турецким. Учреждены были смешанные суды, члены которых выбирались населением, а также административные советы, частью выборные и заседавшие при султанских чиновниках, начиная от каймакама и кончая генерал-губернатором. Таким образом, критяне проливали свою кровь не напрасно.

Как только закончилось критское восстание, в Греции снова начались внутренние распри. Финансы были расстроены расходами на помощь инсургентам и на военные приготовления; банды грабите лей распространились по всему королевству. В 1870 году в Марафоне разбойники захватили двух секретарей английского и итальянского посольств и пять путешественников, а затем умертвили четырех из своих пленников. Негодование, возбужденное этим преступлением, помогло Комундуросу провести ряд мер, которые дали возможность правительству покончить с анархией и подготовить восстановление порядка и внутренней безопасности.

Сербия. Александр Карагеоргиевич. Если после Крымской войны султану удалось сохранить свою власть над непосредственно подчиненными ему христианскими подданными, то с другой стороны вассальные узы, связывавшие Сербию и Молдаво-Валахские княжества с Турцией, сильно ослабели.

В Сербии после революции 1842 года князь Александр Карагеоргиевич, «избранный князем, встреченный народными приветствиями и не имевший времени разобраться в том, что происходило», держался сообразно своему темпераменту и интересам мирной политики и оставался покорным султану, своему сюзерену и покровителю. В то время как Милошу и его сыну султан в свое время пожаловал звание наследственных князей, берат, пожалованный Александру, не давал ему даже пожизненной инвеституры; таким образом, сербский князь оказался просто высоким сановником, который в любое время мог быть смещен по желанию Высокой Порты. Это было для Сербии значительным шагом назад в отношении национальной независимости.

Подобное обстоятельство не ускользнуло от внимания сербских патриотов, и князь сразу лишился популярности. С другой стороны, Александр слишком подчинялся австрийскому влиянию, что опять-таки оскорбляло национальное самолюбие сербов. В 1848 году, когда венгерские сербы из воеводства стали добиваться автономии под верховной властью австрийского дома и подняли оружие против мадьяр, князь сначала доставил им денежную помощь, а затем послал им вспомогательный корпус. Поступая таким образом, он шел навстречу стремлениям своего народа, но в то же время служил интересам Франца-Иосифа. Это с особенной ясностью обнаружилось, когда после подавления венгерской революции император пожаловал ему высшие австрийские ордена «за содействие сохранению династии и неприкосновенности империи». В то же время Александр не позволял посылать никакой помощи боснийским повстанцам, а султан, со своей стороны, наградил его за это орденом Нишани-Ифтихар и званием мушира (маршала).

Когда начался конфликт, приведший к Крымской войне, сербским министром иностранных дел был Илья Гарашанин — выдающийся человек, получивший политическое воспитание на Западе. Он понял, что Сербия, поставленная между Австрией, Россией и Турцией, ненавидимая одной и подстерегаемая обеими другими, ничего не имевшими против ее существования, но не желавшими допустить ее усиления, должна искать себе опоры на Западе и особенно во Франции. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания русского правительства, и Меншиков при исполнении своей миссии в Константинополе потребовал от князя Александра под угрозой разрыва дипломатических сношений, чтобы он в 24 часа уволил своего министра. Князь подчинился этому требованию.

Это грубое вмешательство России во внутренние дела княжества восстановило против нее сербский народ, что позволило Александру в течение всей Крымской войны сохранять строгий нейтралитет. За столь мудрую политику Сербия на Парижском конгрессе получила награду: она была освобождена от русского протектората, а ее вольности были торжественно подтверждены и поставлены под коллективную гарантию великих держав.

Удачный результат должен был бы упрочить положение князя, однако на самом деле ничего подобного не произошло. Открытое вмешательство Австрии в дела управления раздражало сербский народ, который, с другой стороны, был недоволен тем, что его держали вдали от дел: с 1842 года скупщина ни разу не была созвана. Еще сильнее сербы были возмущены тем, что князь ничего не сделал, чтобы добиться от султана полного применения хатти-шерифа 1830 года и статей, воспрещавших туркам проживать вне крепостей.

В октябре 1857 года был раскрыт заговор, в котором принимали участие председатели сената и кассационного суда. После тайного дознания заговорщики были приговорены к смертной казни. Державы не допустили привести этот приговор в исполнение. Князь благодаря вмешательству Порты, побуждаемой Францией и Россией, заменил смертную казнь каторжными работами, а затем изгнанием. Покушение на английского генерального консула, совершенное в Белграде одним турком (7 июня 1858 г.), сделало созыв скупщины необходимым; на этот раз это было не собрание тысяч сербов — нечто вроде всенародного схода, а настоящая выборная палата.

Скупщина собралась 30 ноября 1858 года, в день св. Андрея Первозванного. В подавляющем своем большинстве враждебная князю Святоандреевская скупщина (под этим названием она известна в истории Сербии) составила прежде всего список жалоб, а затем назначила комиссию из семнадцати человек, на которую возложена была «забота о спасении отечества». Комиссия первым долгом потребовала, чтобы Александр отрекся от престола; князь укрылся в цитадель, занятую турками. Скупщина провозгласила низложение Александра и на этом же заседании 23 декабря избрала сербским князем Милоша Обреновича «с правом, предоставленным ему некогда Оттоманской Портой, передать престол по наследству»; последней фразой скупщина подчеркивала свое желание поднять достоинство Сербии и сделать княжеское звание не зависящим от прихоти султана.

Милош Обренович. Милош, находившийся в то время в Бухаресте, был немедленно признан Наполеоном III и Александром II; их примеру последовала Турция. Австрия, которой угрожала потеря влияния в Белграде, проявила свое недовольство мелочной выходкой: она воспретила Дунайской компании предоставить в распоряжение князя какой-либо Пароход. Въезд Милоша в Белград (2 января 1859 г.) совершился в самой торжественной обстановке; общество забыло его деспотические приемы в прежнее время. «Единственной моей заботой отныне, — сказал Милош, — будет сделать вас счастливыми, — вас, моих единственных братьев, вас и ваших детей, которые являются также и моими детьми и которых я люблю, как моего единственного сына, наследника сербского престола, князя Михаила». Таким образом, Милош с первых же слов высказал твердое намерение восстановить принцип наследственности сербской короны, не считаясь с желаниями султана по этому поводу. Со своей стороны скупщина объявила (сентябрь 1859 г.) княжеское достоинство наследственным в роде Обреновичей и предоставила князю право усыновления на тот случай, если княжеский род угаснет. Она установила совершеннолетие князя в 18 лет и выработала условия регентства в случае несовершеннолетия князя.

Таким образом, Сербия, не дожидаясь органического регламента от своего сюзерена, сама выработала для себя законы и ограничилась тем, что предложила их султану на утверждение; последний отказал в своей ратификации. Вместо разрыва Милош ответил меморандумом 7 мая 1860 года, в котором, снова повторяя просьбу о ратификации принятых скупщиной законов, требовал точного применения хатти-шерифа 1830 года в тех пунктах, которые касались незаконного проживания турок в Сербии. Порта отклонила его требование; тогда 22 августа Милош торжественно заявил, что «никогда ни он лично, ни народ сербский не перестанут смотреть на все постановления, заключающиеся в меморандуме 7 мая, как на приобретенные и неотъемлемые права».

Этой декларацией фактически провозглашалась независимость Сербии. Через месяц, 26 сентября, Милош умер. Сын его, Михаил, принял власть «естественно, в качестве наследственного князя, в силу пожеланий сербской нации, согласно закону 1859 года». Это было равносильно открытому вызову по адресу сюзерена, который тем не менее дал Михаилу свою инвеституру.

Князь Михаил. В момент вступления на престол князю Михаилу было 37 лет. Его способности развились, и ум созрел в продолжение шестнадцати лет, проведенных в изгнании. Он посетил главные европейские города: Берлин, Лондон, Париж, проникся западными идеями и поставил себе задачей довести до конца освобождение своей страны, добиться удаления турецких войск, расположенных еще в крепостях, подготовить, наконец, и осуществить восстановление старинного Сербского королевства, вырвав из-под власти султана еще подчиненных ему сербов, т. е. боснийцев и герцеговинцев.

Восстание 1862 года могло бы доставить удобный случай для частичного осуществления этого плана, если бы Сербия оказалась подготовленной в военном отношении. Князю Михаилу пришлось ограничиться принятием некоторых мер в защиту несчастных беженцев из Боснии и Герцеговины, искавших спасения от мести турок, и изданием закона, дозволявшего им селиться в княжестве (3 7 апреля 1862 г.). В то же время Михаил провел закон об организации национальной милиции, составившей резерв для постоянной армии. Протесты Турции по этому поводу были одобрены Англией, но встретили плохой прием со стороны Франции и России, которые относились к князю Михаилу с явной симпатией.

Вопрос о крепостях. Вскоре разыгрался очень серьезный конфликт, во время которого Франция решительно приняла сторону князя Михаила. В Белграде происходили частые столкновения между мусульманами, которые оставались там вопреки договорам, и турецкими солдатами с одной стороны и коренным населением — с другой. 16 июня 186й года один турецкий сержант убил сербского ребенка у фонтана; население взялось за оружие. Началась битва, прекращенная лишь благодаря энергичному вмешательству Гарашанина и французского консула Тастю. Сербы в силу писаного соглашения позволили турецкому населению Белграда войти в цитадель. На следующий день, в 9 часов утра, — когда инцидент казался совершенно улаженным, цитадель открыла по городу огонь, осыпая его в продолжение пяти часов бомбами и ядрами.

Этот варварский поступок возмутил Европу, и Друэн де Люис предложил немедленно созвать в Константинополе конференцию; французский посланник де Мустье, поддержанный русским и итальянским посланниками, потребовал очищения все еще занятых турецкими гарнизонами укрепленных пунктов. Австрия воспротивилась этому требованию, а Англия, относившаяся к сербам с еще большей враждой, осмелилась предложить протокол, оправдывавший происшедшую бомбардировку и разрешавший будущие бомбардировки. Протокол, подписанный 8 сентября, требовал разрушения двух крепостей — Сокола и Ужицы; кроме того, турки, пролш-вавшие еще в городах, должны были выехать, оставив свое недвижимое имущество сербскому правительству за известное вознаграждение. Это было равносильно применению хатти-шерифа 1830 года, которого в свое время тщетно добивался Милош.

Но вопрос не был еще улажен окончательно; было до очевидности ясно, что сербы не успокоятся до тех пор, пока турецкие солдаты не оставят крепости. «Всякий действительный прогресс невозможен в Сербии до тех пор, — говорила скупщина в адресе князю, — пока крепости держат страну в вечном страхе». В 1867 году, в министерство Бейста, Австрия перестала противиться этой эвакуации, которой все время требовала французская дипломатия. Последние турецкие солдаты были отозваны, и единственным символом вассального подчинения Сербии осталось турецкое знамя, развевавшееся над белградской цитаделью рядом с трехцветным сербским знаменем.

Смерть князя Михаила. Между тем князь Михаил продолжал усиливать свою армию и организовывать милицию при содействии французского полковника Мондена. Признанной целью было завоевание Боснии. В Париже, в Вене и Лондоне начали с беспокойством смотреть на лихорадочную деятельность и честолюбивые стремления молодого княжества — этого «восточного Пьемонта»; были даже сделаны предостережения, которые, однако, ничего не остановили. Во избежание конфликта султан думал даже назначить князя Михаила пожизненным губернатором Боснии за уплату известной дани, но 10 июня 1868 года, во время прогулки в Оленьем парке, Михаил был умерщвлен бандой убийц, выскочивших из-за кустов. Глава заговора, вербовавший себе сторонников даже среди белградских каторжников, состоял в сношениях с князем Александром Карагеоргиевичем, но на процессе заявил, что составил свой заговор исключительно «с целью основать республику».

Смерть князя Михаила была для Сербии величайшим несчастьем, но она лишний раз доказала, что фактически княжество стало независимым. Хотя султан не признал закона 1859 года о престолонаследии, тем не менее сербским князем немедленно был провозглашен ближайший родственник Михаила, его внучатный племянник, Милан Обренович, четырнадцатилетний мальчик, воспитывавшийся тогда в парижском лицее Людовика Великого.

В правление Александра и Михаила Сербия сделала большие успехи в культурном отношении. В 1856 году основаны были школьные кассы (школьные фонды) для развития первоначального народного образования; в 1863 году были организованы средние учебные заведения (гимназии), в 1858–1865 годах введено реальное образование (реальные училища) и преобразованы высшие учебные заведения (велика школа). В 1844–1865 годах обнародованы были своды гражданский, уголовный и торговый и издан закон о судебном устройстве; в 1864 году издан закон об устройстве податной системы. В 1853 году открыта военная академия, а в 1861 году учреждено военное министерство; двумя законами (1861 и 1864 годов) была организована армия, которая при полной мобилизации состояла из 150 000 человек (в стране, насчитывавшей около миллиона жителей).

Дунайские княжества. В то время как Сербия с помощью Франции и России добивалась права на полное самоопределение, Дунайские княжества при содействии тех же двух держав осуществили свое объединение. Так как Парижским трактатом Балта-Лиманский договор был отменен, естественно возникал вопрос о реорганизации Молдавии и Валахии, поставленных под протекторат великих держав. Выполнение этой задачи было возложено на европейскую комиссию, которой помогали в ее работе два дивана, выбранные населением княжеств.

Среди европейских держав Франция, Россия и Пруссия благосклонно относились к объединению румынской нации; Франция внесла на Парижском конгрессе предложение в этом смысле, и все знали, что свободно выбранные депутаты обоих княжеств наверное потребовали бы того же. Турция, Австрия и Англия желали сохранить существовавшее положение (status quo). Англия опасалась, как бы объединенное румынское государство не сделалось опасным союзником русских против Турции. Австрия боялась, что слияние Молдавии и Валахии послужит заразительным примером для трансильванских румын; кроме того, занимая своими войсками княжества до ноября 1856 года, Австрия надеялась рано или поздно окончательно присоединить их. к своим владениям. Поэтому в июне 1857 года Англия и Австрия заключили тайный договор, имевший целью воспрепятствовать объединению Молдавии и Валахии.

Выборы, произведенные (июль 1857 г.) под надзором назначенных Портой каймакамов, оказались вследствие беззастенчивого давления крайне благоприятными для противников объединения. Франция, Россия, Пруссия и Сардиния потребовали признания этих выборов недействительными и добились от султана удовлетворения этого требования только после разрыва дипломатических сношений с Константинополем (6 августа 1857 г.).

Диваны, избранные в сентябре, потребовали объединения обоих княжеств под властью иностранного принца, введения представительного правления и объявления нового государства нейтральным. Султан распустил диваны. Но так как после свидания в Штутгарте между царем и Наполеоном III установилось тесное согласие, то оба императора потребовали созыва конференции в Париже (май — август 1858 г.). Конференция закончилась компромиссом: оба княжества сохранили отдельные представительные собрания, и каждое имело своего господаря, выбираемого собраниями из среды местных уроженцев, но зато в Фокшанах учреждались общая для обоих княжеств центральная комиссия, верховный суд и кассационный трибунал. Молдавия и Валахия получили название Соединенных княжеств.

Князь Куза. Румыния. Молдаване и валахи воспользовались этим решением для осуществления национального единства; оба дивана избрали. господарем одно и то же лицо — полковника князя Александра Кузу (январь 1859 г.). Турция, конечно, протестовала; в Париже собралась вторая конференция, и в конце концов султан «в виде исключения» дал князю эту двойную инвеституру (сентябрь 1859 г.).

Куза, однако, составил два отдельных министерства: одно в Яссах, а другое в Бухаресте; эта комедия продолжалась два года, но в мае 1861 года оба дивана высказали пожелание сойтись для совместного обсуждения вопроса о взаимных отношениях крестьян и помещиков, а по случаю годовщины революции 1848 года 40 000 человек устроили в Бухаресте манифестацию, требуя полного объединения княжеств. Порта снова уступила: в декабре она изъявила согласие на объединение обоих княжеств в законодательном и административном отношениях. Допустив для обеих провинций одного князя, она теперь допустила одно собрание и единое министерство. Тем не менее она сделала оговорку, что ограничивает свое разрешение исключительно временем правления князя Кузы; последний же в манифесте к своим народам имел право заявить, что «отныне положено основание румынской нации» (23 декабря 1861 г.).

15 февраля 1862 года оба дивана составили единое национальное собрание в Бухаресте, который сделался столицей нового княжества. Почти с самого начала возник конфликт между князем, который намеревался управлять страной по диктаторски, и большинством собрания, состоявшим из дворян, которые требовали применения конституционного режима. Собрание конспирировало, а князь подготовлял государственный переворот. Убийство председателя совета Барбо-Катаржи у самых дверей собрания на время изменило намерения большинства, которое предоставило князю на шесть месяцев диктаторские полномочия (10 июня 1862 г.).

Дело «посвященных монастырей». Международные осложнения, вызванные вопросом о посвященных монастырях, привели к почти полному примирению враждовавших сторон, объединенных патриотическим чувством. В Румынии существовало множество очень богатых монастырей; многие из них, плохо управляемые занимавшими их общинами, особыми княжескими грамотами были поставлены под надзор прославленных иноземных монастырей — Иерусалимского, Афонского и Синайского. Доходы с монастырских имуществ должны были употребляться «на благотворительные и богоугодные дела внутри страны», и только излишки должны были идти на заграничные предприятия, между тем в действительности почти все доходы румынских монастырей присваивались константинопольским патриархатом и греческими монахами.

Таким образом, по словам европейской комиссии, собравшейся в 1857 году, в руках иностранцев очутилась восьмая часть молдаво-валахской земли. Комиссия пришла к заключению, что «такое положение вещей весьма плачевно» и что греческие монахи за известную годичную ренту должны уступить румынскому правительству имущества этих посвященных монастырей. Последнее в полученных таким образом земельных владениях, подвергнутых более рациональной обработке, должно было найти необходимые средства для упорядочения своего финансового хозяйства и для улучшения участи некоторой части крестьян. До сих пор крестьяне эти были простыми арендаторами, теперь предполагалось сделать их собственниками. Но Россия, для которой греческие монахи играли роль политических агентов, высказалась против заключений комиссии, а Порта поддержала протесты царя. В 1863 году вопрос еще не получил разрешения; тогда князь Куза решил наложить секвестр на имущества посвященных монастырей, предложив выплатить греческим монахам известное вознаграждение. Последним удалось помешать благополучному исходу переговоров князя с Портой; тогда палата вотировала секуляризацию всех монастырей — как посвященных, так и других (15 декабря). Почти в то же время Франция заявила, что не допустит никаких репрессивных мер против Румынии; Порта приняла вознаграждение, предложенное греческим монахам, которые заявили, что не могут согласиться ни на экспроприацию, ни на предложенное им вознаграждение (сентябрь 1864 г.).

Князь воспользовался этим конфликтом, чтобы превратить румынскую церковь в национальную и сделать ее совершенно независимой от константинопольского вселенского патриархата. Сначала князь присвоил себе право назначать митрополитов и епархиальных епископов, а затем объявил их подсудными национальному синоду — по духовным делам, и кассационному суду — по всем другим. Первое заседание первого национального синода состоялось 13 декабря 1865 года. Таким образом, было разбито еще одно из звеньев той цепи, которая привязывала Румынию к Турции.

Государственный переворот 14 мая. Согласие, установившееся между князем и палатой по поводу посвященных монастырей, нарушилось даже раньше, чем этот вопрос был окончательно разрешен. Впервые палата вотировала порицание князю в 1863 году; составленная почти исключительно из дворян, представлявших меньшинство румынского населения, она высказывалась против всяких проектов демократических реформ, задевавших эгоистические интересы и предрассудки дворянства. Когда палата вотировала порицание министерству за то, что оно внесло аграрный законопроект, клонившийся к превращению крестьян-арендаторов в собственников, князь решился на государственный переворот, который он давно уже замышлял.

14 мая 1864 года палата была распущена, а свобода печати временно отменена; князь обнародовал избирательный закон, вводивший всеобщую подачу голосов, и дополнительный конституционный акт, которым наряду с палатой учреждался сенат. Народ, призванный высказаться по поводу этого переворота, одобрил действия князя 713 285 да против 57 нет при 70 000 воздержавшихся. Этот государственный переворот, являвшийся подражанием перевороту 2 декабря во Франции, доставил князю Кузе энергичную поддержку Наполеона III, следовательно, и одобрение Турции, а затем и всей Европы.

Протоколом 27 июня за Румынией было даже признано право изменять порядок своего внутреннего управления, не обращаясь к утверждению султана. Таким образом, Румыния, более счастливая, чем Сербия, юридически и фактически добилась неограниченной внутренней автономии, которую Сербия фактически тоже завоевала, но которая юридически ей не была предоставлена.

С этого момента князь Александр начал управлять с помощью декретов. Этим путем он осуществил самую настоятельную реформу — аграрную. Сначала крестьяне были освобождены от барщины; затем они получили в собственность те земли, которые раньше находились только в их пользовании.

С этой целью государство совершило принудительное отчуждение около двух третей помещичьей земли за известное вознаграждение и раздало эти земли 400 000 крестьянских семей, которые в течение пятнадцати лет должны были вносить выкупные платежи.

Затем князь создал законченную систему общинных и окружных советов, построенную по французскому образцу, подобно тому как и румынский свод гражданских законов, уложение о наказаниях и судебные уставы были скопированы с наполеоновских кодексов. Князь ввел суд присяжных для уголовных преступлений, установил акты гражданского состояния, объявил первоначальное образование обязательным, основал сельскохозяйственные комиции[136] и конские заводы, изменил закон о рекрутском наборе. И наконец ему удалось на очень выгодных условиях заключить заем, необходимый для уплаты обещанного вознаграждения экспроприированным монашеским общинам.

Все это было выполнено в продолжение семи месяцев. Палата, избранная в декабре и собравшаяся несколько дней спустя, утвердила все действия князя и в течение почти целого года послушно вотировала все, что от нее требовали. Но реформы, затронувшие множество частных интересов, диктаторский режим, зависть румынских бояр к князю, вышедшему из их же среды, — все это доставило Кузе массу врагов. Число недовольных еще возросло вследствие повышения налогов и финансовых скандалов, в которых оказались замешанными некоторые из приближенных князя. Произошло несколько выступлений, подавленных строгими мерами.

Князь Карл Гогенцоллерн. В ночь с 22 на 23 февраля 1866 года в Бухаресте князь, в спальню которого ворвалась группа военных заговорщиков под предводительством депутата-журналиста Розетти, принужден был подписать отречение от престола. Учреждено было временное правительство, а затем начались поиски государя; все румыны сошлись на том, что корона должна быть предложена иностранному принцу. Сначала они избрали графа Фландрского, брата бельгийского короля, но тот отказался от предложенного ему престола по настоянию Наполеона III. Россия интриговала в Молдавии против единства княжеств; поэтому необходимо было найти такого кандидата, который был бы угоден Наполеону III и благодаря которому временное объединение княжеств могло бы быть упрочено.

Выбор пал на принца Карла Гогенцоллерна, родственника Наполеона и племянника прусского короля, лейтенанта 2-го гвардейского драгунского полка прусской армии. Собравшаяся в Париже европейская конференция отвергла, вопреки желанию Франции, эту кандидатуру и заявила, что она согласна только на избрание румына. Прусский король, которого оскорбляла мысль, что Гогенцоллерн может быть вассалом султана, убеждал своего племянника подождать; но

Бисмарк посоветовал ему «сделать решительный шаг и немедленно выехать в Румынию»: нужно было, чтобы державы очутились перед «совершившимся фактом». Такое же мнение высказал и Наполеон.

22 мая принц был уже в Бухаресте. Турция начала готовиться к вооруженному вмешательству, но державы, хотя и порицавшие образ действий принца, воспротивились осуществлению турецкого плана. В конце концов султан по совету Франции признал принца Карла, который приехал (октябрь 1866 г.) в Константинополь за получением инвеституры. Объединение обоих княжеств окончательно было освящено, а княжеское достоинство сделалось наследственным.

Конституция 1866 года. Палаты выработали и приняли новую конституцию, составленную по образцу бельгийской и вводившую национальную гвардию, а также свободу собраний и печати. Законодательная власть принадлежала двум палатам: сенату, выбираемому двумя коллегиями избирателей, удовлетворявших известному цензу, и палате депутатов, выбираемой четырьмя коллегиями, в которые входили все плательщики налогов. Министры, назначенные королем, были ответственны перед парламентом. Административное устройство было организовано по французскому образцу, с сильной централизацией и с разделением страны на префектуры и супрефектуры.

Применение парламентского режима совершалось на практике не без частых министерских кризисов. Три партии ожесточенно оспаривали власть друг у друга: белая, или консервативная партия, состоявшая из крупных землевладельцев, враждебная реформам и стоявшая за союз с Россией; красная, или либеральная партия, включавшая в себя буржуазию и приверженцев союза с Германией и Австрией (понятно, что эта партия пользовалась поддержкой князя; во главе ее стоял Иоанн Братиано — «румынский Бисмарк», но скоро в рядах этой партии произошел раскол, и от нее отделилась под руководством Розетти влиятельная группа, выдвинувшая требование всеобщего избирательного права); наконец, молодая правая партия, враждебно выступившая против политики Братиано.

Братиано произвел новые выборы и с декабря 1867 года располагал прочным большинством; кроме того, он пользовался поддержкой князя, ценившего в нем его энергию.

Серьезные затруднения для румынского правительства возникли в 1868 году по вопросу о положении евреев в Молдавии, когда еврейская интернациональная пресса взволновала общественное мнение Европы в связи с незначительными происшествиями в Бакау, затем — по поводу образования болгарских повстанческих отрядов в Журжеве. Державы заподозрили, что Румыния замышляет напасть на Турцию, внимание которой было тогда отвлечено критскими и греческими делами. Принятие военного закона (13 июня), доводившего, как в Пруссии, численность армии в военное время до 150 000 человек, сделанные берлинским фирмам заказы оружия, отправка посольства в Россию с целью сближения с русским правительством — все это, по видимому, подтверждало возникшие подозрения. Турция, Австрия, Франция и Англия заняли угрожающее положение, и министерство Братиано в конце 1868 года вышло в отставку. Это послужило исходным пунктом для целого ряда новых министерских кризисов (два в 1869 году и четыре в 1870 году) и неоднократного роспуска палат. При таких условиях положение князя не могло упрочиться, и события 1870 года ввиду обнаруженных Румынией симпатий к Франции чуть было не привели к падению Карла.

Итоги. Французское влияние с 1848 по 1870 год. Если мы бросим общий взгляд на историю балканских государств за период с 1848 по 1870 год, то заметим следующие основные факты.

Прежде всего, в главном государстве Балканского полуострова, в Турции, была сделана попытка изменить традиционный религиозно-вероисповедный характер государственного устройства. Эта попытка разбилась о сопротивление турецких консерваторов и об основательное недоверие христиан. Старые учреждения были приведены в окончательное расстройство; в то лее время их не заменили новыми, рациональными, здоровыми и прочными. В результате получились административная анархия и полный финансовый беспорядок.

Второстепенные государства Балканского полуострова стремились к достижению двоякой, цели. Те из них, которые оставались вассалами Турции, как, например, Сербия и Дунайские княжества, старались все более ослабить узы вассальных отношений и превратить свою автономию в независимость. В этом они встретили полное сочувствие и деятельную поддержку со стороны французской дипломатии, благодаря чему приобрели право устраивать свои внутренние дела совершенно свободно, без постороннего контроля. Инвеститура, даваемая Портой их князьям, обратилась в простую формальность.

Кроме того, все эти мелкие княжества старались завершить свое национальное объединение, но только Молдавия и Валахия добились желаемой цели: они образовали Румынию. Убийство князя Михаила помешало объединению Сербии с Боснией, которое могло бы совершиться в той или иной форме. Европейские державы, в особенности Англия и Австрия, не допустили присоединения Крита к Греции. В этой области французская политика отличалась менее решительным характером. Теоретически она относилась благоприятно к развитию национальностей. В Крыму французские войска сражались не за Турцию, а против России. Чтобы преградить России дорогу к Средиземному морю, Наполеон III хотел поставить на место дряхлеющей Турции новые и сильные государства, объединенные в союз[137].

Так как создание объединенной Румынии не было связано с каким-либо разделом Турции, то можно было поддержать дело румынских унионистов и довести его до победного конца. Наполеон III этой возможностью воспользовался. Но по отношению к другим балканским странам дело обстояло иначе: здесь Франция столкнулась бы с Англией и Австрией, враждебно относившимися к мысли о каких бы то ни было переменах на Балканском полуострове. Со стороны Англии такое отношение объяснялось систематическим и традиционным ее противодействием французской политике; со стороны Австрии — тем, что она сама является Турцией Центральной Европы, что некоторые провинции складывавшихся балканских государств подчинены ее игу, и уверенностью, что в тот день, когда произойдет раздел Оттоманской империи, независимые сербы и румыны обернутся против Австрии.

Франция по необходимости должна была ограничиться выражением платонических симпатий и искренних пожеланий, тем более, что в ту пору, когда Сербия могла пытаться наступать, т. е. в 1867–1868 годах, власть императора склонялась к упадку и все внимание Наполеона III было поглощено заботами о надвигавшихся осложнениях на Западе. Тем не менее в период 1848–1870 годов Франция неуклонно придерживалась в балканских делах великодушной и умной политики, и в продолжение долгого времени она, по выражению румынского короля Карла, играла на Балканском полуострове «ведущую роль»[138].

ГЛАВА VII. ОБЪЕДИНЕНИЕ ИТАЛИИ. 1850–1870

I. Виктор-Эммануил. Кавур и Наполеон (1850–1859)

Состояние Италии в 1850 году. После революционного взрыва 1848 года и реакции 1849 года Италия, казалось, снова сделалась тем, чем ее хотел видеть Венский конгресс — только географическим понятием. В результате своей неспособности отстаивать соединенными силами национальную независимость и политическую свободу она, видимо, была теперь столь же далека от достижения той и другой цели, как и в 1815 году. Раздробленная и скованная, как во времена Меттерниха, она снова почти целиком подпала под власть чужеземцев.

Австрия, покорив Венецию и Милан, восстановила свое преобладание на Апеннинском полуострове; итальянские монархи по прежнему сделались ее рабами и вместе с тем тиранами своих подданных. Военный террор царил в ломбардских и венецианских провинциях, где генералы Франца-Иосифа вели себя как в завоеванной стране и не щадили ни личности, ни имущества жителей. Герцог Пармский, Карл III, и герцог Моденский, Франческо V, играли роль средневековых «подеста», которые к своему собственному народу были в такой же мере суровы, в какой пресмыкались перед венским двором. В Тоскане Леопольд II, менее обуреваемый чувством мести, чем вышеназванные государи, отменил, однако, все конституционные вольности, засадил в тюрьму или изгнал благороднейших патриотов и возобновил религиозные гонения, а для большей верности окружил себя охраной из 12 000 австрийских солдат. В королевстве Обеих Сицилии Фердинанд II («король-бомба») отменил конституцию 1848 года, восстановил привилегии и царство произвола. Полиция пользовалась неограниченной властью, множество лиц было казнено за политические преступления, галеры и тюрьмы переполнились лучшими гражданами, а народ костенел в невежестве и нищете.

В Папской (Церковной) области австрийцы занимали Романью, где папские легаты подвергали патриотов беспощадным преследованиям. За восемь лет свыше 500 человек было приговорено к смерти и казнено. В Риме присутствие французских войск (которые Луи-Наполеон не решался отозвать из боязни лишиться поддержки католической церкви) не допускало таких крайностей, но даже в этом городе правительство выказывало чрезвычайную строгость и ни на йоту не отступало от теократического абсолютизма, который со времени бегства в Гаэту сделался для Пия IX неприкосновенной догмой. Тщетно глава французского правительства, красневший при мысли, что его могут счесть соучастником такой дикой реакции, то умолял, то требовал от «св. отца» выказать побольше снисходительности, секуляризовать администрацию, преобразовать законы в современном духе и ввести некоторые свободные учреждения. Пий IX под влиянием деспотического кардинала Антонелли не соглашался ни на какие уступки или делал их чисто формально[139], оставляя за собой право назначения па все должности и окончательного решения по всем вопросам, сохранял наряду с церковными судами возмутительное и устарелое законодательство и с крайним отвращением относился ко всяким прогрессивным новшествам. Истинную симпатию Пий IX питал лишь к Австрии. Немудрено, что тот самый верховный первосвященник, которого вся Италия с энтузиазмом приветствовала в 1846 году как патриота и либерала, давно утратил всякую популярность.

Виктор-Эммануил и первые годы его царствования. Теперь итальянцы ждали свободы уже не от Рима, а от Турина. Здесь с 1849 года царствовал единственный итальянский монарх, оставшийся верным национальному делу и не восстановивший деспотического режима. После поражения при Новаре Виктор-Эммануил[140], едва вступив на шаткий престол, оставленный ему Карлом-Альбертом, начал придерживаться — как во внешних, так и во внутренних делах — самой достойной, лояльной и твердой политики. Этот молодой и мужественный король, хотя и не одаренный большим умом, скрывал под чисто солдатской грубоватостью ухваток и речи много здравого смысла и проницательности. Он прекрасно понимал, что, прикрытый с тыла Альпами и поддерживаемый Францией, которая из ненависти к Австрии должна была рано или поздно придти к нему на помощь, Пьемонт мог сделаться для итальянских патриотов центром сплочения сил и привлечь к себе все симпатии.

Для этого необходимо было, чтобы глава этого маленького государства (Пьемонта) жил в добром согласии со своим народом, соблюдал конституцию, нарушавшуюся и уничтожавшуюся остальными государями полуострова, и, наконец (и это было важнее всего), смело держал себя по отношению к Австрии. Поэтому он не решился отменить Основной статут 1848 года и уничтожить вольности, обеспечивавшие его применение. Тщетно венский двор при подписании мирного трактата 6 августа 1849 года предлагал исключить некоторые наиболее обременительные статьи, в случае если Виктор-Эммапуил согласится отменить конституцию и открыто отказаться от национальных требований, борцом за которые выступал Кар л-Альберт. Виктор-Эммануил предпочел подчиниться всем тяжким условиям победителя, лишь бы никто не мог упрекнуть его в заключении сделки с чужеземцами, и вместо того чтобы восстановить собственное знамя Сардинского королевства (Пьемонта), он гордо сохранил трехцветное итальянское знамя — символ реванша и национального освобождения.

Благодаря ему и его умному министру д'Азелио[141], Пьемонт стал убежищем для большого числа эмигрантов, бежавших из различных итальянских государств; их преданность и обещания поддерживали веру короля в будущее. Казалось, все итальянское отечество сосредоточилось до поры до времени в пределах этого маленького государства. Но все прекрасно понимали, что близок день, когда Италия раздвинет эти границы и вновь понесет свое знамя до Адриатики и Сицилии. А пока Пьемонт усиливался благодаря быстрому развитию торговли и промышленности, вооружал свои крепости, реорганизовал свою армию, с твердостью отстаивал свои права[142] и не поддавался запугиваниям даже со стороны Австрии. Он инстинктивно старался сблизиться с французским правительством, глава которого, несмотря на римскую экспедицию, сохранял неизменную симпатию к итальянскому народу и не переставал питать желание и надежду рано или поздно освободить его из-под австрийского ига.

После государственного переворота 2 декабря 1851 года Виктор-Эммануил, продолжая играть принятую на себя роль конституционного короля, не преминул выказать Луи-Наполеону известные знаки внимания, чем последний был весьма тронут[143]. А через несколько месяцев он с самой дружеской поспешностью признал его императором. Поэтому в конце 1852 года Наполеон III не поколебался обратиться к сардинскому посланнику, маркизу Вилламарине, со следующими словами: «Наступит время, когда обе наши страны станут товарищами по оружию в борьбе за благородное дело Италии». Спустя некоторое время, в феврале 1853 года, пьемонтский дипломат выслушал от императора следующее заявление: «Надо подождать, пока какая-нибудь угроза Пьемонту со стороны Австрии доставит нам благоприятный случай». А в марте того же года Наполеон III говорил Вилламарине о крупных территориальных перетасовках, которые сделают возможным возрождение итальянской национальности.

Кавур и его политика. Добрые намерения французского императора относительно Пьемонта заботливо поддерживались и ловко использовались замечательным государственным человеком, который первоначально выдвинулся в качестве сотрудника маркиза д'Азелио и которого Виктор-Эммануил по счастливому наитию пригласил 4 ноября 1852 года на пост первого министра. Этому великому политическому деятелю главным образом и выпало на долю осуществление мечты об итальянском единстве[144].

Граф Камилло-Бензо Кавур, родившийся в 1810 году в старинной дворянской семье, был сначала офицером инженерных войск, но военная служба скоро ему наскучила, и он вышел в отставку. Несколько лет подряд он путешествовал с целью самообразования, занимался сельским хозяйством и изучал политическую экономию, а в 1847 году вместе с Бальбо основал газету Возрождение (Bisorgimento). Будучи в 1849 году избран в палату депутатов, он в следующем году получил в кабинете д'Азелио портфель министра земледелия и торговли. На этом посту он заключил с несколькими государствами выгодные для Пьемонта торговые договоры и не без успеха старался развить естественные ресурсы страны и расширить ее коммерческие сношения. Сардинский парламент обязан ему тем духом дисциплины и последовательности, без которого осуществление обширных замыслов было бы невозможно. Благодаря его усилиям состоялось соглашение (connubio) правого центра, душой которого он был, и левого центра, которым руководил Ратацци, и сформировалось большинство, способное понимать своего вождя с полуслова, готовое с самоотречением работать для будущего и требовать от страны всех жертв, необходимых для осуществления широких планов, рассчитанных на долгое время. Временно устраненный от министерской должности (16 мая 1852 г.), Кавур вскоре вернулся в качестве председателя совета. С этого момента он является как бы живым воплощением судеб Италии.

Отличаясь внешним добродушием, веселым и простым нравом, уже давно доставившим ему значительную популярность, Кавур был несравненным дипломатом, умевшим с одинаковым искусством форсировать события или выжидать и подготовлять их, наступать или уступать — одинаково кстати. Присутствие духа никогда его не покидало; никто не умел с такой быстротой извлекать выгоду из встречавшихся на пути препятствий и заставлять их служить своим целям. Дерзкий и в то же время уклончивый и осторожный, в случае нужды не слишком совестливый, преданный душой и телом партии объединения, Кавур, естественно, не отличался особенной щепетильностью в выборе средств. Но следует признать, что для начала он каждый раз прибегал только к честным и законным приемам.

Сделать Пьемонт не только хорошо управляемой страной, но также богатым и хорошо вооруженным государством, способным внушить доверие своим покровителям, — такова была первоначально его главная забота. Поэтому он старался усиленно развивать сельское хозяйство, промышленность и торговлю и, не останавливаясь перед соображениями мнимой экономии, с большими издержками покрыл страну сетью железных дорог, после чего государственные доходы вскоре возросли вдвое. Вместе с тем он приводил пьемонтские крепости в оборонительное положение, наполнял арсеналы и значительно увеличил сардинскую армию, которая под командой Ламарморы вскоре сделалась если не одной из самых многочисленных, то во всяком случае одной из наилучших организованных в Европе.

Любивший свободу не менее власти, Кавур с еще большей твердостью, чем д'Азелио, отстаивал права гражданского общества против католической церкви и пе побоялся запрещением нищенствующих орденов (1865) открыто задеть римскую курию. Это энергичное поведение по отношению к «св. престолу» было с тем большим сочувствием встречено итальянцами, что в это самое время австрийское правительство, казалось, целиком становилось вассалом «св. престола» и собиралось заключить конкордат 1855 года, который представлял собой полную капитуляцию светской власти перед духовной.

С другой стороны, Кавур благоразумно воздерживался от поддержки революционной партии, которая, подстрекаемая лондонскими эмигрантами (Маццини и другими), продолжала по временам прибегать к насильственным средствам вроде восстаний или террористических актов[145]. Он хотел убедить европейских монархов, и в особенности императора французов, что его политика направлена не к ниспровержению тронов, а, напротив, к их укреплению, ибо она дает ему возможность сдерживать революционное движение и руководить им.

Роль Пьемонта во время Крымской войны. Австрия, которая хорошо понимала, к чему стремится Кавур, начала угрожать ему, но не в состоянии была его запугать. Покровительство, которое ломбардские эмигранты находили в Пьемонте, привело в 1853 году к разрыву дипломатических сношений между венским и туринским дворами. Но Кавура этот инцидент смущал тем менее, что в это самое время он замыслил обеспечить Пьемонту покровительство двух величайших держав на случай конфликта с Австрией. Франция и Англия готовились тогда начать большую войну с Россией для защиты Турции. Если австрийский император примкнет к ним (несмотря на важную услугу, оказанную ему царем Николаем в 1849 году), то Виктор-Эммануил, по мысли Кавура, должен будет последовать его примеру, в надежде, что Франц-Иосиф, завладев обширными и богатыми территориями на востоке, согласится уступить сардинскому королю Ломбардо-Венецианскую область; если же австрийский император не пожелает ввязываться в войну, то предложение услуг со стороны Пьемонта будет еще приятнее западным державам и впоследствии будет вознаграждено с тем большей щедростью, чем меньше оснований будет у этих держав быть довольными Австрией.

Известно, что Франция и Англия, открывшие (в апреле 1854 г.) военные действия против России, не были поддержаны венским двором, двуличная и коварная политика которого принудила союзные армии оставить Дунайские княжества и перейти в Крым, где они в продолжение целого года истощали свои силы осадой Севастополя[146]. После долгих и бесплодных переговоров союзники, видя, что Австрия их дурачит, решили воспользоваться предложением Сардинии.

В ноябре 1854 года поверенный Наполеона III, Персиньи, отправился в Турин, где без труда договорился с Кавуром, который только и ждал случая вступить в союз с западными державами. Министр Виктора-Эммануила понимал, что, оказывая этим державам помощь в Крыму, Сардиния (Пьемонт) получает таким образом право на участие в конгрессе, который будет созван по окончании войны, что на этом конгрессе ей представится повод поставить перед всей Европой итальянский вопрос и что Англия и Франция окажут ей поддержку, а Россия, счастливая возможностью наказать Австрию за неблагодарность, возражать не станет. Что касается Пруссии, то не подлежало никакому сомнению, что от нее Австрии нечего ждать какой-либо помощи.

Как бы то ни было, союз был заключен 26 января 1855 года. Имея в виду впоследствии потребовать возможно более высокую плату за свои услуги, Сардиния пожелала вступить в коалицию не в качестве простого наемника союзных держав (как предполагала Англия), а как контрагент, равноправный с другими договаривающимися сторонами, за свой страх и риск. В виду этого она предложила выставить вспомогательный корпус численностью в 15 000 человек, который должен был остаться под командой пьемонтского генерала, и согласилась принять предоставленную ей Англией субсидию для содержания этой маленькой армии не иначе, как в качестве займа. Можно сказать, что из этого договора родилось объединение Италии.

Пьемонтский парламент понял все патриотическое значение этого союза и присоединился к смелой политике Кавура без особого сопротивления. Вскоре после того (в апреле 1855 г.) войска под начальством генерала Ламарморы отправились на восток. Они сражались там очень хорошо, особенно в битве при Черной речке (16 августа), и содействовали удачному окончанию войны.

Поэтому, когда Австрия, опасаясь, чтобы Наполеон III назло ей не возбудил революционного движения в Италии, побудила наконец своими угрозами Россию положить оружие, то она уже не могла воспрепятствовать появлению Пьемонта на Парижском конгрессе. В июле 1855 года Наполеон III объявил о своем намерении привлечь Сардинию (Пьемонт) к участию как в опасностях, так и в выгодах войны: «Опасности, почести, выгоды, — сказал он, — все должно быть разделено поровну». Вскоре после этого Виктор-Эммануил и Кавур были приняты как в Париже, так и в Лондоне с подчеркнутой благосклонностью, и «коронованный карбонарий» попросил их изложить, что он может сделать для Италии (ноябрь— декабрь 1855 г.).

Кавур на Парижском конгрессе. На конгрессе, открывшемся в феврале 1856 года, Сардиния заняла место, совершенно не соответствовавшее ее действительному значению. Целый ряд затруднений был улажен благодаря посредничеству Кавура, что значительно увеличило его собственный престиж, а следовательно и престиж его страны. Под конец все державы, за исключением Австрии, начали оказывать ему знаки внимания[147]. Ни для кого не было тайной, что стремления Пьемонта встречают поддержку со стороны Наполеона III. Поэтому никто не удивился, когда после подписания Парижского трактата председатель конгресса Валевский, министр французского императора, основываясь на врученной ему 27 марта Кавуром ноте о печальном положении Италии, счел нужным обратить внимание высокого собрания на ненормальное и прискорбное положение Церковной области. По его словам, для папы наступила пора отказаться от присутствия в его владениях австрийских и французских войск, а для этого он должен упрочить свою власть с помощью хороших учреждений. Переходя затем к обзору положения в остальных государствах полуострова, Валевский заявил, что в некоторых из них, особенно же в королевстве Обеих Сицилии, крайности абсолютистской реакции и господствующий там неслыханный произвол с роковой неизбежностью подготовляют новые революционные вспышки. Итак, представленные на конгрессе державы должны обратиться с предостережением к тем монархам, которые, как, например, неаполитанский король, злоупотребляют репрессиями по отношению к людям «заблудшим, но не развращенным».

Эти предложения, поддержанные Кавуром, вызвали, как и следовало ожидать, резкий протест Австрии, так что конгресс не решился вынести по этому вопросу никакого постановления. Но Валевский, подводя итог прениям, мог констатировать, что австрийские делегаты не возражали против необходимости вывести иностранные войска из папских владений, если только эта операция не будет угрожать никакой опасностью «св. престолу», и что большинство уполномоченных признало важное значение гуманных мероприятий, которые следовало бы провести правительствам Апеннинского полуострова и, в особенности, королевству Обеих Сицилии (8 апреля 1856 г.).

Вскоре после этого, когда конгресс приходил уже к концу (16 апреля), Кавур обратился к парижскому кабинету с весьма энергичной нотой, в которой определенно ставил на очередь итальянский вопрос и доказывал, что Европа без риска для собственного спокойствия не может дольше его игнорировать. Положение дел на полуострове, говорил он, серьезнее, чем когда-либо, вследствие разгула политической реакции и присутствия иностранных войск. Главная ответственность за все беды падает на Австрию. Поскольку эта держава всячески мешает лечению болезни, в близком будущем несомненно предстоит новая вспышка революционного брожения к югу от Альп. Венский двор нарушил равновесие, установленное в Италии трактатами 1815 года; он угрожает Пьемонту, побуждает его предпринимать разорительные вооружения и в любой момент способен принудить его к «крайним мерам». Пьемонт оказался единственным государством в Италии, которое сумело сдержать революционное движение и вместе с тем сохранить национальную независимость. Если бы он пал, всемогущество Австрии на Апеннинском полуострове не встречало бы больше никаких препятствий.