Помоги проекту - поделись книгой:
Мадрид уже три дня находился во власти инсургентов. Управление городом взяла в свои руки революционная хунта под председательством дон-Паскуаля Мадоса; демократическая хунта раздала народу 40 000 ружей. Изабелла могла, быть может, еще примириться с подданными, но для этого необходимо было принести в жертву Марфори. На это она, однако, не могла решиться и покинула Сан-Себастиан среди угрожающего молчания народа, увозя с собой патера Кларета и Марфори. В Биаррице она имела свидание с Наполеоном III, отдавшим в ее распоряжение замок По, где она временно поселилась и откуда обратилась к испанскому народу со страстным воззванием, встреченным на Пиренейском полуострове с полнейшим равнодушием.
Конституция 1869 года. Сентябрьская революция вызвала во всей Испании неописуемую радость. Как и в 1854 году, всем казалось, что свобода спасена от грозивших ей опасностей. Но, к несчастью, как это всегда бывало в те времена в Испании, революция была понята только интеллигентными верхами общества. Масса оставалась в стороне или служила бессознательным орудием в руках смельчаков или насильников. Деятели сентябрьского переворота далеко не были согласны между собой. Одни стремились провозгласить республику, другие хотели сохранить монархию, лишь призвав новую династию, и в продолжение двух лет Испания истощала свои силы— сперва в ожидании конституции, а затем короля.
25 октября 1868 года революционное министерство декретом ввело всеобщее избирательное право, свободу совести, печати и обучения, свободу союзов и собраний. Учредительные кортесы были созваны на 11 февраля 1869 года; избирательная кампания сопровождалась довольно серьезными волнениями в Таррагоне, Вадахосе, Севилье, Кадиксе и Малаге. В Мадриде состоялись монархический митинг на эспланаде Королевских конюшен и республиканская манифестация в Кампо де ла Леальтад. Избиратели послали в кортесы большинство прогрессистских депутатов; было также несколько республиканцев, несколько кар листов и только два или три умеренных.
11 февраля 1869 года Серрано торжественно открыл учредительные кортесы, которые облекли его званием главы исполнительной власти. Конституционная комиссия немедленно принялась за работу. Главная борьба разыгралась вокруг статьи, провозглашавшей религиозную свободу: 9000 петиций, покрытых 3 миллионами подписей, требовали, чтобы католичество оставалось единственной дозволенной религией. Несмотря на эту внушительную манифестацию, прогрессисты вписали принцип свободы культов в конституцию, принятую 1 июня и обнародованную 6-го. Члены династии Бурбонов лишены были права на престол и на занятие каких-либо общественных должностей.
Выработка конституции представляла собой большой шаг вперед, но еще надо было заставить нацию принять ее. Против нее высказывались бывшие умеренные, карлисты и республиканцы. В Малаге, Севилье и Аликанте вспыхнули восстания. Когда правительство стало применять суровый закон 17 апреля 1821 года, республиканское меньшинство протестовало и начало волноваться. Сарагосса, Валенсия и Барселона восстали. Пии Маргаль заявил на заседании самих кортесов, что «каталонские и европейские рабочие подготовляют социальную революцию против остальных классов». С другой стороны, правительство было раздражено поведением духовенства, открыто призывавшего к мятежу. Власти хотели принудить священников принести присягу на верность конституции. Значительное число духовных лиц отказалось от этой присяги, а в северной части Испании составилась сильная партия, ратовавшая за дон-Карлоса, сына дон-Хуана Бурбонского.
Кандидаты на испанский престол. В избрании короля Прим усматривал средство для прекращения бедствий в стране. Претендентов на престол было немало, но те, которые соглашались принять корону, — были нежелательны, а те, которых желали испанцы, отказывались от нее.
Несмотря на отречение королевы Изабеллы (в Париже 25 июня 1870 г.), сторонники ее сына дон-Альфонса были пока еще довольно немногочисленны.
Герцог Монпансье не пользовался популярностью и обнаружил неуместную торопливость. Кроме того, он имел несчастье убить на дуэли 12 марта 1870 года своего двоюродного брата, герцога Севильского. Против него уже давно высказывалось французское правительство. Поэтому он был устранен бесповоротно.
Фердинанд Савойский, герцог Генуэзский, брат Виктора-Эммануила, уклонился от всяких переговоров относительно своей кандидатуры.
Дон-Фернандо (Фердинанд Саксен-Кобургский), муж покойной королевы португальской, был кандидатом сторонников иберийского единства[198]. Наполеон III благосклонно смотрел на эту кандидатуру, но дон-Фернандо сперва начал уклоняться, говоря, что для него — это вопрос совести; 5 апреля 1869 года он по телеграфу отказался принять депутацию от кортесов. Прим, чрезвычайно обиженный, больше не настаивал. В действительности колебания дон-Фернандо внушались не столько совестью, сколько заботой о собственных материальных интересах: он боялся, в случае революции в Испании, потерять доходы от цивильного листа, которые получал в Португалии. Кроме того, дон-Фернандо был женат вторым браком на иностранке, г-же Генслер, которой прусский король пожаловал титул графини Эльдской, и он опасался, что испанцы окажут его супруге недостаточно почетный прием.
Потеряв терпение, Прим предложил корону дон-Луису (Людовику I), португальскому королю, который ответил, что «он португальцем родился и португальцем хочет умереть» (28 сентября 1869 г.).
В мае 1870 года испанцы вторично обратились к дон-Фернандо, который снова ответил отказом (15 мая). В июле сделана была новая попытка. 15 июля испанский посланник в Лиссабоне телеграфировал Приму, что Фернандо согласен. Казалось, все улажено, и 22 июля Прим официально предложил корону дон-Фернандо, который ответил новыми требованиями. Переговоры тянулись до 30 июля, не приводя ни к какому результату, так как португальцы и слышать не хотели о соединении их страны с Испанией.
Во время переговоров с дон-Фернандо одному берлинскому банкиру пришла в голову оригинальная мысль выдвинуть, кандидатуру немецкого принца Леопольда Гогенцоллерн-Зигмарингенского. Прим послал в Берлин Саласара-и-Масаредо, поручив ему побеседовать с отцом принца Леопольда. Прусский король и Бисмарк сделали вид, что считают эти переговоры чисто личным делом принца Леопольда. «Если во Франции по этому поводу поднимут шум, — писал Бисмарк, — то мы просто спросим: чего вы от нас хотите? Неужели вы желаете навязывать готовое решение испанской нации и частному лицу — немцу?»
Эта злополучная и так некстати разглашенная кандидатура явилась поводом к франко-прусской войне. Затем в октябре 1870 года Прим велел запросить в Берлине, согласится ли принц Леопольд принять корону в том случае, если кортесы изберут его королем. Прусский король ответил, что в качестве главы Германского союза он не может вмешиваться в данное дело и что с этим вопросом следует обратиться к самому принцу. Бисмарк действовал смелее: когда итальянское правительство запросило его, правда ли, что принц Леопольд уже перестал быть кандидатом, то он отказался отвечать и не разрешил итальянскому агенту приехать в немецкую главную квартиру для свидания с принцем. Майор фон Ферзен даже явился к Приму просить содействия Испании в войне против Франции. Прим благородно отказал.
Спустя некоторое время Кератри, делегированный французским правительством национальной обороны, в свою очередь пытался вовлечь Испанию в войну против Германии: Переговоры зашли, кажется, довольно далеко, но не привели ни к каким определенным результатам. Во всяком случае кандидатура немецкого принца отпала. Тогда испанцы обратились к принцу Амедею Савойскому, на избрание которого державы выразили свое согласие. Кортесы выбрали его королем Испании 16 ноября 1870 года 191 голосом из 311. Дон-Карлос и донья Изабелла 21 декабря заявили протест, и 30-го, в тот самый день, когда Амедей высаживался в Картагене, Прим был убит в Мадриде при выходе из кортесов. Гражданская война в Испании еще не закончилась.
Испанская литература и наука. Народное образование было реорганизовало в 1845 году. Число университетов было уменьшено до десяти, находившихся в Мадриде, Барселоне, Севилье, Сант-Яго, Вальядолиде, Валенсии, Гренаде, Сарагоссе, Сала-манке и Овиедо. В 1860 году в них насчитывалось около 9000 учащихся. Сделаны были некоторые весьма осторожные попытки, направленные к установлению свободы преподавания. Профессор Мадридского университета Хулиан Сане дель Рио популяризовал для своих соотечественников сочинения немца Краузе. Филологическими науками занимались Карлос. Ари-бай, Фернандес Гёрра, Августин Дуран и Гарцембуш, которые выпустили в свет новые комментированные издания Кеведо, средневековых испанских баллад (Романсеро), Каль-дерона, Аларкопа, Тирсо де Молина и Лопе де Бега. Но круг ученой публики был весьма ограничен, и серьезные журналы не могли привиться в Испании.
Юриспруденция нашла блестящего представителя в лице Иоакина-Франсиско Пачеко, Лекции по уголовному праву которого до сих пор считаются в Южной Америке классическим сочинением. Прекрасная книга Фермина Кабальеро, озаглавленная Поощрение сельского населения (Fomento de la роЫасгоп rural), является одним из лучших сочинений по политической экономии, появившихся в Испании. Географический словарь каталонца Паскуаля Мадоса полон интересных сведений.
Естественные науки развивались медленнее, чем филологические. Однако открытия, сделанные иностранными учеными, начали уже мало-помалу проникать в Испанию. Рамон Пельико напечатал прекрасное Руководство по геологии, а Касиано де Прадо предпринял подробное научное исследование нескольких провинций полуострова.
Гораздо более серьезные успехи сделала историческая наука. Историки старались соединить обстоятельность древних национальных летописцев с методами новейшей историографии. Вместе с тем они делали похвальные усилия сохранить беспристрастие. Наиболее объемистым, если не самым удачным сочинением является Всеобщая история Испании Модесто Лафуэнте, в которой важнейшие события национальной истории изложены в стройном порядке. Недостаток этого труда заключается в отсутствии философских взглядов и художественной формы. Гораздо увлекательнее написаны История испанской цивилизации Эухенио Тапиа, Жизнь Аргеллеса Эваристо Сан-Мигуэля и История царствования Карла III Антонио Феррер дель Рио, хорошо документированная, правильно освещенная и прекрасно рассказанная. Этого нельзя сказать об Истории гражданской войны Антонио Пиралы — беспорядочном нагромождении мелких фактов, относительную важность которых автор понимает очень редко.
Изящная литература продолжала развиваться под влиянием французского романтизма и выдвинула множество поэтов и драматургов, которые в целом представляют плеяду очаровательных и выдающихся умов, но которые почти все отличаются скорее техническим мастерством, чем творческим воображением, и характеризуются почти полным отсутствием искреннего вдохновения. Они писали исторические трагедии, как, например, Знатная дама (Rica hembra) Тамайя-и-Вауса, Князь Вианский доньи Гертруды Авеланеда, Филипп 11 Хозе-Мариа Диаса и Два фаворита Руби. Время от времени появлялись некоторые оригинальные опыты новейшей драматургии, например Брачный крест Эгиласа, Стеклянная крыша и Проценты Александра Лопеса де Айалы. Около 1850 года интерес публики к комической опере (Zarzuela) побуждает каталонца Кампродона писать оригинальные либретто или приспособлять для испанской сцены либретто иностранных авторов. Публика рукоплескала музыке Барбиери, Ариета, Гастамбида и Удрида, и комическая опера окончательно привилась в Мадриде.
Среди поэтов Рамон Кампоамор благодаря своей Скорби (Do-loras), своим Стихотворениям (Poesias) и Всемирной драме (Drama universal) стал одним из самых популярных людей в Испании. Мануэль Паласио иногда напоминал Кеведо смелостью своих сатир. Арпао был певцом религии, и Антонио де Труэба дал, быть может, наивысший образец народной кастильской поэзии в своей Книге песен (Libro de los can tores).
Романисты были весьма многочисленны, но почти все они культивировали искусственный и несколько устарелый жанр исторического романа и романа приключений. Энрико Перес Эсрич написал 30 томов, Мануэль Фернандес-и-Гонзалес провел свои романы плаща и шпаги через все эпохи испанской истории. Тенденциозный политический роман также пользовался большой популярностью и нашел своего главного представителя в лице доньи Сесилии Боль де Фабер, известной в литературе под псевдонимом Фернана Кабальеро. Дочь обосновавшегося в Кадиксе гамбургского негоцианта, она была подругой королевы Изабеллы и употребила свой талант на службу абсолютистским и реакционным идеям своей августейшей покровительницы. Эта политическая тенденция вредит достоинству ее сочинений и придает им характер утомительного однообразия, но всякий, кто хочет хорошо познакомиться с эпохой Изабеллы II, должен прочесть книги Фернана Кабальеро, и наряду с ложными мыслями читатель найдет в них прелестные описания, порывы искреннего чуьства и в особенности много андалузского остроумия и изящества.
В 1869 году появилась книга, написанная двадцатитрехлетним автором, Золотой фонтан (La Fontana de Ого) Венито Переса Гальдоса. Это сочинение было первым томом целой серии национальных романов (Episodios nacionales), в которых автор задумал изобразить политическую и социальную эволюцию своего отечества в XIX столетии. Перес Гальдос выступил в качестве совершенно определенного прогрессиста. Изданная — в свет вскоре после сентябрьской революции, его книга явилась как бы боевым кличем и победоносным вторжением либерализма в литературу.
Наряду с романистами следует отвести важное место «полиграфам»[199], как, например, Кановас дель Кастильо — историк и полемист; Педро Антонио Аларкон — журналист драматург и романист; Эмилио Кастелар — экономист, историк, эстетик, романист и лектор.
Испанский язык словно нарочно создан для трибуны и кафедры. Залы кортесов и мадридского Атенея слышали таких чудесных ораторов, как консерватор Донозо Кортес, абсолютист и скептик Гонзалес Браво, честный и твердый Антонио Риос Розас и все корифеи прогрессистской партии — Олозага, Мариа Риверо, Руис Зорилья, Фигуэрас, Сальмербн, Пи-и-Маргаль и, паконец, Кастелар, оратор изумительный, истинное воплощение испанского красноречия.
Пресса также служила трибуной для всех этих людей, и хотя народное образование в Испании до нашей эпохи оставляло желать многого, в Мадриде в 1867 году насчитывалось 134 газеты, из них 17 политических и 32 литературных. Вестник (Heraldo) был органом умеренных, Эпоха (La Ероса) — органом Либерального союза, Голос народа (Clamor publico) — органом прогрессистов. Первые манифесты республиканской партии были опубликованы Кастеларом сначала в Обсуждении (La Discussion), а затем в Демократии (La Democracia). В провинции влиятельными глашатаями баскских и каталонских патриотов были Барселонский дневник (Diario de Barcelona) и Irurac bat, издававшийся в Бильбао.
Правда, во всех этих изданиях подвизалось больше риторов, чем действительно компетентных людей, а общественное сознание делало хотя и несомненные, но не столь быстрые успехи, как это следовало бы ожидать при столь многочисленных д даровитых его воспитателях. Серьезности — вот чего слишком часто не хватает блестящим разглагольствованиям литераторов, ораторов и журналистов этого периода. Прогресс испанской культуры постепенно доставит им в будущем недостающие качества. Пусть только Испания сохранит блестящие таланты своих сынов и в то же время решительно откажется от предрассудков, привитых ей теократическим воспитанием, — и она станет наиболее самобытной и живой из латинских наций[200].
Португалия с 1847 до 1870 года. В рассматриваемый период политическая жизнь Португалии отличалась почти такой же неустойчивостью, как и в Испании. Здесь совершались свои пронунсиаменто и государственные перевороты, и во главе кабинета сменилось двенадцать премьеров, не считая многочисленных перетасовок в личном составе отдельных министерств. В Португалии, как и в Испании, парламентарный режим, позаимствованный из-за границы, был явлением чисто искусственным, и весьма понятно, что в стране, где отсутствовало общественное мнение, правительству, которое по существу должно основываться на общественном мнении, было довольно трудно пустить корни. Идеи и принципы были для масс лишенными смысла формулами, просто служившими игрушкой или оружием в руках борющихся партий. Перебрасываемые как мячик справа налево, эти формулы утрачивали свою рельефность и теряли всякое значение. Общество перестало их понимать, а политики суетились перед невнимательной и скучающей нацией, помышлявшей единственно о, материальном благополучии.
Португалия была «обширной Баратарией», управляемой королем Санхо[201]. Всеобщий индифферентизм имел, по крайней мере, ту хорошую сторону, что он низвел политические партии до уровня простых котерий и таким образом помешал борьбе принять слишком острые формы. Страна не потрясалась ежеминутно революционными судорогами, и Португалия, под патриархальным управлением патриотических и разумных монархов, сделала значительные успехи[202].
Салданья и Коста Бабраль. Период, наступивший вслед за революцией 1847 года, отмечен в истории Португалии борьбой между маршалом Салданьей и Коста Кабралем. «Для не имевшего определенных убеждений Салданьи партии и программы представлялись простыми случайностями, а так как партии и программы постоянно возникали, росли и распадались вновь, то маршал к концу жизни последовательно имел почти столько же политических мнений, сколько лет». Суровый и властный Коста Кабраль имел на своей стороне то преимущество, что он знал толк в государственных делах и обладал большим правительственным опытом. В продолжение двух лет (1847–1849) Салданья удачно боролся со своим противником, но в 1849 году Коста Кабраль одержал над ним решительную победу.
Как мудрый политик, Коста Кабраль пытался удержать старого солдата и привлечь его к своему делу, но голос самолюбия заглушил в Салданье соображения выгоды; он отказался от каких-либо компромиссов и перешел в оппозицию. Он употребил два года на расстановку своих батарей, втерся в доверие к самым выдающимся деятелям страны, как Феррер, Суре, Пестана и Геркулано, и провозгласил себя либералом с целью вернее одурачить либералов, которые надеялись найти в нем показного «парадного» вождя и управлять от его имени, льстя его самолюбию и щедро оплачивая его услуги. 17 апреля 1851 года Салданья поднял восстание в Опорто при поддержке богатого и прогрессивно настроенного фабриканта Викторино Дамасио. Двор не оказал никакого сопротивления, и 15 мая Салданья торжественно вступил в Лиссабон при бурных ликованиях толпы, приветствовавшей в его лице человека, призванного возродить страну.
Возрождение. Коалиция, доставившая власть Салданье, представляла собой главным образом синдикат финансистов и дельцов. Салданья служил вывеской для известной предпринимательской фирмы, но вместо морального возрождения, которого требовал простодушный Геркулано, материальный прогресс был декретирован первосвященником нового культа Родриго и его диаконом Фонтесом. Португальское возрождение в общем итоге оказалось просто-напросто царством капитала. Фонтес определил сущность новой системы, сказав, что он «поручился бы за спасение страны, если бы можно было издать закон, вменяющий всем португальцам в обязанность путешествовать три месяца в году».
Дон-Педро V. Смерть королевы доньи Марии (15 ноября 1853 г.) доставила корону дон-Педро V, юному шестнадцатилетнему принцу, который сначала царствовал под опекой своего отца дон-Фернандо (Фердинанда Саксен-Кобургского). Регент был человек образованный, с художественными наклонностями, проникнутый современным духом. Он философски относился ко всем передрягам португальской политики. Воспитание своего сына он поручил историку Геркулано, а затем для завершения образования послал будущего короля путешествовать по Франции, Англии, Швейцарии, Бельгии и Италии. Объявленный совершеннолетним в 1855 году, дон-Педро обнаружил недюжинный ум и стремление к общественному благу, но его образованность слишком уж высоко — ставила его над его народом, а путешествия, раскрывшие ему недостатки португальского общества, сделали его каким-то иностранцем в собственной стране. Хрупкость здоровья и врожденная склонность к мистицизму заставляли его предвидеть собственную раннюю кончину. Казалось, он не царствовал, а скорее лишь присутствовал при событиях своего царствования. Дон-Педро видел, как историческая партия сменила партию возрождения; при нем пал Салданья (1856), из рук которого власть перешла к герцогу Лулё, знатному вельможе, женатому на принцессе, революционному вождю и франкмасону, внесшему в революцию свои замашки большого барина и спокойную невозмутимость гидальго старых времен, затем к герцогу Авиле, а от него — к члену партии возрождения Терсейре. Король по-настоящему любил и уважал только герцога Лулё.
Мужеством, проявленным во время опустошавших Лиссабон эпидемий холеры и желтой лихорадки, дон-Педро приобрел огромную популярность. Его жена, красивая и добрая Стефания Гогенцоллери-Зигмаринген, скоро сделалась не менее популярной, чем он. Но преждевременная смерть юной королевы еще более усилила меланхолию короля. Его обвиняли в клерикализме за то, что он ввел в Португалии женский монашеский орден Сестер милосердия. Он не чувствовал в себе достаточной энергии, чтобы решительно взять в свои руки бразды правления, как этого требовал народ; он скончался 11 ноября 1861 года. Смерть дон-Педро вызвала сожаления всех его подданных; был момент, когда думали, что его убили, — и толпа устремилась на улицы Лиссабона, крича о крови и о мести.
Дон-Луис I. Дон-Педро наследовал его брат, дон-Луис, герцог Опортский; он окружил себя новыми людьми, как Казаль, Серпа, Мартене, Сампайо, сообщившими португальской политике ярко выраженный прогрессивный характер. Сестры милосердия, на которых косо смотрели либералы и португальское духовенство, были изгнаны из страны. Король женился на дочери Виктора-Эммануила.
Торгово-промышленные интересы составляли предмет неусыпных забот для короля и его министров. В том самом году, когда началось движение по железнодорожной линии Вадахос — Лиссабон, внутри страны были отменены паспорта как для португальцев, так и для иностранцев. В 1866 году открылась в Опорто всемирная выставка. В 1867 году введена была метрическая система весов и мер. Территориальное деление страны было преобразовано с таким расчетом, чтобы дать простор стремлениям к децентрализации; обнародован был свод гражданских законов, а в 1868 году отменено рабство В португальских колониях.
Два важных вопроса привлекали к себе, внимание правительства: вопрос об отношениях к Испании и вопрос финансовый. Мы уже видели, как был разрешен первый вопрос; второй тщетно ждал своего разрешения вплоть до конца XIX века.
Португалия вошла в долги во время войны за независимость (против Наполеона I). Гражданские войны тоже стоили ей очень дорого, а бремя, и без того тяжкое, было еще увеличено ростовщическими займами, заключавшимися дон-Мигуэлем. В 1852 году государственный долг Португалии достиг уже 34 470 миллионов мильрейсов. В это время он был конвертирован в трехпроцентную ренту, но рост общественных работ, казнокрадство и спекуляция довели его до 137 998 миллионов в 1863 году[203]. В то время как государственная задолженность возросла вчетверо, торговые обороты Португалии с трудом вернулись к цифре 1818 года (накануне потери Бразилии).
Герцог Лулё пытался бороться с этим злом. Король подал хороший пример, добровольно сократив цивильный лист. Но когда он пожелал уменьшить число членов парламента, в стране поднялось сильное волнение. Когда был издан декрет о продаже церковных имуществ, старый маршал Салданья, бывший тогда посланником в Риме, подал в отставку, а 19 мая 1870. года вспыхнул военный бунт, повлекший за собой падение герцога Лулё, роспуск кортесов и составление кабинета Салданьи, продержавшегося, впрочем, тоже очень недолго.
Португальская литература. После глубоких политических потрясений, ознаменовавших в Португалии начало XIX столетия, наступило относительное спокойствие, позволившее писателям и мыслителям приступить к делу национального воспитания. Они принялись за работу с таким усердием, что литературное движение этого периода можно с достаточным основанием назвать третьим португальским ренессансом[204].
Родоначальником этого ренессанса явился талантливый писатель, барон Альмсйда-Гаррет, родившийся в Опорто в 1799 году. Гаррет провел десять лет (1823–1833) в Англии и Франции и. по возвращении в отечество издал свой Очерк португальской истории и поэзии, послуживший как бы манифестом новой школы; из его многочисленных, прозаических и стихотворных произведений укажем поэмы Донья Бранка и Камоэнс, драмы, комедии и Путешествие по родной стране, одну из популярнейших книг португальской литературы.
Антонио Фелисиано дель Кастильо (1800–1878), потерявший зрение на седьмом году отроду, написал много художественных и прочувствованных поэм, проникнутых свойственной португальскому духу меланхолией. Из них наибольшей известностью пользуются Ревность барда, Ночи в замке и Весна. Александр Геркулано-и-Араухо, родившийся в Лиссабоне в 1810 году, получил образование в Париже; стихами и историческими романами он готовился к серьезным историческим трудам: после создания таких художественных произведений, как Хозяин Жиль, Arrhas рог foro d'Hespanha и Дама с козлиным копытом, он написал обширную, но, к сожалению, не доведенную до конца Историю Португалии, которая обеспечивает ему почетное место среди европейских историков XIX столетия.
Еще большей плодовитостью отличался Хозе да Сильва Мендес Леаль, который прославился как поэт, драматург, романист, историк, журналист и государственный деятель. Его драмы Белая звезда, Наследие канцлера и Педро пользовались длительным успехом. Его исторические исследования Два полуострова и Национальные памятники заслуживают быть поставленными наряду с произведениями Геркулано.
Ребельо да Сильва, Хозе да Андраде, Корво да Камоэнс, Камилл Кастельо-Вранко, Франсиско Гомес да Аморим, Эрнесто Еистер, Абранчес, Тихейра да Васконсельос также сочиняли романы и драматические произведения. Латино Коэльо написал исследование о Маркизе Помбале и Политическую и военную историю Португалии. Оливейра Мартино также составил Историю Португалии и Современную Португалию, написанную в слишком страстных тонах, но чрезвычайно увлекательно.
Португальская пресса насчитывает в своих рядах много заслуженных писателей, а основанные королем дон-Педро V Высшие курсы литературы в Лиссабоне также сыграли известную роль в литературном развитии страны.
Научная деятельность в Португалии, правда, отстала сравнительно с литературной. Тем не менее географические исследования могут похвалиться некоторыми успехами. Университет в Коимбре обладает прекрасной библиотекой и великолепными естественнонаучными коллекциями. В Лиссабоне существует большая Медицинская школа, а астрономические обсерватории в Лиссабоне, Коимбре и Опорто снабжены полным набором инструментов. Португалец может получить серьезное и всестороннее образование, не покидая своей страны.
ГЛАВА Х. АНГЛИЯ. 1848–1870
Министерство вигов и Роберт Пиль. Распад консервативного большинства в июне 1846 года надолго расстроил правильное течение конституционной жизни. Во главе либерального министерства, опиравшегося на меньшинство, стал Джон Россель, который мог держаться только благодаря расколу в лагере своих противников, разделившихся на протекционистов и «пилитов» (сторонников Р. Пиля). Протекционистов первоначально возглавлял лорд Джон Беятинк, а позднее Стэнли и Дизраэли, характер и замашки которого внушали, впрочем, консерваторам некоторое недоверие. «Пилитами», к числу которых принадлежал Гладстон, руководил их великий вождь сэр Роберт Пиль. Пока был жив Пиль, игравший в парламенте решающую роль и не выказывавший особенного желания вернуться к власти, до тех пор находившееся под его покровительством министерство могло быть спокойно. Но когда, неудачно свалившись с лошади, он умер (1850), либеральный кабинет, то и дело смущаемый поползновениями к независимости со стороны лорда Пальмерстона, почти диктаторски управлявшего министерством иностранных дел, претерпел несколько кризисов, наполовину явных, наполовину остававшихся в секрете.
Новые успехи свободной торговли. Вопрос о хлебных пошлинах сделал Пиля сторонником «свободы торговли», и он же побудил Росселя, и без того убежденного фритредера, продолжать дальнейшее движение в ту же сторону. В начале 1847 года хлеб продавался в Англии даже дороже, чем в какую-либо другую эпоху: по 102 шиллинга за квартер. Через два года беспошлинный ввоз хлеба, к общему удовольствию, установи лея надолго, если не навсегда, так как в сельском хозяйстве началась новая полоса технических улучшений. В том же 1849 году был отменен Навигационный акт, отчасти смягченный еще Каннингом, и с этого времени корабли всех наций получили право ввозить в Англию товары из всех частей света.
Успех фритредеров, наряду с успехами демократии, отразился на выборах 1847 года, пославших в парламент «максимальное число деловых людей и представителей средних классов, когда-либо собиравшееся в его стенах». Джон Брайт, которому принадлежат приведенные слова, принял мандат от манчестерских либералов, дабы представлять более непосредственным образом «те великие принципы, с которыми связано славное имя Манчестера»[205]. Во время избирательной кампании он произнес радикальную речь: «Я не могу похвалиться ни благородной кровью, ни моими предками, которые честно работали, как и вы. Мои симпатии естественно принадлежат моему классу, и я гораздо больше стремлюсь возвысить его, чем возвыситься над ним». Впрочем, он был буржуа, а не рабочий; он заявил, что, будучи депутатом от Дерхэма, он голосовал против десятичасового рабочего дня, «не желая отнять два добавочные часа у английского фабриканта».
Голод в Ирландии и усилия Росселя. Несмотря на энергичные и полезные мероприятия Пиля, кормившего за счет казны полмиллиона душ, положение Ирландии в 1846–1848 годах было ужасно. Вследствие нового неурожая картофеля, по словам министра, «голод XIII века постиг народ XIX века». Голод подстрекал земледельцев против помещиков, тоже оказавшихся в нужде и потому, говоря по правде, еще более требовательных. К чести Росселя должно сказать, что он проявил в этих обстоятельствах гуманность, твердость и либерализм и, несмотря на кое-какие свои иллюзии и некоторую непредусмотрительность, облегчил страдания ирландцев, если не в пределах вообще возможного, то во всяком случае— в пределах возможного, для него лично.
Злоупотребление общественными работами плохо помогало безысходной народной нищете. Очень многие работали впустую, например портили на казенный счет дороги под предлогом их починки, и в то же время уклонялись от серьезного хозяйственного труда на началах найма. Правительство восстановило принцип хозяйственного расчета. Зато оно усилило помощь нуждающимся на дому.
Впрочем, все средства были недостаточны, доколе численность народонаселения превосходила тот максимум, который мог кормиться от произведений почвы[206]. Поэтому правительство отнюдь не смотрело на эмиграцию как на нежелательное явление, но, напротив, всячески поощряло ее и старалось ею руководить. Нищета и выселение быстро уменьшили число европейских ирландцев, но в то же время все-возраставшая масса американских ирландцев, оставшихся заклятыми врагами своих прежних угнетателей, грозила Англии серьезными опасностями в будущем.
Поставленный между лендлордами и фермерами, Россель искал умиротворения с помощью двоякого рода средств: старался уменьшить нужду землевладельца в деньгах и сделать арендатора более независимым.
И действительно, в Ирландии лицом к лицу стояли два класса: с одной стороны помещики, обремененные ипотечными долгами, которые поглощали больше половины земельной ренты; с другой — фермеры, которым во всякое время грозило изгнание (eviction) без всякого возмещения за труд, потраченный на улучшение участков[207]. Поэтому министр предложил двойной билль, по которому имения, обремененные долгами выше известной нормы, подлежали продаже, а изгнанным арендаторам обеспечивалось вознаграждение за произведенные ими работы.
Руководящие тенденции английского общественного мнения в рассматриваемую эпоху еще не позволяли осуществить вторую часть этого проекта[208]. Принята была только первая часть, получившая название Акта о задолженных имениях (Encumbered Esiates Act). В своем урезанном виде этот закон, пожалуй, не заслуживал восторга, проявленного его автором, который предпринял даже специальное путешествие с целью обеспечить его применение. Старинные наследственные землевладельцы, которых традиционные связи со своими — также наследственными — арендаторами вынуждали к некоторой сдержанности, слишком часто уступали место пришлым спекулянтам, беспощадно эксплуатировавшим страну через посредство наемных агентов. Однако, в результате упомянутого акта или, быть может, вследствие строгих мер министра внутренних дел лорда Грея, число аграрных преступлений за двадцатилетний промежуток времени уменьшилось в десять раз.
Революция 1848 года и чартисты. Эти трудные годы, сопровождавшиеся столькими смутами как на Британских островах, так и на континенте, чуть было не омрачились войной между Англией и Францией, настолько страсти были возбуждены вопросом об испанских браках. Пресса была полна оскорбительных статей и карикатур по адресу Луи-Филиппа и членов его семейства, а в высших сферах Россель, раздраженный немногим менее Пальмерстона, совместно с Веллингтоном разрабатывал план национальной обороны.
Февральская революция в Париже произвела на английское общество не столь дурное впечатление, как можно было бы ожидать при других обстоятельствах. Но это стремительное низвержение либерального правительства, построенного по английскому образцу, этот внезапный прыжок из слишком тесной ограды цензитарного режима в «черную бездну» всеобщего избирательного права претили английскому национальному духу. Поэтому, в то время как вторая французская революция (1830), аналогичная английской революции 1688 года, оказала непосредственное влияние на конституционное развитие Англии, третья французская революция (1848), подобно первой (1789–1799), обусловила скорее движение в сторону реакции. Верхняя палата отказалась тогда допустить евреев в парламент: всякое новшество встречалось теперь с крайней неохотой.
Это настроение с особенной яркостью обнаружилось во время следующего инцидента: вождь чартистов, полусумасшедший депутат Фергус О'Коннор, созвал в Кенсингтонском парке митинг-монстр, чтобы отнести в парламент колоссальную петицию, покрытую, по его словам, более чем пятью миллионами подписей[209]. Правительство поспешило напомнить, что законом воспрещается подавать петиции скопом, и предложило всем желающим специальную, т. е. временную, констебльскую дубинку на 10 апреля. На этот призыв откликнулось 200 000 охотников, что придало добровольной полиции характер настоящей национальной демонстрации против космополитического революционного движения. Что касается чартистской демонстрации, то она попала в смешное положение, когда оказалась гораздо малочисленнее добровольных констеблей и когда под петицией были обнаружены такие подписи, как Деревянная Нога, Хлеб-и-Сыр, Веллингтон и принц Альберт[210].
В Ирландии движение носило более серьезный характер, но не приняло столь широких размеров. Смит О'Брайан без успеха напал на полицейский пост. В Шотландии несколько более серьезное восстание в Глазго также закончилось неудачей. И в своей речи 5 сентября королева могла сказать: «Сила наших учреждений подверглась испытанию и вышла из него не ослабленной. Я старалась сохранить для народа, вверенного моим попечениям, пользование той умеренной свободой, которую он умеет так хорошо ценить».
Пальмерстон и двор. «Civis romanus» (римский гражданин). Происходившие на континенте события, сначала революционные движения, а затем торжествовавшая с 1849 года реакция, встречали неодинаковую оценку в английских высоких сферах: министерство иностранных дел и двор смотрели на вещи с диаметрально противоположных точек зрения, причем Россель не знал, что ему делать, находясь между радикализмом своего коллеги в европейских вопросах и консерватизмом в тех же европейских вопросах своей государыни. Пальмерстон ставил свой европейский радикализм выше своего английского консерватизма: «Пример Франции, — писал он, — взбудоражит все наше население, не участвующее в выборах, и вызовет вопли о расширении избирательного права, закрытой баллотировке и тому подобных пагубных вещах. Все равно, до поры до времени я кричу: да здравствует Ламартин!» Это восхищение длилось недолго, так как французская конституция 1848 года показалась ему «нежизнеспособной», но он по прежнему сохранял решительную враждебность ко всем попыткам королевской реставрации и выражал все большую симпатию президенту. Он оказывал также поддержку революционерам других стран, даже после подавления восстаний, и с удовольствием смотрел на слет эмигрантов в Лондоне.
Королева, недовольная его замашками, напоминавшими скорее диктатора, чем министра, обратилась к нему с следующим меморандумом, который первоначально сохранялся в тайне: «Королева требует, чтобы лорд Пальмерстон, во-первых, определенно указывал, что именно он предлагает в каждом данном случае, дабы она знала, чему она дает свою королевскую санкцию. Во-вторых, она требует, чтобы санкционированные ею мероприятия произвольно не извращались и не видоизменялись министром. Подобные поступки она впредь будет рассматривать как отсутствие чистосердечия по отношению к короне и полагает, что будет иметь право, в силу своей конституционной власти, наказать министра увольнением от должности. Она желает получать сведения обо всем, что происходит между министрами и иностранными послами, раньше чем воспоследуют какие-нибудь важные мероприятия, основанные на этих отношениях, желает во-время получать доставляемые из-за границы депеши, заблаговременно видеть копии ответов, подлежащих ее утверждению, дабы она имела возможность как следует ознакомиться с ними прежде, чем они будут отосланы». Этот документ имеет весьма важное значение в истории царствования королевы Виктории.
В том же году Пальмерстон пережил величайший из своих триумфов по части шовинистического красноречия. Уже давно он косился на греческое правительство, по его мнению, раболепствовавшее перед Россией и Францией. Он поднял страшный шум из-за Пасифико, состоявшего под английским покровительством гибралтарского еврея, дом которого был разграблен толпой в Афинах. Этот инцидент повел к дипломатическим осложнениям. Пальмерстон не только требовал уплаты вознаграждения потерпевшему, но занял угрожающую позицию, чуть было не закончившуюся общеевропейской войной. Во время дебатов, вызванных в палате этими действиями министра, он произнес экспромтом пятичасовую речь, заключение которой было встречено с энтузиазмом: «По примеру древних римлян, которые полагали, что слога Civis romanus sum (я — римский гражданин) обеспечивают им всеобщее уважение, англичанин, в какой бы стране он ни находился, может быть твердо уверен, что Англия повсюду следит за ним бдительным оком».
Трения на церковной почве. За последние двадцать, и особенно за последние десять лет, англиканская церковь уже не имела ни прежних привилегий, ни прежнего внутреннего мира. Католики еще в большей степени, чем диссиденты, воспользовались падением старых загородок. Они вербовали прозелитов в высшем обществе, а известная группа англиканцев, не сливаясь окончательно с католиками, приблизилась к ним в форме религиозного движения, получившего название «пюзеизма»[211]. В 1850 году папа рассудил, что пришло время открыто назначить католических епископов. Это вызвало сильнейшую реакцию в Англии.
Лорд Джон Россель и английский народ усмотрели в этом официальном установлении католической иерархии посягательство на права королевы и государственного протестантского епископата. Издан был в 1851 году оставшийся, впрочем, мертвой буквой закон, признававший недействительным всякое назначение этого рода и всякое дарение в пользу католических епископов. Королева, недовольная этим шумом, писала: «Я всегда, была и всегда останусь искренней протестанткой, но меня огорчает дух нетерпимости, проявленный столь большим числом моих подданных на общественных собраниях». Первый министр впоследствии объяснял, что он хотел только оградить национальную иерархию от всяких дальнейших покушений.
Кризис и всемирная выставка (1851). Во время обсуждения этого платонического закона чуть было не разыгрался министерский кризис. За последнее время землевладельцы и арендаторы добивались восстановления хлебных законов. Сельские тори, по прежнему руководимые Дизраэли, потребовали, чтобы министерство пришло на помощь сельскому хозяйству, т. е. попросту восстановило покровительственные пошлины. Этой цели они не достигли, но им удалось добиться резолюции в пользу расширения избирательного права в сельских округах. Россель подал в отставку, но так как его противники оказались не в состоянии образовать кабинет, то он снова взял бразды правления в свои руки.
Поколебленное министерство было на этот раз спасено от крушения большим предприятием принца Альберта — первой всемирной выставкой, которая должна была явиться как бы иллюстрацией благодеяний свободной торговли и всеобщего мира. Но именно ввиду этого характера выставки пугливые патриоты относились к ней с опаской. Полковник Сибторп, депутат, славившийся своими огромными усами, усмотрел в ней нашествие папизма и неверия и многие другие опасности: «Берегите, — говорил он, — ваших жен и детей, охраняйте ваше имущество и даже вашу жизнь!» По мнению этих пророков, Хрустальный дворец (где устроена была выставка) должен был разорить и обесчестить Англию. В действительности, выставка доставила Англии, а равно и королевской чете, блестящий успех.
Кошут и 2 декабря; падение Пальмерстона. Два обстоятельства усилили разногласия между двором и министерством иностранных дел. Пальмерстон выступил на защиту венгерского экс-диктатора Кошута, выдачи которого Австрия домогалась у турецкого султана. Прожив два года (под полицейским надзором) в Турции, Кошут приехал в Лондон. Прекрасно владея английским языком, он читал лекции, пользовавшиеся в Англии колоссальным успехом. Королева и принц-супруг были этим почти так же недовольны, как и австрийский посол. Снова очутившись в неловком положении, Россель согласился с королевой, что Пальмерстон, незадолго до того скомпрометировавший себя радикальной речью в пользу Кошута, не может без серьезного риска дать аудиенцию венгерскому изгнаннику. Но лишь с большим трудом ему удалось добиться этой уступки.
Отношения оставались очень натянутыми, когда в Париже разразился государственный переворот. Еще более обострились отношения в результате странной перемены ролей.
Теперь Пальмерстон со своей обычной нескромной порывистостью приветствовал французский цезаризм, тот самый цезаризм, против которого только что неодобрительно высказались как конституционно настроенный двор, так и демократия. В сущности, поведение Пальмерстона было вполне логично: великий англичанин терпеть не мог наследников Луи-Филиппа и всех вообще Бурбонов какой бы то пи было линии[212], реставрации которых сильно опасался. Кроме того, ему была прекрасно известна англомания Наполеона III, и он надеялся заключить с новым императором ряд соглашений, выгодных для Англии. Поэтому, в то время как английское правительство в целом отнеслось к декабрьскому перевороту холодно и почти враждебно, один только руководитель английской дипломатии шумно поздравлял французского посла. На эту недопустимую выходку остальные министры ответили исключением Пальмерстона из своей среды. Когда 3 февраля 1852 года собрался парламент, Ребук потребовал объяснений по поводу удаления министра иностранных дел. Отвечая на этот запрос, Россель предъявил пресловутый «меморандум» (королевы). Отставленный министр обнаружил в данном случае умеренность и такт, позволившие ему вскоре вернуться к власти. Но в то время все полагали, что его политическое поприще кончено.
Первое министерство Дерби и «погребение протекционизма». Вскоре Пальмерстону удалось отомстить Росселю. Последний представил проект закона об организации милиции, ссылаясь на опасность французского нашествия, ставшего будто бы возможным в результате недавнего перехода власти в руки Наполеона Бонапарта. Раскритикованный Пальмерстоном, проект был отвергнут, а вместе с ним пало и само министерство. Сделана была попытка составить консервативный кабинет, но последний просуществовал недолго. Во главе его блистали два великих оратора: Стэнли, сделавшийся графом Дерби, и канцлер казначейства Дизраэли. Опасный портфель министра иностранных дел достался лорду Мальмсбёри вследствие его личной близости с будущим императором. Остальные члены кабинета были такими посредственностями, что за ним осталась кличка «министерство Кто-Кто». И вот почему: новый премьер (лорд Дерби) явился с визитом к умирающему Веллингтону, который пожелал узнать имена его коллег. Эти имена были столь неизвестны, что старый вояка все время переспрашивал: «Кто? Кто?..»
Вдобавок, оба главы кабинета расходились по основным вопросам: лорд Дерби принял власть с целью восстановить покровительственную систему, а Дизраэли твердо решился похоронить ее, к великой радости карикатуристов. Они изображали его то в виде хамелеона, то в виде прекрасной Розамунды, которой королева (с лицом Кобдена) подносит кубок Свободной торговли, то в виде похоронного служки, напившегося на похоронах госпожи Протекционной системы. Один из лидеров фритредерства, некий Вильерс, предложил палате резолюцию, которая равносильна была бесповоротному осуждению протекционизма и его защитников. Дизраэли никогда не согласился бы на это унижение, но Пальмерстон позолотил пилюлю, придав резолюции такую безобидную форму, что она могла быть принята всеми (ноябрь 1852 г.), кроме самых решительных протекционистов. В этой измененной резолюции просто отмечались благодеяния свободной торговли.
Эфемерный консервативный кабинет пал при обсуждении бюджета. Романист Дизраэли настолько серьезно потрудился над этой сухой материей, что его изображали в виде школьника, получающего награду за успехи в арифметике. Но ему нехватало делового опыта, и составленная им роспись рушилась под ударами другого литератора, эллиниста и богослова — Вильяма Гладстона. Так началась долгая парламентская дуэль этих двух людей (Дизраэли и Гладстона), которым предстояло оспаривать друг у друга власть в продолжение трех десятилетий.
1852 год закончился составлением коалиционного кабинета, куда вошли виги и «пилиты»; главными членами этого кабинета были: премьер лорд Эбердин, министр иностранных дел лорд Россель, министр внутренних дел Пальмерстон и министр финансов Гладстон.
Преобладание вопросов внешней политики. Наступил 12- или 13-летний период, в продолжение которого только одна крупная фигура выделялась на первом плане — фигура лорда Пальмерстона. Партии были дезорганизованы, а при таких условиях личности всегда начинают играть более заметную роль. Изменилась ориентация общественной мысли. Еще вчера английская общественная мысль была исключительно поглощена заботами о мире и надеждами на всеобщее спокойствие и на улучшения в политической и социальной области; теперь в результате политики русского царя и императора французов английское общество прониклось воинственным духом. Ввиду этого дипломат-патриот сделался более чем когда-либо необходимым человеком. Он не долго оставался в министерстве внутренних дел и вскоре должен был взять в свои руки общее руководство английской политикой. За Крымской войной последовало усмирение Индии, затем Китайская война, далее итальянские дела, наконец междоусобная война в Соединенных Штатах. Активно участвуя в войне или сохраняя насторожившийся нейтралитет, английский народ во всех случаях больше интересовался внешними, чем внутренними делами. Вопрос о коренных реформах, особенно таких, которые не нравились Пальмерстону, был отложен в долгий ящик. Однако эволюция английской конституционной жизни, хотя и шедшая замедленным темпом, не прекратилась совершенно, а в области нравов и законодательства произошли некоторые важные изменения.
Министерство Эбердина (1853); Крымская война и общественное мнение. Мирное настроение, возбужденное всемирной выставкой, еще не рассеялось. Все верили, что отныне не будет Ееликих войн и что кровь англичан и жителей континента перестанет литься на полях битв. Тон задавали Кобден, Брайт и руководимая ими Лига мира, которой, как это было хорошо известно, сочувствовали почти все министры. Казалось, общая политическая конъюнктура представляет удобную почву для политики реформ. Россель, само собой разумеется, готовил парламентскую реформу; Гладстон начал составлять свои образцовые бюджеты. Даже неугомонный Пальмерстон, запертый пока в министерстве внутренних дел, провел там несколько мелких, но очень полезных реформ.
Но через несколько месяцев в воздухе запахло порохом. Царь Николай во время своей поездки в Лондон в 1844 году, а затем дипломатическими беседами и дипломатической перепиской был введен в заблуждение относительно намерений английских государственных деятелей и еще сильнее обманулся в чувствах английского народа[213]. Польские, итальянские и венгерские политические эмигранты восстановили народные массы против самодержца. До Крымской войны, как и во время нее, демократические журналисты и карикатуристы неистовствовали против него. Премьер-министр, который терпеть не мог Бонапартов и не хотел войны, а также его пацифистски настроенные коллеги подвергались не лучшему обхождению. Единственным популярным министром был Пальмерстон, который хотел спасти турок и вел себя так, что война не на жизнь, а на смерть становилась неизбежной.
Увещания Брайта остались гласом вопиющего в пустыне: «Христианская нация, протестантский народ, поклоняющийся князю мира, неужели твое христианство только сказка, а твоя вера — сновидение?» Первые успехи союзников в Крыму вызывают энтузиазм, наступившая вслед за тем страшная зима — негодование. Корреспондент Таймса разоблачает бездарность администрации, убивающую больше английских солдат, чем русские пули. Влияние этой газеты достигает своего апогея, тираж ее доходит до 54 000 экземпляров в день при цене номера в 5 пенни[214].
Министерство Пальмерстона и результаты войны (1855–1856). Министерству Эбердина нех ватало внутренней спайки, так же как и популярности. Пальмерстон, недовольный инертностью своих коллег и реформаторскими идеями Росселя, уже поколебал министерство угрозой подать в отставку; в феврале 1855 года оно было опрокинуто вотумом порицания, и единственный министр, пользовавшийся благоволением публики, естественно, взял власть в свои руки. При всем том красноречивый выпад Врайта произвел сильное впечатление: «Слышите ли вы полет ангела смерти и шум его крыльев? Он схватывает свои жертвы повсюду: в замке, в доме, в хижине. От имени всех классов общества я обращаюсь к вам с торжественным призывом. Благородный лорд был уже министром до моего рождения. Он достиг почти предела человеческой жизни. И я умоляю его остановить своим словом потоки человеческой крови».
Известно, что Крымская война в конце концов увенчалась успехом союзников, но английская армия далеко не играла там первой роли, а общественное мнение находило, что Парижский мир заключен преждевременно и что наложенные на Россию обязательства не стоили ни затраченных денег, ни пролитой крови.
Первое литературное поколение эпохи Виктории. В этом месте английские историки обыкновенно прерывают нить повествования, чтобы кинуть общий взгляд на писателей, создавших в течение первых двадцати лет этого продолжительного царствования свои замечательные произведения. Скажем и мы несколько слов об этих писателях с политической и социальной точки зрения. Романисты и историки главным образом заслуживают нашего внимания.
Романисты, а также романистки этого периода отличаются демократическими и вместе с тем нравоучительными тенденциями. За ничтожными исключениями, они уже не переселяют своих героев в феодальную обстановку, а заставляют их действовать в новейшую эпоху или берут их из предшествовавшего поколения. Они не замыкаются в пределах аристократической среды, а изображают большей частью жизнь средних классов или народных масс. Если они и описывают иногда быт аристократии, то для того, чтобы выставить в отрицательном свете ее смешные черты и пороки. Такой характер имеют сочинения Теккерея и Диккенса. Страдания трудящихся классов, рабочего и мелкобуржуазного, вдохновили также миетрисс Гаскель и Шарлотту Вронте; аналогичная нота звучит у Бульвер-Литтона и Дизраэли, писателей из высшего общества и людей с честолюбивыми стремлениями.
Историки тоже прежде всего являются практиками и моралистами. Маколей — виг, реформист 1832 года и именно 1832 года, не более и не менее. Он надеялся довести изложение исторических событий как раз до этой великой даты. Если бы он прожил еще два десятка лет, то наверное успел бы осуществить свой план. Теперь его История Англии обрывается на 1700 годе, но в своих замечательных Опытах он слегка коснулся и истории XVIII века. Маколей, внесший в историю приемы оратора и страстного адвоката, после своей смерти вызвал против себя законную реакцию; но, критикуя его произведения, мы не должны забывать его огромной исторической осведомленности. Несмотря на различие мировоззрений, Карлейль похож на него в гораздо большей степени, чем это обычно полагают; каждый из этих двух историков имел своего излюбленного исторического героя: для вига Маколея — это Вильгельм Оранский, для пуританина Карлейля — Кромвель[215]. Грота можно было бы скорее всего назвать радикалом-утилитаристом. Никто до него не сумел так хорошо проанализировать борьбу партий в Афинской республике; в нем, как и в Маколее, сразу можно узнать англичанина, жившего парламентской жизнью.
Такое же соединение богатой философской оригинальности с чисто национальным практическим духом наблюдается у такого философа-социолога, как Джон-Стюарт Милль, и у многих других философов, критиков и поэтов. Елизавета Броунинг ополчалась на защиту бедных детей и отстаивала непризнанные женские права. Один только крупнейший поэт эпохи выделяется аристократической природой своего духа и своих сюжетов. Теннисон, возведенный в пэры за свои литературные заслуги, иногда воспевает бедняков и их суровое самопожертвование, но прежде всего он в гармонических стихах воссоздает средневековое рыцарство. Что же касается просто талантливых писателей этого периода, то перечисление их заняло бы у нас слишком много места.
Роспуск палаты, вызванный Китайской войной, и подавление восстания в Индии. Пальмерстоновский патриотизм отыгрался за счет кантонского наместника Е, который велел задержать китайское судно, незаконно поднявшее британский флаг. По этому поводу в обеих палатах произошли серьезные дебаты. Старый лорд Линдхёрст ответил отрицательно на простой вопрос: «Достаточно ли китайскому судну поднять британский флаг, чтобы превратиться в английское судно?» Но бывшему канцлеру и лорду Дерби не удалось сгруппировать торийское большинство в верхней палате. В палате общин атакой против министерства руководили во имя своих принципов передовые либералы и сторонники мира, принадлежавшие к манчестерской школе. Консерваторы оттенка Дизраэли присоединились к ним и оставили кабинет в меньшинстве.
Тогда Пальмерстон распустил палату и обратился к стране с манифестом по поводу «наглости варваров» (т. е. китайцев). Он вернее своих противников уловил настроение масс. Избиратели не только высказались в его пользу, но провалили всех лидеров партии мира.
Ужасные события, которыми сопровождалось восстание в Индии и которые вдобавок излагались с преувеличенными подробностями, вызвали в Англии не только совершенно основательное негодование, но и приступы настоящего бешенства. Что же касается результата восстания, т. е. упразднения Ост-Индской компании, то оно отнюдь не объяснялось, как некоторые говорили, капризом премьера, а было вызвано требованием общественного мнения.
Орсини и кризис 1858 года. Бомбы, брошенные перед Парижской оперой 14 января 1858 года итальянским заговорщиком Орсини, хорошо известным в Лондоне и высоко ценимым английской публикой в качестве политического лектора, убили не императора французов, а британское министерство. Напечатанные по бестактности Монитера приветственные адреса императору, называвшие Англию лабораторией политических убийств, страшно возмутили общественное мнение, а представленный министерством и направленный против иностранных эмигрантов билль произвел впечатление какой-то пошлости[216]. «Непопулярность лорда Пальмерстона, — писал принц Альберт, — превосходит всякое вероятие. Смешно слышать, когда старые его поклонники начинают говорить о нем. В палате общин ему почти не дали раскрыть рта». Министр защищался с величайшей резкостью, которая не принесла ему никакой пользы. Он был низвергнут большинством 19 голосов. Одни тори могли принять власть во время этого небывалого затмения его престижа.
Консервативная интермедия. Второе министерство Дерби — Дизраэли положило под сукно билль об иностранцах и осуществило две важные реформы. Оно отменило для депутатов обязательство владеть земельной собственностью. Этим оно покончило с освященной обычаем плутней, выражавшейся в том, что многие кандидаты заведомо ложно именовали себя землевладельцами. А затем оно решило давно уже поставленный вопрос о допущении евреев в парламент.
Министр иностранных дел лорд Мальмсбёри и сама королева в письме к Наполеону III тщетно старались предотвратить итальянскую войну. Дело итальянского освобождения, очевидно для всех связанное с военной славой Бонапарта, еще не пользовалось особенной популярностью. Потерпев неудачу с этой стороны, консервативный кабинет обратился к неизбежному, но вместе с тем и неразрешимому вопросу об избирательной реформе. Дизраэли хотел использовать к собственной выгоде и к выгоде своей партии реформистское движение, но составленный им законопроект устранял рабочие массы от пользования избирательным правом. Патриарху избирательной реформы лорду Джону Росселю нетрудно было добиться провала этого законопроекта. Общие выборы 1859 года, состоявшиеся в атмосфере тревоги, возбужденной французскими победами в Италии, не дали консерваторам нужного большинства, и молодой виг из аристократического рода, маркиз Гартингтон, заслужил свои первые парламентские шпоры[217], низвергнув консервативный кабинет.
Последнее министерство Пальмерстона (1859–1865). Для составления нового правительства по необходимости пришлось обратиться к старому дипломату-патриоту, хоть ему и исполнилось в то время уже 75 лет. Но ему нужны были выдающиеся товарищи — «министерство всех талантов» и едва ли не всех партий. В области внутренней политики премьера можно было считать консерватором. Бок о бок с ним очутились один знаменитый виг и один прославленный «пилит» — Россель в министерстве иностранных дел и Гладстон в министерстве финансов. Первый, конечно, поспешил внести очередной билль об избирательной реформе — обычное проявление его темперамента. Но в ту минуту он главным образом хлопотал об осуществлении принципа «Италия для итальянцев»; и в этой области ему несколько раз удалось восторжествовать исподтишка над Наполеоном.
Волонтеры и торговый договор 1860 года. Император французов, к которому Пальмерстон так хорошо относился и из-за которого он дважды лишился власти, со времени присоединения Ниццы и Савойи внушал министру только недоверие. И Пальмерстон спешил прежде всего принять меры против возможного французского нашествия, организовав фортификационные работы и сформировав корпус волонтеров.
Это не помешало министерству Пальмерстона заключить с Наполеоном III торговый договор, но последний был делом не столько премьера, сколько Гладстона и Кобдена. Не имея никакого официального титула, Кобден, незадолго до того отклонивший портфель министра торговли, пользовался за последние годы огромным политическим влиянием, а в Тюильри он был принят как уполномоченный английского народа по экономическим делам. Ни английский народ, ни его парламентские представители не были безусловно единодушны в своем одобрении этого договора. Фабриканты, задетые в своих интересах, старые противники свободной и манчестерской школы, шовинистически настроенные моралисты, испуганные опасностью, которой бордосские вина[218] угрожали британским добродетелям, — составили коалицию, но не могли устоять перед ораторским талантом канцлера казначейства Гладстона.
Поделиться книгой: