Помоги проекту - поделись книгой:
Султан отозвал Омер-пашу из Бухареста и весной 1850 года послал его в Боснию; тогда русские агенты, воспользовавшись невыносимыми страданиями болгарской райи, подняли ее против мучителей болгарского народа — спахий. Их неизбежное поражение должно было доставить русскому царю предлог для вмешательства. Несчастные крестьяне, вооруженные большей частью косами и окованными железом дубинами, не могли устоять против турок. Началась дикая расправа, по она была столь быстро остановлена внезапным возвращением Омер-паши, что русские не успели вмешаться.
Омер-паша, назначенный генерал-губернатором Европейской Турции, даровал полную амнистию писургентам и воспользовался обстоятельствами для того, чтобы принудить болгарских спахий к признанию реформ (танзимата); к этому же он принудил и боснийских беков, против которых поспешил возобновить кампанию. Обещанные танзиматом вольности быстро успокоили райю, которая начала даже помогать турецким солдатам преследовать взбунтовавшихся беков. В целях успления турецкого могущества Омер-паша сам поспешил применить наиболее важные постановления танзимата; он обложил беков налогами наравне с райей[119] и начал набирать рекрутов среди христиан, как и среди мусульман; эта система дала ему часть лучших сил той армии, которой вскоре суждено было остановить движение русских войск у подошвы Балкан.
Россия и Турция. Быстрое подавление боснийского и болгарского восстаний, энергичный отказ султана выдать царю и австрийскому императору венгерских эмигрантов, тот факт, что султан принудил даже египетского вице-короля применить танзимат (май 1852 г.), — все это показывало, что турки начинают снова собираться с силами. Николай I не мог остаться к этому равнодушным. С момента своего вступления на престол он выжидал удобного случая, чтобы силой (как во время заключения Адрианопольского договора) или дипломатическим путем (как во время заключения конвенции в Ункяр-Искелеси) завладеть наследством «больного человека»[120]. А так как реформы Абдул-Меджида и энергия Решид-паши, изменяя условия существования «больного», могли вернуть его к жизни, необходимо было ускорить события. Урегулирование конфликта, возникшего в 1851 году между Россией и Францией по поводу обладания «святыми местами», доставило Николаю предлог для разрыва с Турцией.
Вопрос о «святых местах». Двенадцативековая традиция[121], подтвержденная многочисленными фирманами, обеспечивала католикам, или «латинянам», состоявшим под покровительством Франции, охрану «святых мест» в Иерусалиме и Вифлееме. Эта привилегия с незапамятных времен возбуждала зависть армян и греков, неоднократно пытавшихся оспаривать это право у католиков. В 1757 году им удалось захватить некоторые святыни; несмотря на протесты и требования Франции, этот инцидент не был улажен еще в 1789 году. А так как революционные правительства и империя совершенно не интересовались этим вопросом, то в 1808 году греки, при решительной поддержке православных русских, окончательно отняли у католиков обладание «святыми местами».
Политика Наполеона III. Реставрация и Июльская монархия не пытались добиться от султана перемены в положении дел, хотя этот вопрос имел важное значение для французского престижа и влияния на Востоке. Но все изменилось с того момента, как Наполеон III сделался президентом; он не намерен был допускать какого бы то ни было отступления от исторических прав Франции, особенно, если это отступление могло пойти на пользу царю Николаю. С другой стороны, он нуждался в духовенстве для успехов своей внутренней политики, а выступая защитником католических интересов в «Святой Земле», он привлекал к себе симпатии духовенства. Наконец, в конфликте на Востоке, где интересы Австрии и России были в силу обстоятельств противоположны, он, по-видимому, усматривал вернейшее средство поссорить обе эти державы и изолировать Австрию на случай итальянской войны, о которой он уже тогда помышлял.
В мае 1851 года французский посол маркиз де Лавалетт потребовал от Высокой Порты предоставления латинянам: в Иерусалиме — гробницы и купола святого гроба в церкви того же имени, а также совместного с православными владения «камнем преткновения»; на Голгофе — гробниц франкских королей и совместного владения голгофским алтарем; Гефсиманской церкви и гробницы пресвятой девы; верхней Вифлеемской церкви с примыкающими к ней садами и кладбищами. Султан признал основательность французских требований, но ввиду протестов со стороны России сохранил существовавшее положение (status quo).
Тогда в Константинополе начался между Францией и Россией настоящий поединок, который принял особенно резкий характер вследствие поведения Николая по отношению к Наполеону после восстановления империи. Усматривая в этой реставрации вопиющее нарушение трактатов 1815 года, раздраженный тем, что новый император ссылается на плебисциты и революционный принцип народного верховенства, царь хотел, чтобы старые монархии отказались признать Наполеона III или по крайней мере держали его на почтительном расстоянии. Но он сам должен был признать Наполеона III в начале января 1853 года; он сделал это с величайшей неохотой и вместо традиционного эпитета «брат» употребил в своем письме выражение «добрый друг»; объяснения русского посланника еще сильнее подчеркнули оскорбительный характер царского намерения[122].
Проекты Николая и Англии. Император, глубоко оскорбленный этими приемами Николая, естественно, меньше чем когда-либо расположен был сделать какие бы то ни было уступки царским претензиям в Палестине. С другой стороны, Николай, ободряемый робостью султана, счел нужным действовать смело и предпринять решительный шаг. Если бы ему удалось осуществить свой план, он сразу вернул бы себе то привилегированное положение, которое одно время было ему обеспечено договором в Упкяр-Искелеси, и действительно установил бы русский протекторат над Турцией; в случае же неудачи он получил бы столь давно ожидаемый предлог для объявления войны Турции. Но при этом Николай совершил ошибку, преждевременно раскрыв британскому правительству план, осуществление которого, как он полагал, было бы трудным без согласия и содействия Англии.
Во время одного бала, происходившего в Петербурге 9 января 1853 года, царь в разговоре с английским посланником сэром Гамильтоном Сеймуром высказал свое удовольствие по поводу дружественных отношений между русским и английским правительствами. «Когда мы действуем согласно, — сказал Николай, — я совершенно равнодушно отношусь к Западной Европе: то, что делают или думают другие, имеет мало значения». А через пять дней он пригласил к себе посланника и повел речь о турецком вопросе. Турция, по его словам, впала «в состояние такой дряхлости», что этот «больной человек» может внезапно умереть и «остаться на руках» у держав. Царь полагал, что было бы неблагоразумно «довести дело до такого сюрприза», не выработав заранее «какой-нибудь системы» и не установив «предварительного соглашения». «Я хочу поговорить с вами как с другом и джентльменом, — прибавил царь. — Если мне удастся столковаться с Англией по этому вопросу, остальное мне не важно: я решительно не интересуюсь мнением и действиями других». При этом он напомнил, что во время своей поездки в Лондон в 1844 году он уже пытался войти по этому поводу в предварительное соглашение с английским правительством.
Впрочем, Николай на этот раз не стал входить в подробности своего проекта; окончательно он раскрыл свои карты при третьей беседе, 21 февраля. По словам императора, он не унаследовал «тех мечтаний, которыми любила тешиться императрица Екатерина»; он не хочет «постоянной оккупации Константинополя русскими», но он не хочет также, чтобы Константинополь был занят англичанами, французами или какой-либо другой великой державой. Он не намерен допустить восстановления Византийской империи или территориального расширения Греции, способного превратить ее в «сильное государство». Еще меньше он потерпит раздел Турции на мелкие республики, которые «послужили бы готовым убежищем для революционеров». Дунайские княжества сохраняют свою независимость под покровительством России. «Аналогичное устройство получают Сербия и Болгария». «Что касается Египта, — продолжал Николай, — я прекрасно понимаю важное значение этой территории для Англии… Если в случае падения и раздела Оттоманской империи вы завладеете Египтом, я не стану делать против этого никаких возражений. То же самое я могу сказать относительно Крита; этот остров вам подходит, и я не вижу, почему бы он не мог войти в состав английских владений». Разговор закончился следующими словами: «Предложите вашему правительству высказать свое мнение по этому вопросу. Я прошу от него не обязательств или формальной конвенции, а свободного обмена мнениями и слова джентльмена. Между нами этого довольно».
Эти заявления вызвали в Лондоне живейшее волнение. Напрасно царь уверял, что «для него не имеет никакого смысла стремиться к дальнейшему расширению своей территории» и что расширение пределов его «и без того обширной» империи угрожало бы только опасностью; напрасно настаивал он, что желает только «продлить существование больного». Если некоторые министры, как Эбердин, делали вид, что придают весьма важное значение этому последнему заявлению, то другие, вместе с сэром Гамильтоном Сеймуром, полагали, что «государь, который с таким упорством настаивал на неминуемом падении соседнего государства, в душе твердо решил, что наступила пора не дожидаться его разложения, а ускорить его».
Миссия князя Меншикова в Константинополе. Не меньшее беспокойство вызывала поездка в Константинополь чрезвычайного посла, миссия которого была объяснена царем сэру Гамильтону Сеймуру в следующих неопределенных выражениях: «Вы видите, как я действую по отношению к султану. Этот господин нарушает свое слово и ведет себя со мною самым невозможным образом; однако я довольствуюсь тем, что отправляю в Константинополь посла, который должен потребовать удовлетворения». Но высокое положение лица, облеченного этой миссией, — бывшего морского министра и финляндского генерал-губернатора, адмирала князя Меншикова— заставило предполагать, что дело идет не о простой «демонстрации»; этого не думали и во Франции, где еще ничего не знали о тайных замыслах царя, но где с величайшим вниманием следили за всеми его ходами и за движениями русских войск на Пруте. Наполеон III и его министр Друэн де Люис были убеждены, что момент кризиса близок. И скоро поведение Меншикова в Константинополе подтвердило их опасения.
Прибыв 28 февраля в турецкую столицу, русский посол сразу повел себя вызывающим образом, отказавшись сделать традиционный визит министру иностранных дел Фуад-эфенди — «лживому» субъекту, с которым он не мог вступить ни в какие переговоры. Таким образом, он принудил турецкого министра выйти в отставку. Через пятнадцать дней Меншиков объявил о своей миссии; он открыто потребовал окончательного решения вопроса о «святых местах» — вопроса, в котором он мог опасаться противодействия только со стороны Франции. Затем под величайшим секретом и в форме ультиматума он потребовал, чтобы турецкое правительство подписало тайный договор, по которому России обеспечивался действительный протекторат над всем православным населением Турецкой империи. Если бы это предложение было принято, царь получил бы право непрерывно вмешиваться в турецкие дела. Зато он предлагал Турции оборонительный и наступательный союз, который должен был обеспечить султана от возможного нападения со стороны Франции. Меншиков требовал от турецкого правительства полного молчания, потому что если бы предложения России сделались известны, они должны были бы вызвать сопротивление и Франции, и Англии, и большинства остальных держав. Но английский посланник, лорд Стретфорд Радклифф, заставил Меншикова полностью раскрыть карты.
Решив будто бы помочь Меншикову в вопросе о «святых местах», английский посол, по соглашению с французским представителем, действовал так искусно, что 4 мая дело было улажено к полному удовлетворению всех трех- заинтересованных сторон (султана, царя и императора), и Меншикову не оставалось иного исхода, как или удалиться, или публично высказать действительную цель своего посольства. Он избрал последний выход. 5 мая он потребовал от султана дать в пятидневный срок «ненарушимые гарантии на будущее время в форме торжественного обязательства, имеющего силу договора». 10 мая турецкие министры, поддерживаемые французским и английским послами, ответили, что султан «будет покровительствовать православной вере и уважать ее привилегии», но что он не может заключить с Россией никакого договора, способного «скомпрометировать основные принципы его независимости и верховной власти». 18 мая Меншиков заявил, что миссия его кончена. «Отказ Турции дать гарантии православной вере, — сказал он, — создает для императорского правительства необходимость отныне искать этих гарантий в собственной силе». 21 мая русский посол покинул Константинополь.
Разрыв царя с Турцией. Царь немедленно приказал своим войскам вступить в. Дунайские княжества; он чувствовал — по его словам — на своей щеке следы пяти пальцев султана. Однако нота канцлера Нессельроде 31 мая объясняла, что движение русских войск не означает открытия военных действий; дело идет только о получении известных «материальных гарантий», чтобы склонить «султана к более справедливым чувствам» и добиться «моральной уверенности». Однако английское правительство решило, что наступил момент для принятия предохранительных мер, и 2 июня стоявший в Мальте английский флот присоединился к французской эскадре, которая с марта стояла у Саламина, а 13 июня пришла в Безику, у входа в Дарданелы. Посланникам обеих держав дано было разрешение призвать эскадры в Константинополь для защиты султана.
Военные действия начались почти на пять месяцев позднее. Турция не была готова, царь был приведен в замешательство неожиданным для него сближением Франции с Англией. Если Пальмерстон склонялся к активной политике, то руководящий министр, лорд Эбердин, стоял за мир; Наполеон, удовлетворенный изолированным положением Николая, не хотел рисковать, ускоряя события, и таким образом возбудить недоверие, которое он всегда чувствовал вокруг себя. Он предложил передать данный спор на разрешение пяти держав, подписавших договор 1841 года.
Австрийский император, которого связывало с царем воспоминание об услугах, оказанных ему русской армией при подавлении венгерской революции, но который в то же время боялся всякого нарушения равновесия на Востоке, охотно примкнул к этому проекту; казалось, что и царь на него соглашается. К концу июля собравшиеся в Вене посланники выработали примирительную ноту, которая удовлетворила царя, так как была составлена в весьма неопределенных выражениях, но которую отверг султан — именно потому, что он, наоборот, желал вполне определенных формулировок.
Пока велись эти переговоры, пробудился мусульманский фанатизм, раздраженный изданием в России манифеста, которым Николай призывал к крестовому походу против турок. Улемы требовали, чтобы султан объявил царю войну или отрекся от престола; 25 сентября совет, состоявший из 163 лиц, предложил султану открыть военные действия; 8 октября Омер-паша обратился к князю Горчакову с требованием очистить в пятнадцатидневный срок княжества; 23 октября на Дунае начались военные действия.
Война. Англо-французское вмешательство. В тот же день английская и французская эскадры вошли в Босфор. Однако вооруженное вмешательство обеих западных держав окончательно определилось только после разгрома турок 30 ноября, когда двенадцать турецких кораблей, атакованных на Синоп-ском рейде вице-адмиралом Нахимовым, были потоплены после трехчасового боя. Тогда соединенный англо-французский флот вошел в Черное море с приказом прекратить в нем плавание каких бы то ни было русских судов. «Мы сохраним Черное море в качестве залога до эвакуации княжеств и восстановления мира», писал Друэн де Люис.
Дипломатические сношения были прерваны 4 февраля 1854 года. На личное письмо Наполеона III, предлагавшего заключение немедленного перемирия России с Турцией с одновременной эвакуацией княжеств и Черного моря, Николай ответил 8 февраля отказом и заявил, что «Россия сумеет в 1854 году показать себя такой же, какой она была в 1812 году». 27 февраля лондонский и парижский кабинеты потребовали удаления русских войск из Дунайских княжеств не позднее 30 апреля; 18 марта Нессельроде ответил, что император не считает нужным отвечать на это требование, а 27 марта во французском и английском парламентах официально было объявлено о начале войны.
Константинопольский и лондонский трактаты. Венский протокол. 12 марта Англия и Франция подписали в Константинополе союзный договор с Турцией. Обе державы обязались защищать ее оружием вплоть до заключения мира, гарантирующего независимость Оттоманской империи и права султана; с своей стороны, Порта брала на себя обязательство преобразовать учреждения империи в смысле обеспечения всем турецким подданным без различия религии полного равенства перед законом и судом, допуска ко всем должностям и равномерного распределения налогов.
10 апреля Англия и Франция заключили в Лондоне договор, по которому они обязались не вступать в сепаратные переговоры с Россией, не добиваться в этой войне никаких отдельных выгод и удержать от необдуманных поступков греков, подготовлявших восстание в Акарнании, Фессалии и Македонии.
Накануне представители Франции, Англии, Австрии и Пруссии подписали в Вене очень важный протокол, который Определял основные принципы и условия sine qua nоn[123] будущих переговоров, а именно: неприкосновенность Оттоманской империи, эвакуация княжеств, независимость султана, который должен был собственной властью даровать необходимые вольности и привилегии своим христианским подданным. Державы обязались действовать солидарно в деле разрешения выдвинутых вопросов и не заключать с Россией никаких отдельных договоров, условия которых не были бы предварительно установлены по взаимному соглашению. Этот протокол имел важное моральное значение; он констатировал и подтверждал изолированное положение России и, успокоив союзников относительно намерений Центральной Европы, позволил им употребить все свои силы на ведение войны, которая ввиду отдаленности театра военных действий сопряжена была с величайшими трудностями.
Характер войны. С военной точки зрения Крымскую войну следует признать одной из самых своеобразных и тяжелых, войн. Воюющие государства расположены были на двух противоположных концах Европы; не имея точек соприкосновения, они могли сообщаться друг с другом только морем, так что англо-французская армия должна была снабжаться боевыми припасами И продовольствием из пунктов, отстоявших от нее более чем на 4000 километров. Транспорты — большей частью парусные — должны были употреблять не меньше двенадцати дней, а часто и месяц, на переход из Марселя в Галлиполи, откуда в Севастополь приходилось идти еще от шести до семи дней. Снабжение русской армии связано было почти с такими же трудностями вследствие огромных расстояний, несовершенства путей сообщения, отсутствия дорог или дурного их качества.
С другой стороны, союзники не имели заранее выработанного и согласованного плана действий, так что проекты английского и французского штабов сильно разнились между собой. Первоначальной целью союзников было остановить движение русских войск на Дунае; затем, когда последние очистили княжества, Наполеон начал подумывать о войне на суше, а англичанам хотелось произвести высадку в Крыму и разрушить морской арсенал в Севастополе. Когда крымская экспедиция была наконец решена, возникли разногласия по поводу того, каким образом вести кампанию на полуострове. По соображениям национального самолюбия за все время войны у союзных войск не было общего командования; три армии имели три отдельных генеральных штаба, которые составляли планы, вели между собой переговоры, обменивались нотами, посылали друг другу меморандумы, подписывали протоколы и подготовляли каждую военную операцию так, как дипломаты вырабатывают мирный трактат. Кроме того, в каждой армии командующие менялись: во главе французской армии последовательно стояли Сент-Арно, Канробер и Пелисье, — во главе английской — Раглан и Симпсон; при этом каждый из них имел свой собственный план, который приходилось приспособлять к положению, унаследованному от предшественника. Положение еще более осложнялось вмешательством правительств, глав государств и министров, которые претендовали не только на общий контроль, но и на руководство военными действиями; они нагромождали один проект на другой и пытались — впрочем, тщетно — навязать генералам стратегические планы, которые (как, например, план, принадлежавший Наполеону III и относившийся к главной кампании) казались наиболее логичными и наиболее отвечающими истинным принципам великой войны; но эти планы возникали слишком поздно, когда военные операции уже развертывались. Но как бы твердо ни решались генералы не прерывать раз начатых операций, они не могли совершенно игнорировать инструкций своих государей; приходилось соблюдать внешние приличия, лукавить, лавировать, стараться выиграть время, т. е. терять его. Прибавьте к этому необычайно суровую зиму, в январе 1855 года уложившую в госпиталь 9000 человек — восьмую часть наличного состава французской армии, болезни — холеру, цингу, тиф, а в особенности — противника, одаренного редчайшими военными качествами, бесстрашного, упорного, не впадавшего в уныние, напротив, после каждого поражения бросавшегося в бой с возросшей энергией.
Сент-Арно и Раглан. Первые французские войска покинули Марсель 18 марта под командованием Канробера и отправились в Галлиполи, чтобы подготовить там квартиры для главных сил. Восточная. армия (таково было официальное название экспедиционного корпуса) первоначально должна была состоять из четырех дивизий, в том числе одной резервной, т. е. приблизительно из 30 000 человек. Англичане предполагали послать 25 000 человек. Главное командование всеми военными силами принадлежало маршалу Сент-Арно и лорду Раглану. Первый был еще молодой, блестящий африканский солдат, прославившийся завоеванием Малой Кабилии и сыгравший выдающуюся роль в декабрьском государственном перевороте; это был весьма деятельный генерал, способный из-за честолюбия и стремления к славе вести кампанию смело и решительно и отличавшийся в то же время крайним прямодушием, что давало ему возможность поддерживать хорошие отношения со своим английским коллегой. Лорду Раглану было в то время шестьдесят шесть лет; ветеран португальской и испанской войн, раненный еще в битве при Ватерлоо, несколько медлительный, холодный, резкий и подозрительный, он ревниво относился к своей власти и хотел быть вполне самостоятельным в своих действиях.
Силистрия, Добруджа, Бомарзунд. Когда генералы прибыли в Константинополь, русская армия, задержанная на некоторое время действиями Омер-паши в, княжествах, перешла в наступление и 23 марта переправилась через Дунай. 14 апреля русские начали осаду Силистрии. После совещания в Варне с Омер-пашой, Сент-Арно и Раглан решили немедленно открыть военные действия (10 мая). Однако когда пришлось перейти к делу, оказалось, что в Галлиполи ничего не подготовлено; войска, спешно отправленные на пароходах, испытывали недостаток в самых необходимых вещах, посланных на парусных судах. «У нас нет ни хлеба, ни сапог, ни котлов, ни манерок», писал Сент-Арно, объявлявший, что он располагает упряжкой только для двадцати четырех орудий. Сначала пришлось ограничиться отправкой в Варну одной английской дивизии и одной французской бригады.
Когда союзники получили наконец возможность действовать, русские после шести бесплодных штурмов 23 июля уже сняли осаду в Силистрии — не столько вследствие сосредоточения в Варне 30 000 французов и 20 000 англичан, сколько ввиду явно враждебного положения, занятого Австрией. 2 июня Австрия потребовала от царя эвакуации княжеств и сосредоточила значительные силы в Трансильвании; вместе с тем Австрия 14 июня подписала с Турцией конвенцию, разрешавшую ей впредь до заключения мира занять своими войсками Валахию и Молдавию. С этого момента военные действия на Дунае потеряли всякий смысл. Единственная совершавшаяся здесь операция состояла в разведках в Добрудже и стычках с казаками; во время этого похода среди дивизии Канробера начала свирепствовать холера, которая в двадцать дней унесла 1900 человек.
Серьезные столкновения произошли в других местах. 21 апреля на Черном море англо-французская эскадра бомбардировала и разрушила одесский порт[124] стараясь не повредить самого города. На Балтийском море английский флот бомбардировал Бомарзунд — крепость на Аландских островах, которая 16 августа была взята французским корпусом, состоявшим под начальством Барагэ д'Иллье.
Крымская экспедиция. После того как отступление русской армии поставило вне всякой опасности Константинополь и Европейскую Турцию, возник вопрос: что должна предпринять союзная армия, сосредоточенная в Варне? Каким образом принудить царя подписать мир на условиях, установленных венским протоколом? Австрийцы, объявляя о своем намерении занять Валахию, выразили желание совершить эту операцию совместно с французской армией; таким образом, в перспективе вырисовывалась кампания на Пруте, и эта идея улыбалась Наполеону. Но лондонский кабинет 29 июня послал лорду Раглану приказ приготовиться к отплытию и предложил французскому правительству экспедицию в Крым.
Севастополь. На юго-западной оконечности полуострова, в его горной части, в центре скалистого плато, известного под названием Херсонесского, море врезается в материк глубокой бухтой, носящей название Северной. На южной ее стороне открывается перпендикулярно более узкая и короткая Южная бухта; обе они вместе образуют нечто вроде буквы Т! Здесь русские устроили сильный морской арсенал. Арсенал в собственном смысле слова был расположен на востоке, в части, называвшейся Корабельной бухтой; на западе простирался город. После того как союзные эскадры прошли через Босфор, в Севастопольской бухте укрылся весь русский военный Черноморский флот, состоявший из 14 линейных кораблей, 7 фрегатов и 11 паровых судов меньшего размера. Это была сила, которая в один прекрасный день могла захватить Константинополь; англичане хотели этот флот уничтожить, а для того чтобы сделать невозможным его восстановление, разрушить и самый Севастополь.
С другой стороны, оккупация Крыма несомненно способна была принудить царя к заключению мира и во всяком случае давала союзникам в руки важный залог к моменту открытия переговоров. Англичане полагали, что этот план может быть осуществлен очень быстро. Французы не разделяли их иллюзий. «Россия допустит оккупацию Крыма только после самого упорного сопротивления и самых крупных жертв, — писал маршал Вальян к Сент-Арно. — Поэтому мы должны быть готовы ко всему и не питать никаких иллюзий насчет тех жертв, которые нам самим придется принести». Несмотря на эту совершенно верную оценку предстоявших затруднений, экспедиция была решена.
Экспедиционный корпус. Начались обширные приготовления. Англичане отправили пять пехотных дивизий, одну кавалерийскую, девять полевых батарей, осадный парк — в общем 21 500 человек; французы послали 30 000 человек, разделенных на четыре дивизии (пятая дивизия вместе с кавалерийской дивизией осталась в Варне), двенадцать полевых батарей и шестьдесят пять осадных орудий. Кроме того, имелась турецкая дивизия из 6000 человек. Армия везла с собой 13 000 туров, 24 000 фашин, 180 000 мешков для земли, продовольствие и фураж на 45 дней. Союзный флот, находившийся под начальством вице-адмиралов Гамелена и Брюа, Дёндаса и Лайонса, состоял из 89 военных судов и 267 транспортов, в общем из 356 паровых и парусных судов. 7 сентября эскадра снялась с якоря.
Высадка. Сражение при Альме. В июле Канробер произвел рекогносцировку крымского побережья и наметил пункты для высадки. Чтобы избежать похода через неровную и лишенную дорог-область, решено было высадить войско в низменной части Крыма, севернее Севастополя и несколько ниже Евпатории, которая 13 сентября сдалась по первому же требованию, 14 сентября началась высадка на широком песчаном берегу;, русские не мешали этой операции. 19-го союзные войска, двинулись к Севастополю,
Высадка союзников была для русских до известной степени неожиданностью. Несмотря на нескромность английской прессы, а быть может, именно благодаря этой нескромности, русские совершенно не предполагали, что враг нападет на Севастополь; они думали, что целью его стремлений является Одесса. Таким образом, в Бессарабии было сосредоточено 180 000 человек, между Одессой и Николаевом — 32 000, в Крыму же — только 51 000 солдат под начальством князя Меншикова. Русские полагали, что если и произойдет нападение в Крыму, то разве в форме бомбардировки с моря, а со стороны моря крепость была сильно защищена, снабжена семью фортами и двумя батареями, а также казематными укреплениями с 600 пушек, поставленных в несколько ярусов. Со стороны суши город был почти не укреплен, начались некоторые земляные работы и баррикады сухой кладки, и на всем семиверстном протяжении незаконченного вала стояло не больше 145 орудий.
Итак, высадка союзников была для Меншикова сюрпризом; однако он сделал очень смелую попытку остановить их.
Переведя к северу от Севастополя все силы, находившиеся в его распоряжении, т. е. приблизительно 40 000 человек, он расположился на евпаторийской дороге, на склоне террасы, которая слева спускалась к морю почти отвесным и на вид неприступным утесом, а с фронта прикрывалась руслом реки Альмы. По этому-то утесу и взобрались утром 20 сентября зуавы и батарея дивизии Воске, поддержанные огнем небольшой французской эскадры, и опрокинули левое крыло русской армии. Этот удар решил победу до полудня, но на правом фланге вследствие медленного движения англичан она была доведена до конца только к четырем часам вечера. «Я двигался бегом, — сказал Сент-Арно, — а англичане шли». Поэтому 'у них выбыло из строя 2000 человек — десятая часть их наличного состава (потеря, втрое превышавшая потерю французов). У русских выбыло из строя около 6000 человек, что с достаточной ясностью свидетельствовало об yпopстве их сопротивления.
Оборонительные укрепления Севастополя. Тотлебен. Так как победа, одержанная союзниками при Альме, открывала им дорогу к Севастополю, Меншикову пришлось принять крайние меры для приведения крепости в оборонительное положение. Заслуживает восхищения быстрота и энергия его действий. Сам Меншиков, вместо того чтобы запереться в Севастополе, готовился выйти в поле, чтобы вести кампанию и поддерживать непрерывную связь с Россией; адмиралу Корнилову в тот же вечер, после сражения при Альме, он отдал приказ преградить дорогу неприятельскому флоту, затопив в бухте часть. своей эскадры. В соответствии с этим было пущено ко дну пять линейных кораблей и два фрегата. Остальные суда, отведенные во внутреннюю бухту, высадили на берег весь экипаж, выгрузили артиллерию и всякого рода запасы; это дало Севастополю продовольствие на семь месяцев, 3000 орудий и 18 000 матросов — первоклассных солдат, которые поражали своей дисциплиной и героизмом на бастионах так же, как прежде на кораблях. Командиры — адмиралы Корнилов и Нахимов — оказались достойными своих людей. Внутренняя организация обороны была облегчена тем обстоятельством, что Севастополь, по словам Руссе, был «не столько городом, сколько военной колонией»: из 42 000 жителей насчитывалось едва 7000 человек гражданского населения.
Для организации внешней обороны Меншиков нашел в своем штабе подполковника Тотлебена[125]. Изобретательность и энергия этого инженера превратили город, почти лишенный защиты, в грозную крепость, где фашины и наполненные землей мешки заменили камень. и известь; эти, так сказать, подвижные укрепления, легко разрушаемые бомбами и ядрами, восстановлялись с такой же легкостью, так что на следующий день после сражения неприятель находил пробитые накануне бреши снова заделанными. Союзники могли убедиться ном значении этих земляных укреплений при первом же штурме: Большой редан[126], почти до основания разрушенный английской артиллерией 17 октября, утром 18-го оказался совершенно восстановленным и снова укрепленным.
Благодаря Тотлебену оборона Севастополя приняла до некоторой степени активный, наступательный характер: защитники города не только не ограничивались обороной первой, линии укреплений, но продолжали продвигаться вперед, даже под огнем союзников, последовательными апрошами, а в самом разгаре осады Тотлебен воздвиг перед Малаховым курганом знаменитое укрепление — Зеленый курган. Генерал Пелисье в письме к Наполеону III от 29 июня 1855 года удачно обрисовал тот странный характер, который получила осада Севастополя благодаря смелости Тотлебена. «Что представляет собой осада Севастополя? — писал он. — Это безостановочная борьба двух армий, которые двигаются друг против друга, создавая окопы, устанавливая батареи и оспаривая друг у друга обладание бранным полем, разделяющим их с самого начала, подобно тому как противники оспаривают друг у друга решающие позиции во время сражения. Это — бой, продолжающийся безостановочно в течение восьми месяцев… Каждый раз, когда мы останавливаемся, неприятель начинает наступать на нас…» Земляные работы производились столь энергично, что к концу осады союзники прорыли около восьмидесяти километров траншей.
Союзники перед Севастополем. Банробер. Когда союзники 26 сентября появились на Херсонесском плато, к востоку и к югу от Севастополя, крепость была уже застрахована от нечаянного нападения. Впрочем, союзная армия осадила город только с юга, с севера же сообщение с Россией не прерывалось все время. Англичане расположились на востоке против Корабельной бухты, которую прикрывали Малахов курган и Большой редан. На западе, перед городом, защищаемым Мачтовым и Центральным бастионами, расположились французы. Сент-Арно, захворавший холерой, должен был передать командование Канроберу; 29 сентября он взошел на борт парохода «Бертоле» и в тот же вечер скончался.
Новый командующий французской армией, генерал Канробер, был известен своей храбростью и пользовался любовью солдат, о которых постоянно заботился и жизнь которых берег. Но ему недоставало твердости характера; сложность выпавшей на его долю задачи и связанная с нею ответственность тяготили его. Неуверенный в собственных силах, он колебался и не был способен принимать определенные решения— недостаток тем более серьезный, что лорд Раглан и без того склонен был к чрезмерной медлительности. Рядом решительных ударов можно было, по словам Тотлебена и маршала Ниэля, быстро овладеть Севастополем. Траншея была прорыта только 9 октября, а 17-го 53. французских и 73 английских орудия открыли огонь. Несмотря на содействие флота, французская атака была успешно отбита. Англичане, разрушившие Большой редан, не решились использовать свою удачу, и упущенный ими в этот день удобный случай больше уже не повторился.
Балаклава. Инкерман. Не успели союзники как следует расположиться на плато, как им пришлось подумать о собственной защите. 25 октября Меншиков поручил генералу Липранди овладеть маленьким портом Балаклавой, где англичане устроили свои склады, Попытка русских закончилась неудачей, но англичане потеряли при этом лучшую часть своей легкой кавалерии, брошенную лордом Рагланом в «необъяснимую» «impossible а сотргепоге» — выражение Канробера) атаку. Впрочем, для Меншикова сражение при Балаклаве имело значение просто авангардного боя: он готовился нанести неприятелю решительный удар в другом месте, а численный перевес, обеспеченный прибывшими из Бессарабии подкреплениями, подавал ему надежду на успех; он рассчитывал вскоре выставись 100 000 солдат против 65 000, которыми располагали союзники.
5 ноября, на заре, в густом тумане, поднявшемся после проливного дождя, английские аванпосты на Инкерманском плато были внезапно атакованы; нападение было произведено одновременно с Корабельной бухты и из долины Черной речки, так что англичане подверглись атаке с фронта и с фланга. В продолжение трех часов они держались с поразительной стойкостью, не желая обращаться к помощи французов, которые с начала боя схватились за оружие, и, приблизившись на расстояние выстрела, готовы были двинуться в бой по первому сигналу. Однако в 9 часов, отброшенный к своим палаткам, потеряв шестую часть своего наличного состава, усеявшую трупами залитую кровью землю, не имея ни одного человека в резерве, раздавленный и обойденный справа, лорд Раглан призвал на помощь Воске.
В то же время на другом фланге союзных войск, против города, русские произвели вылазку на французские окопы; они были скоро отброшены, но эта диверсия несколько замедлила подход главных французских сил к Инкерману. Бур-баки, прибывший на место сражения беглым шагом с двумя батальонами, дал первый отпор наступавшим русским. В 11 часов солдаты Меншикова, теснимые пешими егерями, зуавами и алжирскими стрелками к обрывистому берегу Черной речки, были отброшены на другой берег. Из 40 000 русских, принимавших участие в сражении, выбыло из строя 11 800 человек, в том числе 5 генералов; со стороны англичан в этом деле участвовало 12 000, а со стороны французов 4000 человек; у первых выбыло из строя 9 генералов и 2000 солдат, вторые оставили на обоих полях сражений 1700 человек. Эти цифры красноречиво говорят об ожесточенном характере битвы, во время которой союзники дрались не в погоне за славой, а защищая свою жизнь.
Зима. Осада Малахова кургана. Хотя русские и потерпели поражение, но они достигли того, что союзники, также понесшие огромные потери, не смогли произвести предполагавшегося приступа (на город) и должны были выжидать прибытия-подкреплений. Но если число французов скоро достигло 50 000 человек, то подкреплений, посылавшихся англичанам, не хватало даже для замещения выбывавших ежедневно из строя. Внезапно наступила суровая зима; сначала шли проливные дожди, затем повалил снег, подули северные ветры и ударили морозы. Англичане, привыкшие к большому комфорту, оказались совершенно неподготовленными к суровому климату и потеряли предприимчивость и бодрость. В конце ноября люди ходили еще в холщовых шароварах; смертность свирепствовала среди них ужасающая: из 53 000 человек, прибывших из Англии, боеспособных оставалось только 12 000. Несмотря на всяческую помощь со стороны французов, которые делились с ними всем, что имели сами, английская армия буквально таяла: в 1855 году в течение одной только недели в лазареты поступило 2000 человек.
Поэтому лорд Раглан, самолюбие которого как англичанина сильно при этом страдало, принужден был сначала отклонить план совместного штурма, а затем попросить Канробера усилить его правый фланг перед Корабельной бухтой и взять на себя штурм укрепления, на которое до тех пор обращалось мало внимания, а именно — Малахова кургана. 13 января 1855 года англичане уступили французам Инкерманское плато и поле перед курганом; с этого момента французская армия окружала английскую со всех сторон. Как заметил начальник французских саперов генерал Бизо, от которого не ускользнуло стратегическое значение Малахова кургана, здесь необходимо было предпринять новую осаду и отложить решительный штурм до весны. Бизо ошибся в своих предсказаниях: для овладения Малаховым курганом, а значит и Севастополем, понадобилось не меньше девяти месяцев.
Несмотря на зимние холода, военные операции не прекращались. Русская армия, командование которой вместо Меншикова принял князь Горчаков, сделала неудачную попытку овладеть Евпаторией (17 февраля), охранявшейся турками под начальством Омер-паши. Смерть царя Николая, скончавшегося 2 марта, подала надежду на близкое заключение мира, но эта надежда скоро рассеялась. В манифесте к своему народу новый царь, Александр II, выразил веру в лучшее будущее и надежду осуществить виды и пожелания своих «славных предшественников: Петра, Екатерины, Александра Благословенного и своего, незабвенной памяти, августейшего отца». Затем он удвоил усилия для того, чтобы доставить защитникам Севастополя новые подкрепления.
С своей стороны, союзники старались сконцентрировать под Севастополем как можно больше сил. 26 января они подписали, союз с сардинским королем Виктором-Эммануилом, и 15 000 сардинцев под начальством Ламармора отправлены, были в Крым. Наполеон послал часть своей гвардии и начал составлять резервную армию, над которой он намеревался лично, принять командование. «Мое присутствие, — писал он Пальмерстону 26 февраля 1855 года, — обеспечит единство взглядов и действия.: это единственное средство для того, чтобы поскорее довести предприятие до конца». Проект этот, который так же не нравился англичанам, как и приближенным императора, не осуществился. К весне силы союзников превышали 140 000 человек.
Пелисье. Зеленый курган. Штурм 18 июня. В это время Канробер, связанный, с одной стороны, планом императора об очищении всего Крыма от русских войск и о полном окружении Севастополя, а с другой — упорным отказом лорда Раглана изменить свои позиции, подал в отставку (16 мая). Он был заменен Пелисье, человеком твердой воли и быстрых решений, считавшим безусловно опасными побочные маневры, рекомендуемые императором, и твердо намеревавшимся держаться тактики беспрестанных и смелых нападений для подготовки решительного штурма. Он приступил к исполнению своих обязанностей с заранее выработанным планом, от которого решил ни в коем случае не отказываться, и открыто обращался в письме к императору со следующими словами: «Мои плечи достаточно крепки для того, чтобы выдержать возложенное на меня тяжелое бремя; но я смогу выполнить свою задачу тем лучше, чем свободнее я буду чувствовать себя в своих действиях». А так как этой относительной свободы ему не предоставили, то он взял ее сам и не обращал никакого внимания на самые строгие приказания. 25 мая он приказал занять Керчь у входа в Азовское, море и отрезал таким образом русским одну из двух продовольственных линий; 7 июня он овладел Зеленым курганом, прикрывавшим Малахов курган, и всеми внешними русскими укреплениями.
Опьяненные первым успехом, Пелисье и Раглан 18 июня, в годовщину сражения при Ватерлоо, предприняли штурм Малахова кургана и Большого редана. Атака, недостаточно подготовленная, издалека начатая и веденная без нужного единства, закончилась полной неудачей во всех пунктах, причем 5500 человек были напрасно принесены в жертву. Неудача этой попытки чуть было не, повела к новой смене французского главнокомандующего: «Мое терпение истощилось, — писал император маршалу Пелисье, ~ия впредь не потерплю нарушения моих приказаний». Он предложил маршалу или подчиниться, или передать команду генералу Ниэлю, но маршалу Вальяну удалось настоять на том, чтобы Наполеон не отправил своего письма.
28 июня Раглан умер от холеры и был заменен Симпсоном.
Трактирный мост. Взятие Малахова кургана. Проведение близких траншей возобновилось с новой силой. Князь Горчаков, чувствуя, что падение Севастополя близко, пытался все-таки с помощью полученных подкреплений произвести отчаянную диверсию. 16 августа он атаковал три французские и одну сардинскую дивизии на Трактирном мосту[127] на Черной речке, но потерял 8000 человек.
Начиная с 17 августа союзники открыли по Севастополю не прекращавшуюся бомбардировку, которая производила разрушительное действие на укрепления, уничтожала по 700–800 человек в сутки и наполовину дезорганизовала защиту, а 5 сентября, с проведением последней параллели[128], отстоявшей всего на 25 метров от Малахова кургана, началась последняя, «адская» бомбардировка. В продолжение трех дней 803 орудия громили город бесчисленным количеством бомб и ядер; только за 7 сентября было выпущено 70 000 снарядов; в эти три дня погибло 7500 русских.
8 сентября 20 000 франко-сардинских войск, стоявших перед самым городом, 25 000 французов, расположенных перед Корабельной бухтой и Малаховым курганом, и 11 000 англичан, стоявших перед Большим реданом, должны был двинуться на приступ крепости, в которой Горчаков располагал еще 50 000 солдат. Это, собственно, был не штурм, а, как сказал Боскег общая схватка двух армий.
В полдень батареи сразу замолчали, и 1-й зуавский полк ринулся на Малахов курган; в два часа это укрепление было окончательно занято дивизией Мак-Магона. Русские, одержавшие победу на всех остальных пунктах, производили до пяти часов вечера отчаянные атаки, чтобы отбить Малахов курган, потеря которого была равносильна падению города. У горы укрепления разгорелась отчаянная борьба, к концу которой алжирские стрелки и гвардейские зуавы дрались за стеной трупов. Когда Горчаков убедился в бесцельности всяких дальнейших усилий, он приказал очистить Севастополь; войска отступили по мосту, переброшенному через Северную бухту. Это отступление продолжалось всю ночь; в это время один за другим взлетали на воздух бастионы и склады, а на рейде горели последние русские корабли, подожженные собственными экипажами. К утру от Севастополя осталась только бесформенная груда дымящихся развалин, из-за которых союзники в течение последнего дня положили 10 000 человек, а русские — 13 000.
Русские не очистили Крыма, но война была, видимо, закончена. Хотя союзники располагали почти 200 000 человек и продолжали все время получать новые подкрепления, они ничего не пытались предпринять против Горчакова, стоявшего с 110 000 человек под Симферополем. Англо-французские войска ограничились занятием Кинбурна, расположенного у Днепровского лимана (17 октября). Англичане требовали систематического разрушения порта, рейда, казарм, доков, шлюзов и верфей Севастополя, но этот вандализм глубоко претил французам. В Лондоне, где национальное самолюбие было сильно задето неудачей при штурме Большого редана, подготовлялась сильная экспедиция против Кронштадта. Но последние, военные действия имели место в Малой Азии, в окрестностях Карса. Эта крепость была осаждена русскими в августе; Омер-паше не удалось принудить русские войска снять осаду, и 25 ноября Каре вследствие недостатка жизненных припасов должен был сдаться на капитуляцию. Взятие этой крепости, восстановившее до некоторой степени честь русского оружия, должно было склонить царя к началу переговоров с неприятелем и облегчило заключение перемирия.
Австрийская политика. За все время военных операций дипломаты не прекращали своей работы. Франция и Англия после подписания Венского протокола старались привлечь Австрию и Пруссию к военным действиям против России. В течение всего этого периода Австрия придерживалась двойственной политики, свойственной слабым, которым сознание бессилия не мешает питать алчные и честолюбивые замыслы и которые, не желая подвергаться ни малейшему риску, стараются в то же время добиться всего. Прежде всего Австрия стремилась к очищению Дунайских княжеств русскими войсками, после чего предполагала занять эти самые княжества своими войсками. Но, располагая слабыми, немногочисленными и разбросанными силами, которые притом трудно было собрать в одном месте, она старалась тщательно скрыть это от английских и французских дипломатов, которые так об этом и не узнали. Поэтому Австрия не хотела предпринимать никаких решительных шагов до тех пор, пока у нее не было уверенности в содействии Пруссии.
Прусская политика. Германский союз. Между тем берлинскому двору благодаря проницательности прусского военного атташе в Вене, князя Рейса, была прекрасно известна слабость австрийской армии. Ввиду этого Пруссия согласилась подписать только оборонительный союз (20 апреля 1854 г.) на тот маловероятный случай, что Австрия подвергнется нападению со стороны России. Пруссия соглашалась перейти к наступательной политике только в том случае, если будут задеты общегерманские интересы. Пруссия даже требовала, чтобы в подписании договора участвовал и Германский союз.
Зная, с какой симпатией дворы мелких германских государств относятся к России, Пруссия была уверена, что их участие в предполагавшейся комбинации послужит, по выражению Бисмарка, «тормозом, парализующим воинственные стремления Австрии». Эти предположения оправдались на деле: германские государства вошли в союз только 24 июля, после продолжительных совещаний в Бамберге, и потребовали, чтобы без их согласия не предпринималось никаких шагов. Они предложили даже некоторые враждебные действия против союзников, например, помешать им двинуться дальше Дуная; таким образом, Австрия, стремившаяся принять предохранительные меры, очутилась в таком положении, что руки у нее были связаны и ей даже грозила опасность выступить в защиту России и поссориться с Францией и Англией.
Венская конференция. Протокол «четырех гарантий». Так как Франция и Англия угрожали создать Австрии затруднения в Италии, канцлер Буоль поспешил организовать конференцию в Вене, и хотя Пруссия отказалась послать туда своего представителя, он подписал с союзными державами протокол 8 августа. Протокол этот устанавливал в качестве основных условий мира: 1) отмену русского протектората над Валахией, Молдавией и Сербией, который заменялся коллективной гарантией держав; 2) свободу плавания в устьях Дуная; 3) пересмотр конвенции о проливах; 4) отказ России от покровительства христианам в Турции, причем великие державы брали на себя обязательство добиться от султана подтверждения и охраны привилегий различных христианских вероисповеданий. Это — так называемые «четыре гарантии».
Присоединение Австрии к этим требованиям казалось прелюдией перехода ее войск к активным действиям, но ничего подобного в действительности не произошло. С 31 июля 1854 года русские приступили к эвакуации Дунайских княжеств, где их в силу договора с Портой (14 июня) заменили австрийцы. Австрия достигла своей цели и не считала нужным заходить дальше.
Это не ускользнуло ни от французского, ни от английского правительства, а так как оба они не имели никакого желания «таскать каштаны из огня» для Франца-Иосифа, то они открыто возобновили переговоры с сардинским королем; их тактика отчасти увенчалась успехом.
Союз 2 декабря 1854 года. Союз с Сардинией. 2 декабря 1854 года Австрия подписала с Францией и Англией союзный договор, по которому три договаривавшиеся державы обещали не заключать с царем никаких отдельных соглашений без общего предварительного обсуждения. Австрия брала на себя защиту княжеств в случае нового наступательного движения России, причем Англия и Франция должны были поддерживать Австрию всеми силами. Наконец, тайный пункт договора постановлял, что если мир не будет заключен до 1 января 1855 года, то союзники «обсудят без замедления те решительные меры, которые следует принять для достижения цели их союза». Австрия рассчитывала, что эта последняя оговорка даст ей возможность оттянуть на неопределенное время момент активного выступления, и льстила себя надеждой, что такое фиктивное обязательство позволит ей помешать заключению союза Франции и Англии с Сардинией[129].
Но державы не позволили себя одурачить. Наполеон стоял, со своей стороны, за привлечение Сардинии к участию в войне; и, действительно, это было единственным средством для того, чтобы доставить ей возможность попасть на конгресс, который займется разрешением восточного вопроса, вступить таким путем в среду великих держав и торжественно привлечь внимание всей Европы к итальянскому вопросу. Начиная с мая 1854 года французский посланник Граммон подготовлял с Виктором-Эммануилом и Кавуром заключение договора, который был подписан 26 января 1855 года и в силу которого в Крым был послан сардинский корпус. Из этого договора должна была родиться свобода Италии. Тщетно Австрия, желая дать союзникам формальное удовлетворение, обратилась к Пруссии и союзному сейму с предложением мобилизовать германскую армию. Пруссия добилась отклонения этого предложения, которое привело лишь к ухудшению отношений между государствами Центральной Европы. И в этом пункте Наполеон III также достиг своей цели.
Третья Венская конференция. Вскоре после смерти Николая I (2 марта 1855 г.) в Вене состоялась с целью выработки мирных условий новая конференция, к участию в которой стараниями союзников Пруссия не была допущена (15 марта). Для участия в этой конференции в Вену прибыли Друэн де Люис и Джон Россель. Представленные на совещании державы не могли столковаться ни по вопросу о коллективной гарантии неприкосновенности Оттоманской империи, ни по вопросу об ограничении морских сил России в Черном море, и конференция не привела ни к каким другим результатам, кроме выхода в отставку Друэн де Люиса и Росселя, поведение которых вызвало недовольство их правительств. А так как в Крыму не происходило никаких решительных событий, так как победа союзников еще не казалась тогда несомнепной, так как Пруссия и Германский союз явно обнаруживали свои симпатии к России, — Австрия покинула союзников и распустила 60 000 запасных.
Австрийский ультиматум. Венские предварительные условия. Падение. Севастополя изменило намерения. Австрии. Опасаясь, чтобы Наполеон III не прибегнул, в случае продолжения войны, к революционным приемам и не обратился с воззванием к полякам, а с другой стороны, зная, что Силы русских совершенно истощены и что, следовательно, заняв более воинственную позицию, он ровно ничем не рискует, венский кабинет сблизился с Наполеоном III и в ноябре предложил послать царю ультиматум. Даже Пруссия, начавшая опасаться войны на берегах Рейна, убеждала царя покориться. 16 января 1856 года- Александр II принял ультиматум[130], а 1 февраля в Вене были подписаны предварительные условия мира.
Парижский конгресс. Мир. Ввиду преобладающей роли, сыгранной Францией, конгресс для заключения мира состоялся в Париже; он открылся 25 февраля 1856 года под председательством графа Валевского, французского министра иностранных дел. Австрия была представлена на конгрессе Буолем и бароном Гюбнером, Англия — лордом Кларендоном и лордом Каулеем, Россия — князем Орловым, Сардиния — Кавуром, Турция — Фуадом и Али-пашой. Прусский представитель был допущен на конгресс только после открытия заседаний и благодаря решительным настояниям Наполеона. Трактат был подписан 30 марта. Все обратили внимание на весьма доброжелательные отношения французского и русского уполномоченных: война оставила между обоими народами лишь чувство взаимного уважения, вызванное той храбростью, которую русские и французские солдаты проявили на поле битвы. С другой стороны, сближение между Россией и Францией, которое многие в то время предвидели, облегчалось общим враждебны отношением к Австрии.
Хотя державы и не должны были вмешиваться во внутренние дела Турции, однако трактат в окончательной форме не мог быть подписан прежде, чем султан торжественным актом не обеспечил своим христианским подданным известных гарантий; впрочем, Франция и Англия принудили его взять на себя в этом смысле вполне определенные обязательства. 18 февраля 1856 года появился хатти-хумаюн, который гарантировал права и привилегии, издревле предоставленные всем христианским общинам, подтверждал постановления танзи-мата, провозглашал равенство всех вероисповеданий и народностей и доступ христиан ко всем должностям, а также обеспечивал им представительство в государственном совете.
Этот хатти-хумаюн был сообщен конгрессу; статьей 9 Парижского трактата державы засвидетельствовали получение этого акта и признали «важное его значение». При этом, конечно, предполагалось, что он ни в коем случае не дает державам права «сообща или отдельно вмешиваться в отношения султана к своим подданным, равно как во внутренние дела Оттоманской империи». Таким образом, принцип независимости султана был огражден от посягательств. Статья 7 гарантировала «территориальную неприкосновенность» его империи, причем «всякое, действие, способное нарушить ее, будет рассматриваться как вопрос общеевропейского значения». В случае возникновения недоразумений между Турцией и одной из договаривающихся держав, стороны, прежде чем прибегнуть к насильственным действиям, должны обратиться к посредничеству правительств, подписавших договор (ст. 8).
Следующие статьи касались: 1) восстановления конвенции 1841 года о проливах; 2) нейтрализации Черного моря, на котором ни Россия, ни Турция не могли иметь ни арсеналов, ни военных судов; 3) свободы плавания по Дунаю, устья которого предполагалось углубить под надзором делегатов семи держав. Русская граница в Бессарабии была изменена таким образом, чю Дунайская дельта целиком отошла к Молдавии; в Азии граница между Россией и Турцией была восстановлена в том виде, какой она имела до войны. Привилегии и вольности Дунайских княжеств, оставшихся под верховной властью султана, были гарантированы всеми державами. Русский и турецкий протектораты были совершенно отменены; княжества признаны были автономными и должны были получить национальную администрацию. Такие же гарантии были даны Сербии.
Результаты. Таковы были основные постановления Парижского трактата. Впервые за гее XIX столетие султан подписал договор, не сопряженный с какой-либо потерей его владений или с ослаблением его могущества. Турция добилась того, в чем ей было отказано в 1815 году в Вене, т. е. вступления в концерт держав и распространения на нее норм европейского публичного права; она даже поставлена была в привилегированное положение: ей было обеспечено доброжелательное вмешательство и посредничество других держав на случай необходимости избежать войны при каждом конфликте, который мог бы ее коснуться. Более того, она была объявлена неприкосновенной, и принцип неприкосновенности Оттоманской империи, равно как принцип ее внутренней самостоятельности сделались двумя догмами международного права и дипломатии. Наконец, Франция и Англия, уничтожившие военное могущество России на Черном море, и Европа, поручившаяся в том, что это могущество не будет восстановлено, обеспечивали Турции полную безопасность; таким образом, именно Оттоманская империя извлекла наибольшую выгоду из Крымской войны.
После Турции наибольшие выгоды достались на долю Австрии (так, по крайней мере, могло казаться) и Англии: на долю первой — в том отношении, что Россия была удалена из Дунайских княжеств и далеко отодвинута от Дуная, на долю второй — в том смысле, что ей удалось разрушить морскую силу державы, способной в один прекрасный день появиться на Средиземном море и оказать там противодействие английской политике. Но Австрия очень раздражила против себя всех: Россию — своей неблагодарностью, союзников — своей лицемерной политикой. На Парижском конгрессе она настойчиво требовала уступки Бессарабии в пользу Молдавии. «Господин австрийский уполномоченный? — заметил князь Орлов, — не знает, какого моря слез и крови такое исправление границ будет стоить его, стране». Через три года Россия отомстила Австрии в Италии[131]. Что же касается Англии, то своими требованиями, чтобы Россия не строила на Черном море никаких арсеналов и не держала там никаких военных кораблей, она превзошла всякую меру. Временно истощенная Россия вынуждена была подчиниться этим условиям, но ясно было, что при первом удобном случае она поспешит разорвать этот унизительный договор, сохранение которого, в общем, было выгодно одной только Англии.
Выигрыш Франции имел чисто моральный характер и сводился к восстановлению ее престижа в Европе и ее преимущественного влияния на Востоке. Материальных выгод она не искала, так как «была достаточно богата, чтобы заплатить за свою славу». Но Наполеон достиг одного результата, на который многие первоначально не обратили никакого внимания: он разрушил коалицию абсолютистских государств — России, Пруссии и Австрии, чем значительно было облегчено и подготовлено осуществление заветной его мысли — освобождение Италии. Этот факт ясно обнаружился, когда к концу конгресса в результате соглашения, состоявшегося между императором и Кавуром, граф Валевский по поводу занятия Пирея французскими войсками заговорил об итальянских государствах, оккупированных иностранными войсками. Он указал при этом на. ненормальность и опасность положения в Папской области и королевстве Обеих Сицилии и закончил заявлением о необходимости обратиться к итальянским государям с «предостережениями». Одни только австрийские уполномоченные запротестовали; если конгресс и не принял по этому поводу определенной резолюции, то, во всяком случае, как впоследствии сказал Кавур, «итальянский вопрос занял отныне свое место в ряду европейских вопросов». И это обстоятельство было одним из немаловажных последствий Восточной войны.
По предложению Франции на последнем своем заседании конгресс принял декларацию, состоявшую из четырех статей и внушенную теми правилами, которым следовали союзники во время войны. «Каперство отменяется. Флаг покрывает неприятельский товар, за исключением военной контрабанды. Нейтральный товар, плавающий под неприятельским флагом, не подлежит захвату, кроме военной контрабанды. Блокада признается обязательной только в том случае, если она установлена фактически». За признание этих принципов Франция боролась около столетия.
Хатти-хумаюн 1856 года. Если бы хатти-хумаюн 18 февраля 1856 года мог быть применен добросовестно и в полном объеме, он, без сомнения, изменил бы судьбы Оттоманской империи. На бумаге это был целый переворот, своего рода «89 год» этой империи. Провозглашая равенство всех вероисповеданий и всех народностей, равенство всех турецких подданных в несении налогов и в исполнении воинской повинности, доступ христиан ко всем должностям (ст. 8), султан вносил коренную перемену в традиционную организацию своей империи, где все отношения испокон веков основывались на подчинении христиан туркам и на угнетении райи мусульманами.
Кроме того, хатти-хумаюн постановлял учреждение смешанных судов и предоставление христианам права посылать своих представителей в государственный совет. Он обещал безотлагательную кодификацию гражданского и уголовного законодательства, реформу полиции и системы наказаний, преобразование провинциальной администрации, усовершенствование путей сообщения, основание кредитных учреждений для нужд торговли, коренную реформу монетной системы и даже ежегод- ное опубликование росписи доходов и расходов.
Всем этим прекрасным проектам суждено было остаться мертвой буквой ввиду сопротивления заинтересованных лиц, как мусульман, так и христиан. Мусульмане усматривали большую опасность в вооружении райи; еще меньше допускали они предоставление этой райе права командовать в армии над правоверными. С своей стороны, христиане предпочитали старую систему хараджа — денежного выкупа — системе обязательной воинской повинности: денежный налог нравился им больше налога крови. Турецкое правительство сначала разрешило христианам ставить вместо себя охотников, а затем вернулось «к подушной подати, восстановленной под новым названием (бедел-u-acкepиe).
С другой стороны, равенство всех подданных султана, провозглашенное хатти-хумаюном, должно было повлечь за собой отмену или по крайней мере пересмотр привилегий религиозных общин; такая перспектива вызвала решительное сопротивление со стороны патриархов и епископов, прекрасно понимавших, что только эти привилегии и доставляли им некоторую безопасность и что режим равенства немедленно превратится для них в господство полного произвола. Таким образом, общая реформа, возвещенная в 1856 году, свелась только к назначению некоторых новых чиновников и к учреждению двух министров — юстиции и народного просвещения. Тщетно в 1859 году Россия требовала производства расследования о положении христиан, а различные европейские правительства официально выразили сожаление по поводу того, что султан «не приступает к постепенному и неуклонному применению реформ». Расследование о положении христиан, начатое в 1860 году великим везиром, ни к чему не привело.
Ливанские события. Убийство французского и английского консулов в Джидде (15 июля 1858 г.), за которым немедленно последовала бомбардировка города французским флотом, показало, что мусульманский фанатизм сохранил прежнюю силу. А события, происходившие в Сирии с мая по июль 1860 года, доказали, что Порта всегда будет поддерживать этот фанатизм. Друзы в Ливане и Антиливане напали на маронитов и произвели среди них страшное избиение; в Дамаске (9—11 июля) поголовное истребление христианского населения было предотвращено лишь благодаря героическому поведению Абд-эль-Кадера, который бросился со своими алжирцами в самую гущу толпы и превратил свой дворец в убежище для жертв побоища.
Турецкие власти, дамасский губернатор, маршал Ахмед-паша и сирийский губернатор Хуршид-паша ничего не сделали для прекращения этих жестокостей, в которых кое-где, осо-«бенно в Дамаске, турецкие войска приняли даже непосредственное участие. Французское правительство не забыло, что ему принадлежит протекторат над маронитами; в то время как оно подготовляло отправку экспедиционного корпуса в Бейрут, оно в самых энергичных выражениях потребовало от турецкого правительства наказания виновных. Порта испугалась и поспешила проявить суровость. Отправленный в Сирию Фуад-паша приказал расстрелять Ахмед-пашу и казнить сто восемьдесят пять мусульман, виновников и пособников произведенной бойни. Собравшаяся в 1861 году в Бейруте международная комиссия пыталась преобразовать управление Горной области. 9 июня в Константинополе была подписана конвенция, по которой управление областью поручалось единому губернатору, назначаемому из христиан, зависящему непосредственно от султана, назначающему чиновников и судей, взимающему налоги и обеспечивающему охрану порядка с помощью местной милиции без всякого участия турецких войск.
Абдул-Азис. Фуад и финансы. 25 июня 1861 года умер Абдул-Меджид; партия старотурок и противников всяких реформ возлагала все свои надежды на его преемника, Абдул-Азиса, но последний, повидимому, обманул эти надежды. Он начал с того, что обратился к великому везиру с хатти-шерифом, в котором заявлял о своем твердом намерении продолжать политику реформ; затем он упразднил харем (гарем) и объявил, что намерен иметь только одну жену. Власть фактически почти все время находилась в руках двух представителей Молодой Турции, сначала Фуад-паши (до 1866 года), а затем Али-паши[132]; оба они были бывшими турецкими уполномоченными на Парижском конгрессе. Али-паша славился по всей империи — факт почти беспримерный — исключительным бескорыстием. Оба министра посвятили свои силы двойной задаче — попытке восстановить порядок в турецких финансах и хотя бы отчасти осуществить обещания 1856 года.
Фуад обратил главное внимание на упорядочение финансов, которые были приведены в самое жалкое состояние вследствие казнокрадства чиновников, чрезмерных издержек султана (в особенности на содержание гарема[133]), бунтов и войн, а также волнений, вызванных реформаторскими попытками. Махмуд II, впервые прибегнувший в 1830 году к выпуску бумажных денег (каиме), внес еще больший беспорядок в финансы, и без того расстроенные. Подобно всем правительствам, незнакомым с финансовой наукой, турецкое правительство начало злоупотреблять этим на первый взгляд удобным средством доставать деньги. Для покрытия дефицита, достигшего в 1860 году 80 миллионов, оно прибегло к усиленным выпускам кредитных билетов; затем оно установило принудительный курс бумажных денег, полагая таким путем противодействовать падению их цены (кредитные билеты упали до двух седьмых своей номинальной ценности).
К несчастью, султан скоро забыл о своих первоначальных похвальных намерениях; он восстановил гарем, в котором насчитывалось 900 женщин с 3000 служителей и в котором ежедневно накрывалось 500 столов по 12 блюд. Турецкое правительство безуспешно пыталось заключить за границей займы из восьми и даже из двенадцати процентов в 1865 году. Проекты коренной финансовой реформы закончились неудачей; единственным результатом всех реформаторских Усилий было учреждение Книги государственных долгов (1865) и основание Оттоманского банка, организованного при содействии французских и английских финансистов.
Али-паша и административные реформы. В 1864 году Фуад-паша сделал попытку, от делить судебную власть от административной путем учреждения суда и совета именитых людей в каждом из административных подразделений государства — в вилайете (область), санджаке (уезд) и казе (стан). События, разыгравшиеся на острове Крите, побудили европейские державы снова протестовать против неисполнения хатти-хумаюна.1856 года; было установлено, что ни одно из обещаний не сдержано, что христиане по прежнему не имеют доступа к должностям и не могут добиться правосудия и что организация финансов находится в самом плачевном состоянии.
Али-паша обратил серьезное внимание на этот протест; он действительно пытался последовать совету Франции и слить воедино различные составные элементы империи. Он учредил государственный совет из равного числа мусульман и христиан, а султан при открытии этого нового учреждения (18 мая 1868 г.) заявил, что «для него не существует никакого различия между мусульманами и христианами». «До сих пор, — прибавил он, — религия и права христиан пользовались охраной, но христиане не призывались к занятию высших должностей в государстве. Такова была старая система; но теперь христианам открывается доступ ко всем должностям, не исключая поста великого везира. При назначении на государственные должности правительство будет руководствоваться только заслугами кандидатов».
В Галате был основан французский лицей, имевший целью подготовлять чиновников с высшим европейским образованием и готовых применять реформы. В 1869[134] году учреждено было министерство внутренних дел; в том же году обнародованы первые законоположения, которым предстояло лечь в основу свода гражданских законов; наконец, в 1870 году было разрешено пользоваться метрической системой мер и весов.
Но Али-паша скончался в 1871 году (Фуад умер еще в 1869 году); с другой стороны, внимание Европы было поглощено событиями 1870–1871 годов, и Турция снова впала в состояние бессилия. Россия добилась от Лондонской конференции (13 мая 1871 г.) отмены тех постановлений трактата 1856 года, которыми Черное море было объявлено нейтральным, а русское влияние вытеснило в Константинополе влияние побежденной немцами Франции.
Задача министров-реформаторов была еще более затруднена двумя восстаниями, вспыхнувшими в Герцеговине и на Крите и вызвавшими дипломатические осложнения с соседними государствами.
Черногория. Герцеговинское восстание разразилось в 1861 году и немедленно повлекло за собой конфликт с Черногорией. В небольшом православном славянском государстве (Черногории) в феврале 1852 года произошло важное для будущего политическое преобразование. С 1499 года в Черногории господствовала теократическая форма правления; власть принадлежала князьям-епископам (владырам) из рода Негошей, причем власть регулярно переходила от дяди к племяннику. После смерти Петра II (1851) его племянник Данило секуляризовал княжеское достоинство[135].
Так как с 1830 года Черногория почти находилась под русским протекторатом, Данило искал и добился одобрения своих действий у Николая I. Султан протестовал против этого переворота: хотя туркам никогда не удавалось стать твердой ногой в этой неприступной горной цитадели, тем не менее они претендовали на сюзеренную власть над Черногорией. Омер-паше приказано было наступать; после трехмесячной борьбы, в продолжение которой турки потерпели три поражения, Австрия принудила султана прекратить военные действия (1853). Это вмешательство и влияние французского консула побудило Данилу пойти наперекор требованиям своего народа, горячо преданного России, и держаться во время Крымской войны самого строгого нейтралитета.
На Парижском конгрессе Али-паша хотел, однако, добиться от Европы заявления, признающего Черногорию «нераздельной частью Оттоманской империи». Данило немедленно протестовал, требуя официального признания своей независимости, исправления границ и уступки Антивари с портом. В ответ державы пригласили Данилу признать верховную власть султана, и только Наполеон III стал на сторону черногорцев. В 1857 году он принял Данилу в Тюильри и был восприемником намеченного им наследника. Когда в 1858 году турки без объявления войны вторглись в Черногорию, адмирал Жюльен де Лагравьер блокировал Антивари. 13 мая брат Данилы, князь Мирко Петрович, в рукопашном бою при Грахове нанес двадцатитысячному корпусу Хусейн-паши тяжелое поражение; 3000 турок было убито, а вся артиллерия попала в руки горцев.
Тогда султан согласился признать решения европейской комиссии, которая была созвана по инициативе Наполеона III и должна была заняться проведением границ между обоими государствами. В этой комиссии официально участвовал черногорский делегат. Труды этой комиссии еще не были закончены, когда 13 августа 1860 года Данило был убит в Каттаро одним человеком, которого он изгнал из Черногории. Сыновей у Данилы не было, поэтому он еще при жизни назначил своим наследником племянника своего — Николая, сына князя Мирко. Так как новому князю было всего девятнадцать лет, фактически делами руководил его отец.
Восстание в Герцеговине. Граховская победа произвела сильнейшее впечатление на герцеговинских. сербов и возбудила в их среде надежды на освобождение. Раздраженные злоупотреблениями беков и разбоями башибузуков, герцего-винцы восстали. Европейские державы, опасаясь вмешательства со стороны Черногории, способного взбудоражить весь Балканский полуостров и вызвать европейскую войну, настойчиво убеждали князя Николая сохранять строгий нейтралитет; он настолько считался с этими советами, что не разрешал провозить по черногорской территории обозы, предназначенные для снабжения продовольствием крепости Никшич, но он не мог помешать своим горцам отрядами спешить на помощь к их братьям по вере и по крови (так как и черногорцы и герцеговинцы — сербы).
Поделиться книгой: