Помоги проекту - поделись книгой:
Основные условия мирного договора были набросаны в Париже прусским посланником Гольцем и Наполеоном: Австрия выступает из Германского союза, Северо-Германский союз в военном отношении подчиняется руководству Пруссии, которая получает герцогства Шлезвиг и Голштинию; южногерманские государства образуют отдельный союз. Прусский король был страшно возмущен: он требовал уступки ему части Силезии, Саксонии, Анспаха и Вайрейта. Гольц все же добился от Франции обещания, что она не будет противиться присоединению к Пруссии трех или четырех миллионов населения.
Переговоры, начавшиеся 22 июля в Никольсбурге, чуть было не сорвались по вопросу о Саксонии. Бисмарк требовал, чтобы король Иоганн вступил в Северо-Германский союз. В это время австрийское правительство еще не вполне оставило мысль о возобновлении военных действий, и оно несомненно решилось бы продолжать войну, если бы могло с уверенностью рассчитывать на энергичную поддержку со стороны Франции. Мольтке упорно твердил, что Пруссия, имевшая к тому времени 600 000 солдат под ружьем, готова ко всяким случайностям. Но Бисмарк вовсе не так был в этом уверен: эрцгерцог Альбрехт защищал Дунай во главе 100 000 человек; в южной Германии насчитывалось 100 000 баварских, вюртембергских и баденских солдат, которые с присоединением французского корпуса могли составить грозную силу; вдобавок в прусской армии свирепствовала холера. Кроме того, Бисмарк не был уверен, что Россия останется бесстрастной зрительницей войны или не захочет, по крайней мере, дорого продать свой нейтралитет. Несомненно, Бисмарк руководился весьма здравыми соображениями, когда старался не доводить дела до крайности и склонил короля на уступки, которые, ничуть не ослабляя его торжества, в то же время дали Австрии возможность легче примириться со своим печальным положением. 26 июля были подписаны в Никольсбурге предварительные условия мира, а 23 августа был заключен в Праге окончательный договор[188].
Хотя в последний момент и возник целый ряд затруднений, но было слишком очевидно, что Австрия решится снова попытать счастья лишь после реорганизации своей армии. Франция, задетая в своем престиже, скомпрометированная нерешительностью своей политики, очутилась в изолированном положении. Когда Бенедетти заговорил с Бисмарком о некоторых компенсациях для Франции, последний отнесся к этому предложению с величайшим высокомерием и отказал даже в ничтожном исправлении границ. Он восстановил прежние сердечные отношения с Россией, и теперь приходилось оставить всякую надежду на вовлечение его в невыгодную сделку. «Теперь царствует игольчатое ружье», писал Тайме.
Французское правительство, которое в своих неудачах могло винить только само себя, вместо того негодовало на Пруссию за свою собственную неловкость. С другой стороны, прусский король не мог простить Наполеону III того, что он остановил его победоносные войска у ворот Вены. Немецкое национальное чувство, отличающееся такой мнительностью, было оскорблено честолюбивыми стремлениями французского кабинета, и Бисмарк очень искусно сумел направить против Франции гнев, первоначально вызванный честолюбием Пруссии. На первых порах он запугал побежденных королей своими чрезмерными притязаниями. С тем большей поспешностью сплотились они вокруг него, когда заметили, что этим способом скорее всего можно заслужить его милость.
Новая Пруссия и Северо-Германский союз. Трехнедельной кампании оказалось достаточно, чтобы изменить все политическое положение Европы и на месте французской гегемонии поставить гегемонию немецкую. Было вычислено, что денежная контрибуция, наложенная на побежденных, составила около 300 миллионов франков, «что доказывает, — заметил полковник Борбштедт, — что хорошая армия не всегда бывает только расходной статьей, как утверждают профессора политической экономии». Но что еще важнее — в результате новых договоров территория Пруссии увеличилась на 1300 квадратных миль, а население — на 4 300 000 жителей.
Бавария уступила ей две небольшие территории: под Орбз, в Спессарте, и Каульсдорфский клин; Гессен-Дармштадт отдал Гессен-Гомбург, некоторые части Верхнего Гессена, а также предоставил пруссакам исключительное право держать гарнизон в Майнце. Закон 20 сентября 1866 года санкционировал присоединение к Пруссии королевства Ганноверского, курфюршества Гессен-Кассельского, великого герцогства Нассауского и вольного города Франкфурта, а 24 января 1867 года, после того как герцог Ольденбургский за крупное денежное вознаграждение согласился отречься от своих прав, парламент вотировал присоединение датских герцогств. С этого времени Пруссия уже насчитывала 24 миллиона жителей.
Перед прусским правительством, стремившимся к объединению Германии, стояла в то время троякая задача: необходимо было растворить в монархии новых подданных, упрочить свою власть над северо-германскими государствами, не подвергшимися завоеванию, и подготовить южногерманские государства, независимость которых была обеспечена договорами, признанию прусского сюзеренитета. При осуществлении ой программы Бисмарк обнаружил поразительное искусство, не столь заметное наряду с его дипломатическими успехами, но которое навсегда останется одним из не оспоримейших его прав на славу. Верно и то, что задача была в значительной мере облегчена победами прусской армии в Чехии.
При всей законности своих жалоб и при всем упорстве своего негодования оппозиционные депутаты чувствовали, что с 1864 года страна поддерживает их все слабее. 3 июля 1866 года, т. е. как раз в день битвы при Садовой, состоялись новые выборы: ничуть не удивительно, что прогрессисты, против которых правительство боролось энергичнейшим образом, вернулись в палату в меньшем числе; среди либералов многие отказывали до сих пор министерству в требуемых кредитах только потому, что не верили в его энергию и уменье; другие боялись раздражить короля, который в упоении победы мог склониться на уговоры сторонников абсолютизма и отменить конституцию.
24 октября некоторые из наиболее выдающихся ораторов и уважаемых лидеров бывшей прогрессистской партии — Тве-стен, Форкенбек, Ласкёр, фон Унру — решили поддерживать внешнюю политику правительства, а в вопросах внутренней политики оставаться на почве бдительной, но лойяльной оппозиции. Они составили национал-либеральную группу, к которой примкнул бывший левый центр и которая усилилась либеральными депутатами из присоединенных провинций, не участвовавшими в прежних конфликтах, каковы, например, Гумбрехт из Франкфурта, Эткер из Кассе ля, председатель нассауского ландтага Браун и в особенности два ганноверца — Беннигсен и Микель, которые с этого времени начинают играть в прусской палате выдающуюся роль.
В силу аналогичной эволюции свободные консерваторы, рекрутировавшиеся главным образом среди крупных силезских помещиков, отделились от непримиримых реакционеров партии Крестовой газеты. Таким образом сложились элементы правительственного большинства, которыми искусившееся за последнее время министерство могло очень ловко пользоваться. Либералы не столько дорожили своими политическими принципами, сколько своими экономическими и национальными доктринами. Пополняясь в общем из среды буржуазии, эта партия упрекала правительство главным образом в том, что оно смешивает свое собственное дело с интересами дворянства. Аристократия, так горячо поддерживавшая Бисмарка, скоро убедилась в его неблагодарности.
Уже в то время Германия была ареной оживленной торговой и промышленной деятельности. Чтобы сделать страну грозной соперницей наций, до той поры безраздельно господствовавших на мировом рынке, необходимо было освободить ее производительные силы от многочисленных пут, так долго замедлявших ее хозяйственный прогресс. Было бы чрезвычайно опасно толкнуть в ряды оппозиции средние классы, влияние которых возрастало одновременно с ростом национального богатства. Кроме того, правительство рисковало надолго восстановить против себя завоеванные провинции, если бы оно вздумало подчинить их господству восточных «юнкеров». Бисмарк не поступился ни одной крупицей правительственной власти, но старался править в либеральном духе, и после монархии наибольшую пользу из нового режима извлекли именно средние классы.
После сражения при Садовой министр предложил королю положить конец конституционному конфликту путем обращения к палате с просьбой сложить с министерства ответственность за произведенные до тех пор не утвержденные расходы. Со стороны правительства это вовсе не было актом раскаяния, ибо король недвусмысленно заявил, что если аналогичные обстоятельства повторятся в будущем, — он снова поступит так же. Фактически Бисмарк никогда не признавал за парламентом права на преобладающее влияние в- государственных делах и неумолимо отказывался отменить пресловутую статью 109, в силу которой однажды вотированные налоги могли взиматься до бесконечности. Либералы горько жаловались на наглость офицеров, на покровительство, которое министр народного просвещения оказывал ортодоксальным лютеранским пиетистам, и на устранение либералов от всех должностей. Но их скорбь смягчалась громкими успехами Пруссии во всех внешних делах, а в Германии смеялись над печалями и недоумениями этих «людей с двумя душами» — националистов и либералов, но все-таки больше националистов, чем либералов. Бисмарк, которого раздражали их жалобы и который постоянно осыпал их грубостями, сумел избежать полного разрыва и сохранил формы конституционного режима, которые были ему весьма полезны для борьбы с сопротивлением присоединенных. провинций.
Население датских герцогств, где герцог Аугустенбургский имел многочисленных сторонников, ограничилось для выражения своего недовольства избранием прогрессистов. Непримиримый характер оппозиция приняла только в населенных датчанами северных округах Шлезвига, которые Пруссия удержала в своих руках вопреки статье 5 Пражского договора. В Нассау и Гессен-Касселе прежние династии не оставили по себе хорошей памяти. Иначе обстояло дело в Ганновере. Из своего убежища в Гитцинге Георг V поддерживал надежды своих сторонников, которых было особенно много в деревнях, где духовенство и дворянство пользовались преобладающим влиянием. Из нескольких сот солдат, оставшихся ему верными, бывший король Ганноверский сформировал Гвельфский легион, а его орган Положение подстрекал к войне против Германии. Его примеру следовал курфюрст Гессен Кассельский.
Бисмарк конфисковал богатые доходы, предложенные лишенным своих владений монархам в награду за отречение от своих прав, а палата предоставила этот гвельфский фонд в его распоряжение, чтобы Бисмарк мог «даже в их норах преследовать этих рептилий, злобно подстерегающих новое германское государство». Бисмарк воспользовался этими суммами главным образом для обработки общественного мнения, основывая или подкупая газеты[189]. Но враждебные чувства мало-помалу ослабели не столько в результате мер строгости или задаривания, сколько благодаря бережному и уважительному отношению правительства к местным традициям. Признавая, что только часть населения высказалась за необходимость присоединения к Пруссии, Бисмарк выражал надежду, что в недалеком будущем присоединенные провинции теснее сольются с новым отечеством и начнут принимать более близкое участие в его жизни. В общем, эти ожидания не были обмануты. Семь гвельфских депутатов со своими бессильными протестами могли только присоединиться к депутатам датским и к тринадцати полякам из Познани.
Освободившись таким образом от всяких серьезных внутренних забот, Пруссия могла отныне начать всей своей тяжестью давить на мелких немецких монархов, которых она сгруппировала вокруг себя. 4 августа 1866 года она предложила государствам северной Германии заключить с ней союз на год, в течение которого должны были вырабатываться основы Северо-Германского союза, предусмотренного постановлениями Пражского мира. Великие герцогства Ольденбургское и Веймарское, оба Мекленбурга, герцогства Брауншвейг, Ангальт, Кобург-Гота и Альтенбург, княжества Вальдек, Детмольд, Шаумбург-Липпе, Рейс младшей линии, Рудолыптадт и Зондерсгаузен, равно как вольные города Гамбург, Бремен и Любек — согласились на предложение Пруссии без возражений. А когда регентша княжества Рейс старшей линии, Каролина, не выказала особенного энтузиазма, княжество было занято двумя прусскими ротами. Герцог Мейнингенский Бернгард, завзятый австрофил, должен был отречься от престола в пользу, своего сына. Саксонский король Иоганн отнесся к своему несчастью с меланхолическим достоинством, и ему оказаны были некоторые мелкие поблажки, не представлявшие особой опасности. Гессен-Дармштадт вошел в союз своей северной частью, расположенной к северу от Майна.
Что, в. самом деле, могли сделать против 24 миллионов пруссаков эти 6 миллионов немцев, распределенных между двадцатью одним государством, из которых многие, не имевшие ни прошлого, ни будущего, без всякого сожаления расставались со своей независимостью? Бисмарк старался сохранить внешние приличия и уверял, что требует от государей «таких минимальных уступок, без которых существование целого решительно невозможно». Он утверждал, что намерен основать новый союз «на доверии, а не на насилии». «Посадим Германию в седло, — отвечал он централистам, удивлявшимся его умеренности, — а поехать она сумеет сама». И он «достаточно верил в гений своего народа, чтобы не, сомневаться, что в этом направлении народ сумеет найти надлежащую дорогу, ведущую к цели».
Искусно рассчитанная и не слишком дорого стоившая умеренность: проект, выработанный берлинской конференцией (13 декабря 1866 г. — 9 января 1867 г.) в конечном счете утвердил гегемонию Пруссии. Во главе Северо-Германского союза (Norddeutscher Bund) стоял, в качестве президента и генералиссимуса, прусский король. Союзным знаменем (бело-черно-красное) признано было прусское знамя в увеличенном размере. Компетенция союза распространялась на все военные, политические и торговые вопросы; Союзным властям подведомственны были таможни, косвенные налоги, железные дороги, почтово-телеграфные учреждения, монетное дело, весы и меры, здравоохранение, торговое и морское законодательство, уголовное законодательство. Союзный бюджет покрывался таможенными сборами, почтовыми доходами и различными косвенными налогами, а если этих доходов не хватало для покрытия всех нужд, дефицит пополнялся взносами отдельных государств, в соответствии с количеством народонаселения.
Президент один только представлял союз перед иностранными государствами, обладал правом объявлять войну и заключать мир. Ему принадлежало высшее начальство над всеми военными силами союза с правом производить смотры армии, назначать всех военных начальников и принимать от солдат присягу в верности. Большая часть мелких государств заключила с Пруссией специальные военные конвенции, в силу которых их войска просто-напросто вошли в состав прусской армии; и все без исключения государства обязались преобразовать свои военные учреждения по прусскому образцу. Президенту же предоставлено было право обнародовать законы, созывать и закрывать союзные представительные собрания, назначать и увольнять должностных лиц. Представителем президента являлся союзный канцлер, облеченный самыми широкими полномочиями. Отдельные государства признаны были автономными и сохранили заведывание вопросами культа, народным образованием, общественными работами, отправлением правосудия, но они были мало обеспечены против посягательств центральной власти, и вся история союза представляет собой ряд их последовательных отречений от последних остатков самостоятельности.
Стремясь угодить общественному мнению и обезопасить себя от возможных проявлений партикуляризма, Бисмарк поставил наряду с президентом союза рейхстаг, избираемый на основе всеобщей подачи голосов, но при этом сумел целым рядом весьма остроумных комбинаций обеспечить монархической власти безусловно преобладающее влияние. Союзный парламент, или рейхстаг, несмотря на предоставленное ему право интерпелляций и законодательной инициативы, оказывал на государственные дела самое слабое влияние. В финансовой области его контроль ограничивался новыми налогами, которых правительство у него просило, а вотированные им законы получали силу лишь в том случае, ес, ли они были одобрены президентом союза и союзным советом..
Этот союзный совет (Bundesrat) представлял собой довольно своеобразное учреждение, в котором соединялись воедино черты государственного совета, кабинета министров и верхней палаты. Пруссия располагала в нем 17 голосами из 43; она председательствовала в восьми постоянных комиссиях, на которые разделялся совет: военная, морская, таможенно-податная, торговая, железнодорожная, почтово-телеграфная, судебная, счетная, и Пруссия одна только назначала членов первых двух комиссий. Этот сложный механизм, несмотря на кажущуюся несвязанность частей, был построен с тонким расчетом: противоборствующие силы в нем уравновешивались и взаимно нейтрализовались, так что в результате получалась одна конкретная власть, а именно, власть короля и его представителя — канцлера, для которого, казалось, и была сочинена конституция, подобно тому, как рейхстаг был, казалось, придуман нарочно для того, чтобы прикрывать честолюбивые стремления Пруссии.
Даже наиболее прирученные либералы стали ворчать и жаловаться, что ответственность канцлера, облеченного чрезвычайно широкими и разносторонними полномочиями, совершенно иллюзорна, и начали требовать парламентского министерства. Бисмарк отказался удовлетворить это требование — не столько потому, что он не желал расширять Прерогативы народного представительства, сколько потому, что. ему вовсе не хотелось иметь рядом с собой в министерстве коллег, с мнением которых ему пришлось бы считаться. У него было чисто плебисцитарное понятие о власти[190]; он не предусмотрел возникновения новых, непосредственно вышедших из народа партий, с которыми впоследствии ему не так-то легко удавалось справляться.
В вопросу о вотировании налогов оппозиция заупрямилась. Тогда министр прибегнул к крайним средствам, заговорил о выходе в отставку и объявил доктринеров ответственными за возможный провал союза: «Какой ответ дадите вы кениг-гретцксму инвалиду, если он спросит вас: к чему привели его геройские усилия? Вы ему, конечно, ответите: да, немецкое единство еще не доведено до конца; удобный случай для этого еще представится со временем, но зато мы спасли право прусского ландтага ежегодно ставить заново вопрос о существовании армии. Для защиты этого права мы преследовали войска австрийского императора вплоть до стен Пресбурга! Вот какое утешение вы предложите искалеченному инвалиду и вдове, оплакивающей мужа!» Железный канцлер не любил пускаться в декламацию; либералы смирились и вотировали компромиссную резолюцию, которая в темных выражениях сохраняла в полной неприкосновенности военные и финансовые прерогативы монарха.
Принятая предварительным рейхстагом конституция. (17 апреля 1867 г.) была предложена на обсуждение ландтагов отдельных государств. В прусской палате прогрессисты сделали последнюю попытку, но большинство и слушать их не хотело. «Мы тщеславны не менее, чем французы, — писал Бисмарк перед своим приходом к власти, — лишь бы нас уважали за границей, а у себя дома мы готовы снести очень многое». Пресыщенная славой Пруссия охотно готова была доверить свою судьбу тем людям, которые содействовали ее возвеличению. Поправки Вирхова были отвергнуты 226 голосами против 91.
1 июля 1867 года союзная конституция была наконец обнародована. Назначенный союзным канцлером, Бисмарк пригласил в товарищи Дельбрюка, одно имя которого было уже целой программой; он считался либералом и обладал большими познаниями в области финансов и торговли..
Союзный рейхстаг. Социалисты. Первый рейхстаг Северо-Германского союза, выбранный на основании новой конституции, открылся осенью 1867 года. Крайние партии располагали в нем ничтожным меньшинством. Католики, нашедшие вскоре в лице ганноверца Виндтгорста первоклассного парламентского вождя, еще не успели сорганизоваться. Больше внимания привлекали к себе социалисты.
В 1847 году Манифест коммунистической партии, составленный Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, уже содержал в себе все, принципы этой партии, и принципы эти сыграли известную роль в революции 1848 года. Реакция остановила пропаганду, газеты этой партии были закрыты, а союзы распущены. Они исчезли вплоть до того момента, когда Фердинанд Лассаль (1825–1864) принес на помощь пропаганде социализма свое красочное, пылкое красноречие, свою энергию и активность. Сын богатого бреславльского негоцианта, еврей по происхождению, очень честолюбивый, отличавшийся утонченными вкусами и аристократическими замашками, он дал рабочей партии лозунг — железный закон заработной платы, программу — основание производительных товариществ с помощью государства и указал почву для деятельности — рабочие союзы. В 1863 году он основал в Лейпциге. Общегерманский рабочий союз, имевший многочисленные разветвления, и после его смерти, последовавшей в 1864 году, социалисты представляли уже довольно грозную группу[191].
Рабочие, увлекавшиеся не столько учением Лассаля, сколько его личностью, довольно скоро отвергли его сравнительно умеренную теорию и примкнули к коммунистическому учению Карла Маркса, который сформулировал свою систему в своем знаменитом сочинении Капитал и нашел убежденных, и талантливых апостолов в лице Либкнехта и в особенности Бебеля, соединявшего с редкими ораторскими дарованиями еще то преимущество, что он сам был рабочим. На Нюрнбергском конгрессе (1868), где представлено было 109 рабочих кружков, 72 примкнули к Интернационалу, а в следующем году в Эйзенахе 262 делегата, имевшие мандаты от 148 252 рабочих, основали социал-демократическую партию. Программа социал-демократов требовала референдума, прогрессивного налога на доходы и наследства, установления нормального рабочего дня, а конечной своей целью они объявили уничтожение частной собственности на орудия производства и обмена. Социал-демократы приобрели многочисленных сторонников в Силезии, Рейнских провинциях и Саксонии. Их успехи скоро начали тревожить правительство. Но в 1867–1871 годах они имели в парламенте всего одного или двух депутатов, и их политическое влияние было незначительно.
Прогрессистов тоже насчитывалось не более двух десятков. Таким образом, национал-либералы, обыкновенно действовавшие заодно со свободными консерваторами, располагали громадным большинством, и Бисмарк охотно начал опираться именно на них. Парламентские сессии 1867–1870 годов были чрезвычайно плодотворны: усвоение всеми государствами прусских военных порядков, организация консульств, учреждение высшего коммерческого суда, принятие торгового устава и уголовного уложения — все это знаменовало решительный шаг в сторону полного слияния. Европейские державы заволновались. «Соседние государства, — писала Лугсбургская газета, — признавали Северо-Германский союз постольку, поскольку он был составлен из самостоятельных единиц, и союз этот прекратил свое существование с того момента, как независимость входящих в его состав государств стала лишь номинальной. В самой Германии, как и за ее пределами, все прекрасно знают, что выеденные яйца уже не яйца».
Сами монархи, входившие в состав Северо-Германского союза, были обеспокоены посягательствами Пруссии на их самостоятельность, но что значили их жалобы?! С другой стороны, негодование феодалов против экономических реформ оставалось столь же иллюзорным. Пруссия щадила крупных землевладельцев. Но она позволила либералам вымести весь исторический сор, как, например, всевозможные монополии, запрещения, ограничительные регламенты, цеховые организации, корпорации, стеснявшие торговлю и промышленность. Парламент вотировал свободу промышленной деятельности, свободу брака, свободу переселения (из одной страны Северо-Германского союза в другую), отмену ограничения процентов, свободу стачек и таким образом вознаграждал себя за политическое порабощение осуществлением своих экономических доктрин.
Эти реформы задевали разнообразные интересы и создавали много недовольных. На новый режим со всех сторон слышались жалобы: население роптало на крайнюю обременительность воинской повинности, на тяжесть налогов, на новых чиновников— строгих, мелочных и придирчивых. Бисмарк предвидел неизбежность этих трений, и именно потому он так легко согласился на требование Наполеона III, желавшего ограничить прусское господство линией Майна. Но, несмотря ни на что, идея единства постепенно проникала в общественное сознание, и канцлер, считая свое дело достаточно упроченным, задумал довести его до конца. Рано или поздно южногерманские государства должны были войти в Северо-Германский союз.
Южногерманские государства. Статья 2 Пражского договора постановляла, что немецкие государства, расположенные к югу от Майна, образуют «союз, национальная связь которого с Северо-Германским союзом составит предмет особого соглашения». Французское правительство приписывало величайшую важность этому разделению и полагало, что это раздробление Германии на три обрубка — Северо-Германский союз, Южногерманский союз и Австрию — является более чем достаточной компенсацией за территориальное расширение Пруссии. С самого начала весь вопрос заключался в том, поймут ли шесть миллионов южных германцев выгоды объединения, которое им так восхваляли.
В великом герцогстве Гессенском, из общего числа 800 000 жителей, 160 000 входили в состав Северо-Германского союза, управление почтовым ведомством было передано Пруссии, а армия, реорганизованная по прусскому образцу, вошла в состав союзной армии. Население уже не слишком дорожило столь ограниченной независимостью, и все упорные усилия министра Дальвица могли лишь отсрочить роковую развязку. Великий герцог Баденский, Фридрих, состоял в браке с дочерью прусского короля, которая пользовалась огромным влиянием на мужа. После событий 1849 года баденцы уже не могли вполне примириться со своей династией. Поставленный между ультрамонтанами и радикалами, великий герцог нуждался в чужом покровительстве.
Даже в Баварии и Вюртемберге Бисмарк имел союзников. Господствовавшие в этих странах сильные партикуляристские стремления смягчались чувством германского патриотизма, которым Пруссия сумела искусно воспользоваться. При выработке предварительных условий мира в Никольсбурге Пруссия поспешила выказать великодушие и отказалась от некоторых территорий, уступки которых первоначально требовала. Трудно сказать с уверенностью, кто первый заговорил о союзе, Бисмарк ли или вюртембергский министр Варнбюлер, и какое влияние на решение южногерманских государей оказали проекты Друэн де Люиса, — потребовавшего уступки Пфальца французам. Не следует только преувеличивать значение этих инцидентов. Южногерманские государства были слишком слабы, чтобы остаться в изолированном положении. Австрия была разбита, Франция дискредитирована, и они заключили с Пруссией наступательный и оборонительный союз, согласно которому договаривающиеся стороны взаимно гарантировали друг другу неприкосновенность своих владений и обязались в этих видах объединить свои силы в случае войны.
Существование этих договоров стало известно Европе во время «люксембургского дела»[192], и это разоблачение произвело повсюду сильнейшее впечатление. Хотя текст договоров и допускал различное толкование, но не подлежало сомнению, что Бавария и Вюртемберг ставили свою политику в зависимость от политики Пруссии. Они преобразовали свои армии по прусскому образцу, а этим устранялось одно из самых действительных препятствий к грядущему объединению.
Но Бисмарк не только воздействовал на южную Германию в военном вопросе, — он связал ее с Пруссией узами хозяйственных интересов. В силу конвенции 4 июня 1867 года, преобразовавшей устройство таможенного союза, «законы обо всех таможенных вопросах, о налогах на сахар, соль и табак, о мерах, необходимых для охраны общих таможенных границ, вырабатывались общим органом договаривающихся государств и общим народным представительством». Роль этого общего органа и общего парламента сыграли союзный совет и союзный рейхстаг, к которым для обсуждения торговых вопросов присоединялись депутаты южногерманских государств. Германский таможенный союз объединял отныне 38 миллионов жителей. Новые договоры отметили решительный шаг по пути к экономическому объединению и свидетельствовали о новом успехе прусской политики. Решения принимались отныне большинством голосов, а попытки Баварии отстоять свое право veto оказались тщетными. Взаимный контроль отдельных правительств уступил место власти президента, т. е. прусского короля, которому вместе с тем предоставлено было исключительное право заключать почтовые и торговые договоры.
Дипломаты, открывшие южногерманским 'депутатам доступ в союзный парламент, рассчитывали, что это сближение вызовет взрыв патриотического энтузиазма, который восторжествует над последним сопротивлением государей и поможет оправдать в глазах Европы присоединение новых членов к союзу. Но их надежды были обмануты. Смущенные на первых порах ошеломляющими успехами Пруссии, противники ее успели несколько оправиться. Бейст организовал в Вене парламентский строй, благоприятно встреченный немецкими либеральными кругами, а Франц-Иосиф начал сближаться с Наполеоном III. Мустье старался подчеркнуть чисто мирный характер зальцбургского свидания (август 1867 г.), и в этом отношении он был совершенно прав: южногерманцы не потерпели бы прямого вмешательства Франции в их дела, но их дипломатия, уже не чувствовавшая себя изолированной перед Бисмарком, сделалась менее робкой.
Наследовавший в 1864 году Максимилиану II баварский король Людвиг II, всецело преданный своим эстетическим забавам и увлечению музыкой Вагнера, не проявлял в политических делах ни особой последовательности, ни большой энергии, но очень дорожил своими королевскими правами и с недоверием относился к Пруссии. Масса баварского населения была недовольна военными законами, налагавшими на Баварию тяжелое бремя, сельские же жители, находившиеся под влиянием католического духовенства, враждебно относились к протестантам севера. Во время выборов в таможенный парламент патриоты (партикуляристы) одержали полную победу, а вскоре они получили большинство и в баварском ландтаге… В Вюртемберге радикалы были всемогущи, а министр Варнбюлер, не отличавшийся постоянством, вовсе не намерен был пускаться в опасную борьбу с собственным парламентом ради удовольствия очутиться в зависимости от иностранного государя. Демократическая пропаганда с некоторой силой проявилась также и в Бадене, так что в 1870 году объединение Германии казалось не более близким, чем в 1866 году. Но опрометчивость французского правительства позволила Бисмарку завершить свое дело.
Франко-германская война. Новая Германская империя. Война была Бисмарку на руку, и не удивительно, что его обвиняли в том, будто он вызвал ее. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что он предвидел ее неизбежность. Ему было ясно, что император постарается увлечь за собой Австрию и Италию. Подобно Фридриху II в 1755 году, Бисмарк зорко следил за «европейским заговором», который он, несомненно, считал гораздо далее подвинувшимся вперед, чем это имело место в действительности. Возникает вопрос: сознательно ли провоцировал Бисмарк французское правительство и вызвал конфликт, считавшийся им неизбежным? Это слишком похоже на его обычные приемы, и мы можем поэтому допустить вероятность этого предположения, которое, по видимому, подтверждается мемуарами румынского короля Карла[193].
Ошибкой французского правительства было превращение чисто кабинетного вопроса в вопрос национальной важности. Перевороты, подобные тем, что произошли в 1866 году, потрясают народное сознание до самой глубины. Правительства, которые должны были бы позаботиться об успокоении народных страстей, сознательно или бессознательно оказались не на высоте своей задачи. Коллеги Грамона рассчитывали на отпадение южногерманских государств от Пруссии, но даже на юге все партикуляристские стремления были сметены взрывом патриотического энтузиазма. 19 июля 1870 года баварский король Людвиг предоставил свои войска в распоряжение Вильгельма. Часть ультрамонтанов высказалась в пользу Пруссии. Против войны раздалось только два голоса в Вюртемберге, в остальных же немецких государствах она была вотирована единогласно.
После Седанской битвы южногерманские государства начали с Пруссией переговоры о своем вступлении в Северо-Германский союз. Эти переговоры сопровождались довольно значительными трениями. Бавария выставила требования, которые показались чрезмерными. Вокруг прусского короля создалась атмосфера глубокого разлада. Наследный принц, выросший под впечатлением событий 1848 года и более немец, нежели пруссак, хотел, чтобы одновременно с окончательным объединением Германии изменена была также конституция в смысле предоставления народу более действительного влияния на государственные дела, но Бисмарку легко удалось расстроить его проекты.
Союз был расширен, но характер его не изменился. В силу договоров 23 и 25 ноября Бавария и Вюртемберг, которых в этом отношении предупредили Баден и Гессен, просто вступили в число вассалов Пруссии, причем Бавария выговорила себе только военную автономию в мирное время и самостоятельное управление своими почтово-телеграфными учреждениями, а вюртембергская армия попрежнему должна была составлять отдельный корпус. Бавария получила в союзном совете 6 делегатов, Вюртемберг — 4, а Баден и Гессен — по 3; южногерманские государства начали посылать в союзный рейхстаг 85 депутатов.
Во главе союза был поставлен император. Король Вильгельм долго не решался принять этот титул, но наследный принц и Бисмарк убедили его «принести эту жертву». «Не сумею тебе описать, в каком, настроении я провел эти последние дни, — писал Вильгельм 118 января 1871 года своей жене, — отчасти ввиду, тяжкой ответственности, которую мне приходится на себя взять, а отчасти и прежде всего по причине той скорби, которую внушает мне мысль, что мой титул прусского короля отодвигается- на задний план. В конце вчерашнего совещания я так приуныл, что почти готов был отречься и предоставить все Фрицу». Бисмарк подготовил все; он попросил Людвига II взять на себя инициативу восстановления империи и послал ему из Версаля черновой набросок письма, которое из Мюнхена было сообщено всем немецким государям. 18 января 1871 года в версальской Зеркальной галерее было торжественно провозглашено основание Германской империи.
«Пожелаем успеха этому с таким трудом возведенному хаосу!» — сказал наследный принц. И действительно, новая империя представляла довольно оригинальное творение. «Этот Bund (союз), получивший отныне название Reich (империя)», объединил в причудливый конгломерат отдельных государей, обладавших различными правами и неодинаковым влиянием. Отдельные монархи сохранили свою самостоятельность, но эта самостоятельность обеспечивалась только конституцией и могла быть изменена в обыкновенном законодательном порядке. В основу государстве шого устройства новой империи положен был принцип всеобщего избирательного права, но в действительности рейхстаг получил характер чисто совещательного учреждения, а вся власть сосредоточилась в руках императора. Это была демократия без гарантий и союз без искренности. Германский народ, уже давно жаждавший единства и величия и неспособный устроить свою судьбу собственными силами, принял без протеста, если и не без некоторой печали, условия своих хозяев, доставивших ему победу. Ко всем странностям имперской конституции Франкфуртский мир с Францией (20 мая 1871 г.) прибавил еще одну. Эльзас-Лотарингия (1 550 000 жителей), уступленная по этому договору Германии, составила имперскую провинцию (Reichsland), непосредственно подчиненную имперскому правительству, т. е. в действительности управлявшуюся имперским канцлером.
Таким образом, дело, начавшееся в 1864 году нападением на герцогства, было доведено до конца. Три победоносные войны — против Дании, Австрии и Франции — в корне изменили условия европейской политической жизни. Германия, которая до сих пор фактически не существовала в качестве политической силы (ибо старая римско-германская империя имела универсальный, а не национальный характер), сделалась преобладающим государством в Европе и таковым осталась до начала XX столетия. Пруссия дала Германии тo, чего ей до сих пор недоставало, а именно: дух дисциплины и организации. Пруссия без совести и без сострадания довела до конца свое дело. Бисмарку и Гогенцоллернам удалось осуществить свои планы только потому, что они имели на своей стороне симпатии или попустительство общественного мнения. Но демократические идеи во внутренней политике, равно как и право народов располагать своей судьбой во внешних делах играли для творцов Германской империи просто роль известного политического приема. Смотря по требованиям момента, они на место современного принципа национальностей выдвигали авторитет более или менее обоснованных исторических прав и кончили тем, что перестали признавать какого-либо другого бога, кроме силы.
Этим объясняется то обстоятельство, что тридцать лет непрерывных успехов не могли вытравить оппозиционных стремлений: ни шлезвигские датчане, ни познанские поляки не отказались от своих исторических воспоминаний. Население Эльзас-Лотарингии сохранило неискоренимую привязанность к Франции. Эльзасский вопрос оставался открытым, потому что в вопросах права не существует давности, и этот вопрос мешал всякой попытке примирения между Германией и даже теми французами, которые питали живейшее восхищение перед германским гением и которые с радостью приветствовали бы возрождение Германии, если бы она сама некоторым образом не заставила забыть о своих прежних стремлениях, злоупотребив затем своими победами. Германия, начавшая угрожать европейскому равновесию, возбудила против себя естественное недоверие и навязала всему человечеству систему вооруженного мира, сильно препятствующую нормальному развитию всеобщего благосостояния. Такой дорогой ценой ей пришлось заплатить за прусскую опеку.
ГЛАВА IX. ИСПАНИЯ И ПОРТУГАЛИЯ
1848–1870
Общий характер царствования Изабеллы II. В продолжение последних двадцати лет царствования Изабеллы II история Испании на первый взгляд являет собой картину смятения и беспорядка. Теоретически Испания считалась конституционной монархией, но основная пружина такого правительства — общественное мнение — отличалось здесь столь капризным и непостоянным характером, что избирательный механизм поочередно служил игрушкой в руках всех испанских партий. Кортесы представляли всегда только ту клику, которая провела выборы; невежественная народная масса по прежнему находилась в полном подчинении у духовенства; время от времени ее охватывал мимолетный порыв, она судорожно содрогалась и затем вновь погружалась в состояние неподвижности. Просвещенное меньшинство, боровшееся за установление нового режима, не сумело удержать за собой завоеванных позиций.
Усиленные бывшими карлистами, «умеренные» все больше и больше проникались абсолютистским духом и, приняв звание неокатоликов, вернулись к традиционной монархии «божьей милостью». Прогрессисты не дерзали открыто порвать с католической церковью и уверяли, что они такие же хорошие католики, как и их противники; их желания не шли далее заключения конкордата с Римом. В продолжение долгого времени они не решались «открыто выступить против монархии и хвастали своей лояльностью, и только в самом конце рассматриваемого периода из их среды выделяется республиканская партия.
И прогрессисты и умеренные отличались крайней резкостью, непримиримостью и пренебрежением к законам; в той и в другой партии главную роль играли не принципы, а личности.
Среди всеобщей моральной анархии прочно стояли три элемента: церковь, двор и армия.
Церковь сохранила власть над душами. Вплоть до 1869 года в Испании были запрещены все культы, кроме католического, а всякая попытка иноверческой пропаганды строго подавлялась. Духовенство лишилось части своих земельных имуществ, но не потеряло своего влияния, а так как ему разрешено было приобретать новые земли, оно лихорадочно спешило возместить свои потери. Влияние духовенства давало себя чувствовать в министерских советах, в кортесах, в муниципалитетах, в школах и в литературе. Самые могущественные министры вынуждены были с ним считаться Епископы относились к светской власти вызывающе и высокомерно, а часто и с открытой враждебностью.
Двор стал рабом церкви, которая проповедовала народу покорность. Вступив в неудачный брак, королева скоро лишилась всякого уважения в глазах подданных и в конце концов навлекла на себя полное презрение. Она окружила себя священниками и монахинями; одним из ее наперсников был автор ханжеской книги Золотой ключ, монах Сирило де ла Аламеда, которого она сделала толедским архиепископом. Таким же безумным фанатиком был и ее духовник, патер Кларет. Неразлучная подруга королевы, монахиня сестра Патросинио, была уличена судом в мошенничестве, что не мешало ей пользоваться при дворе неограниченным доверием.
В каком-то темном углу дворца прозябал и интриговал принц-супруг дон-Франсиско — душа всех клерикальных заговоров. Его брат, дон-Энрико, герцог Севильский, человек более деятельный и умный, стремился играть политическую роль, но это ему никак не удавалось вследствие недостатка такта. Герцог и герцогиня Монпансье жили в стороне от двора, во дворце Сан-Эльмо в Севилье, но французское происхождение герцога и его бережливость мешали ему быть популярным; жители Севильи прозвали его «апельсинщиком» (naranjero) за то, что он продавал апельсины из своих садов. Экс-регентша Христина пыталась примирить королеву с ее супругом; герцог Рианзарес, муж Христины, спекулировал железнодорожными акциями и вызвал к себе в Мадриде всеобщую ненависть.
При всем том роскошь и галантность царили при дворе. Старый этикет мало-помалу становится менее строгим; во дворце и в летних резиденциях устраиваются балы и концерты, королева выезжает на Principe, в оперу, на Toros (бой быков); она любит называть себя «испанкой, настоящей испанкой, вроде тех, которые живут в квартале Ла Палома и носят кинжал за подвязкой чулка». Расточительность ее превосходит всякие границы: Нарваэс получает от нее подарок ценностью в 8 миллионов реалов, она раздает золото направо и налево, и потому ее очень любят придворные завсегдатаи, которых народ называет Polacos и которые толкают королеву на путь абсолютизма.
Армия сформировалась во время войны за независимость и завоевала власть в результате побед, одержанных над карлистами. Как это часто бывает во время междоусобных войн, каждый генерал является вместе с тем и дипломатом и воображает себя государственным деятелем. Эспартеро, граф Лучана и герцог де ла Виториа, был регентом Испании и остался кумиром прогрессистов. Наргаэс, подобно Эспартеро, был героем семилетней гражданской войны, но зависть к герцогу де ла Виториа толкнула его в ряды умеренной партии; он считался самым активным и энергичным генералом в армии. О'Доннель, Прим и Серрано помогли ему низвергнуть Эспартеро, но О'Доннель всегда отличался большим либерализмом, чем Нарваэс. Прим и Серрано в конце концов усвоили демократические принципы, не став, впрочем, республиканцами. За этими признанными вождями шла целая плеяда других известных генералов, как Павия, братья Конча, Дульсе, Сан-Мигуэль, Эчагуэ, Забала, Рос де Олано, Алкала Галиано и множество других, служивших в глазах народа воплощением рыцарской славы Испании.
В стране, где к избирательным урнам ходят одни лишь политиканы и где династия не пользуется никаким престижем, армия становится господствующей силой, стоит ей только этого пожелать. Преторианский режим, которому в течение столь долгого времени подчинена была Испания, объяснялся, таким образом, достаточно глубокими причинами и принес ей меньше вреда, чем мог бы принести другим нациям. Армия в Испании имела чисто национальный характер; она могла похвалиться тем, что в ней сосредоточен цвет народа — все наиболее активные, решительные и смелые его элементы… Можно лишь пожалеть, что, к несчастью для Испании, армия слишком часто вступала в союз с реакцией и с незаслуженным презрением относилась к гражданскому элементу; лояльный сговор между военными вождями и выдающимися деятелями либеральной партии мог бы сделать военную диктатуру несколько менее суровой н придать учреждениям большую устойчивость.
Несмотря на беспрестанную смену министерства, капризы королевы, на бунты, государственные перевороты и революции, Испания в период 1848–1870 годов сделала большие успехи и начала пожинать плоды тех мучительных жертв, которые она принесла для завоевания свободы. Она стала походить на современную нацию, и если материальный прогресс сопровождался, по видимому, заметным понижением общественной нравственности, то это досадное явление свойственно не одной только Испании и здесь лучше, чем где-либо, объясняется частым повторением революционных и контрреволюционных потрясений.
Нарваэс. С 3 октября 1847 года до 10 января 1851 года Нарваэс возглавлял совет министров и правил Испанией, нигде не встречая противодействия. Он восстановил согласие в королевской семье и послал генерала Павия умиротворить Каталонию. После. Февральской революции 1848 года он убедил кортесы вручить ему неограниченные полномочия и немедленно распустил палату (23 марта). Прогрессистская партия пыталась вызвать восстания и пронунсиаменто; Нарваэс закрыл несколько газет, выслал Олозагу в Кадикс, а некоторых лиц сослал на Филиппинские острова, приказал расстрелять нескольких взбунтовавшихся солдат, а так как английский посланник, как ему казалось, поддерживал революционеров, он предложил ему выехать из Мадрида (17 мая). Этот решительный поступок доставил Нарваэсу большую популярность и привлек к нему симпатии иностранных[194] правительств; Пруссия, Австрия и «св. престол» признали наконец правительство Изабеллы.
Карлисты старались воспользоваться затруднительным положением правительства и возобновить междоусобную войну. Карлистские восстания в Наварре, Эстремадуре, Андалузии и Сантандере закончились неудачей; но Кабрере удалось собрать в Каталонии 5000–6000 человек, с которыми он продержался до 7 января 1849 года. В одной стычке он был ранен и вынужден бежать во Францию (23 апреля). Французское правительство, желавшее победы конституционалистам, не позволило графу Монтемолину, сыну дон-Карлоса, перейти границу. 9 июня Нарваэс блестяще закончил карлистскую войну, даровав общую амнистию всем замешанным в ней лицам.
Желая показать, что конституционное правительство остается преданным папе, Нарваэс послал в Италию 9000 испанских солдат, чтобы помочь французам восстановить светскую власть папы. Испанцы заняли Террачину, затем Веллетри и во время осады Рима следили за движением гарибальдийских отрядов. После взятия французами «вечного» города они заняли Сполетто и Нарни.
Положение Нарваэса казалось безусловно прочным, когда непонятный каприз королевы внезапно лишил его власти. Король, его духовник — монах Фульхенсио — и сестра Патросинио добились отставки кабинета и замены его абсолютистским министерством, во главе которого был поставлен граф Клеонард. Но ввиду всеобщего возбуждения королева испугалась сделанного ею шага и снова призвала Нарваэса. «Министерство-молния» просуществовало всего двое суток. Патер Фульхенсио был выслан в Арчидону, сестра Патросинио — в Талаверу, а у «короля» (супруга) отнято было управление королевскими вотчинами и комендатура дворца. Зато Нарваэс нажил в его лице непримиримого врага.
Вернувшись к власти, маршал пытался упорядочить финансы и развить в Испании крупную промышленность, но прежде всего необходимо было привести к равновесию бюджет. Гонзалес Браво предложил сократить расходы на армию, — Нарваэс его уволил. Приходилось заимствовать авансом 183 миллиона реалов из бюджета 1852 года, и Нарваэс, чтобы не отказываться от своего решения, подал в отставку (10 января 1851 г.).
Крайняя реакция. Трехлетие, протекшее после удаления Нарваэса, отмечено терпеливыми усилиями восстановить старый режим. Королева была исполнена предрассудков, считала либерализм и парламентаризм ересью и была не прочь упразднить кортесы. Духовенство толкало ее на этот путь, уверенное, что оно само восторжествует в случае успеха королевы. Кабинеты Мурильо, Ронкали, Лерсунди и Сарториуса были простыми орудиями личной политики Изабеллы.
Браво Мурильо подтвердил конкордат, заключенный со «св. престолом». Католическая религия был признана единственно дозволенной в Испании; епископам предоставлен надзор за школами и цензура книг; отчуждение проданных церковных имуществ признано законным, зато церковь получила право приобретать новые имущества. В общем, новый конкордат оказался весьма выгодным для католической церкви. Рождение инфанты Изабеллы (20 декабря 1851 г.) и покушение священника Мерино на жизнь королевы вызвали взрыв верноподданнических чувств в народе, и министры воспользовались этим, чтобы опубликовать в Мадридской газете важный проект конституционной реформы.
Протесты всей прессы вынудили правительство отказаться от мысли о государственном перевороте. Кабинет Ронкали попытался провести конституционную реформу законным порядком, но потерпел неудачу вследствие сопротивления сената. Тогда королева назначила председателем совета министров Сарториуса, одного из самых решительных сторон-пиков абсолютистской политики. На этот шаг королевы сенат ответил постановлением, что отныне ни одна железнодорожная концессия не будет выдаваться без предварительного разрешения палат. Это был прямой удар по герцогу Рианзаресу. Королева немедленно отсрочила заседания кортесов (10 декабря 1853 г.).
В продолжение семи месяцев двор, казалось, поставил себе задачей систематически провоцировать общественное мнение. Бюджет был обнародован посредством декрета, и на это обстоятельство было указано нации летучим листком, подписанным сотрудниками семи больших мадридских газет. Всякое заявление, требовавшее нового созыва кортесов, каралось тюрьмой или изгнанием, а Мадрид был объявлен на осадном положении. 26 апреля 1854 года' появился первый номер периодического памфлета, озаглавленного Нетопырь (El Murcielago) и разоблачавшего всю опасность создавшегося политического положения. Памфлет этот нападал последовательно на банкира Саламанку, на герцога Рианзареса, на королеву-мать Христину, на королеву Изабеллу, на ее тогдашнего фаворита, названного полным именем. Вся Испания читала эти желчные обличения, часть которых принадлежала перу дон-Антонио Кановаса дель Кастильо. 28 июня О'Доннель возмутил стоявшие гарнизоном в Мадриде кавалерийские полки с целью низвергнуть правительство Ро-Jacos.
Викальваро. 30 июня 1854 года пехота и артиллерия мадридского гарнизона, состоявшие под начальством генерала Влазера, вступили в бой с конницей О'Доннеля при Викальваро. Сражение кончилось вничью. Влазер захватил несколько пленных, но не мог преследовать О'Доннеля, отступившего к Аранхуэсу. Тем не менее положение инсургентов становилось уже довольно критическим, когда Кановасу дель Кастильо пришла в голову мысль привлечь прогрессистов к делу О'Доннеля. Он доставил генерал^ готовую политическую декларацию, которую последний поспешил обнародовать и которая известна под названием «Мансанаресской программы». Согласно этой программе династия сохранялась, но созывались учредительные кортесы, восстанавливалась милиция и была обещана более широкая свобода, более беспристрастное правосудие и муниципальная децентрализация.
Королева уволила Сарториуса и назначила на его место Кордову. 17 июля мадридцы во время боя быков потребовали исполнения гимна Риего, а вечером восстание организовалось при криках: «Да здравствует милиция! Смерть Христине! Смерть ворам!» Дворец королевы-матери был разграблен; Кордове удалось очистить главные улицы, но северная часть города покрылась баррикадами. Утром 18 июля королева заменила Кордову герцогом Ривасом и обещала созвать кортесы. Но Мадрид не хотел положить оружия; был момент, когда Изабелла помышляла о бегстве в Аранхуэс, но по совету французского посла осталась в Мадриде. Полковник Гаррига, взятый в плен при Викаушваро и приговоренный к смерти, был помилован, произведен в генералы, и его умоляли добиться прекращения перестрелки. 19-го в Мадриде находилось до 3000 вооруженных инсургентов. Банкир Севильяно собрал у себя на дому нескольких друзей, принадлежавших к партии прогрессистов. Эти люди поставили во главе своей группы генерала Сан-Мигуэля и решили выступить в качестве посредников между народом и двором. Королева назначила Сан-Мигуэля генерал-капитаном Новой Кастилии и пригласила в Мадрид О'Доннеля и Эспартеро. В продолжение еще целой недели Мадрид оставался во власти анархии. Наконец, утром 28 июля, в Мадрид прибыл Эспартеро, и. в тот же день вечером туда приехал О'Доннель. А через месяц Христина покинула Испанию и укрылась в Португалии.
Учредительные кортесы. В кортесах большинство принадлежало либералам и прогрессистам, которые составили Либеральный союз. Кроме того, там насчитывалось известное число непримиримых прогрессистов, двадцать три демократа и один абсолютист — дон-Кандидо Носедаль. Председателем был избран Эспартеро, и сохранение монархии вотировано внушительным большинством голосов.
Конституция 1855 года была возвращением к конституции 1837 года, но кортесы натолкнулись на непреодолимые финансовые затруднения. Чтобы покончить с этим, они постановили распродать все недвижимые имущества мертвой руки[195]. Королева утвердила этот закон с крайней неохотой, причем понадобилось еще выслать сестру Патросинио, подстрекавшую королеву к гражданской войне. Два мадридских священника пустили слух, будто распятие в церкви сан-Франсиско покрылось потом. Прогрессистские министры изгнали их, как и сестру Патросипио.
10 марта 1855 года скончался дон-Карлос, права которого перешли к его сыну, графу Моптемолину, принявшему имя Карла VI. В Наварре, Арагоне и Каталонии вспыхнули бунты, которые были быстро подавлены, и кортесы, уверенные в прочности своего положения, отсрочили свои заседания с 17 июля до 1 октября.
К открытию новой сессии многие депутаты, посетившие всемирную выставку 1855 года в Париже, возвратились в более умеренном и деловом настроении. В общественном мнении совершился перелом, памфлетисты осмелились нападать на герцога де ла Виториа («герцог победы»), и О'Доннель, который всегда склонялся к умеренной партии, уже мог надеяться, что ему удастся заменить Эспартеро. Когда в Старой Кастилии произошли волнения, вызванные членами умеренной партии, О'Доннель отказался преследовать виновных в подстрекательстве к беспорядкам. Прогрессистские министры подали в отставку, и королева согласилась принять ее. Эспартеро понял, что его обманули, сложил с себя председательство в кортесах, и О'Доннель один остался хозяином положения.
Вскоре все могли убедиться, что честолюбивый генерал гораздо больше дорожит властью, чем принципами. Подавив несколько прогрессистских восстаний, он без всяких околичностей вернулся к конституции 1845 года, ограничившись изданием дополнительного акта, в котором обещал кортесам ежегодную четырехмесячную сессию, а также некоторые гарантии личной неприкосновенности и свободы печати. О'Доннель был уверен в своей победе, но королева перехитрила его. Она потребовала, чтобы продажа церковных имуществ была приостановлена. О'Доннель пошел на эту уступку и с этого момента потерял всякий кредит в глазах своей партии. Лишь только он перестал быть опасен, королева немедленно его уволила. 12 октября 1856 года Нарваэс вернулся к власти и поспешил восстановить положение вещей, существовавшее до битвы при Викальваро.
Экономический прогресс Испании. Нарваэс хотел утешить Испанию в потере свободы, стараясь подарить ей внутреннее процветание. Заем в 300 миллионов реалов сообщил некоторую эластичность государственным финансам. Проведение в Мадрид воды из Лосойи, обстраивание и оборудование Пуэрта-дель-Соль (главной улицы и центра города), основание Академии моральных и политических наук, учреждение Статистического комитета, открытие сельскохозяйственной выставки в Мадриде — все это свидетельствовало об уме и рвении Нарваэса. Но суровый характер управления создал ему такую непопулярность, что 4 октября 1857 года королева его уволила.
После рождения принца Астурийского, дон-Альфонса (28 ноября), королева совершила путешествие в Валенсию и Аликанте. Она возвратилась в Мадрид, чтобы присутствовать при освящении Лосойского водопровода. В этот самый блистательный день своего царствования она сумела понять, что ей не следует слишком далеко заходить но пути реакции. Она снова призвала О'Доннеля, вернувшегося на этот раз к власти с однородным министерством и с вполне определенной программой. Страна послала ему послушные кортесы, провинциальные депутации и муниципальные советы, и таким образом пришло к власти при самых благоприятных предзнаменованиях наиболее плодотворное министерство всего царствования.
О'Доннель и Либеральный союз. О'Доннель понимал, что благоволение королевы для него безусловно необходимо. Он пе заводил уже речи о продаже церковных имуществ; иезуиты были водворены в великолепном монастыре Сан-Маркое де Леон; сестра Патросинио снова появилась при дворе и начала основывать монашеские обители во всех королевских резиденциях; О'Доннель со свечой в руке лично участвовал в церковных процессиях, а в 1861 году отказался признать Виктора-Эммануила королем Италии[196]. По отношению к демократам он выказал жестокость: осудил на смерть республиканца Сикста Камару и сослал на галеры 400 андалузских крестьян, виновных в организации коммунистического восстания[197]. Зато он отнесся с величайшей предупредительностью к графу Монтемолину и его брату, дон-Фернандо, схваченным 2 апреля 1860 года войсками, которые генерал-капитан Ортега пытался увлечь в карлистское восстание. Ортега был расстрелян, но Монтемолина и его брата лишь пригласили подписать отречение от своих прав (23 апреля) и затем выпустили на свободу. 15 июня оба принца заявили, что они считают это отречение недействительным. Но в декабре 1860 года и в январе 1861 года они умерли один за другим в Триесте от тифа, а дон-Хуан Бурбонский, последний представитель этой ветви, был отвергнут карлистами, которые признали королем его двенадцатилетнего сына дон-Карлоса. Таким образом, карлизм перестал быть опасным — по крайней мере на несколько лет.
Во внутренних делах О'Доннель придерживался политики концентрации. Имея в кортесах сплоченное большинство, получившее кличку «ирландской бригады», он раздавал высшие должности своим родственникам и любимцам и не обращал никакого внимания на возмущение оппозиции. Хотя- финансовое положение далеко нельзя было назвать блестящим, а дефицит достиг 740 миллионов, общественные работы получили необыкновенное развитие. Испания покрылась железными дорогами, построенными на французские капиталы французскими инженерами. В 1867 году длина испанской железнодорожной сети достигла 6000 километров. В главных городах построены были газовые заводы. В Мадриде, Барселоне и Валенсии возникли финансовые компании; в горном деле применены были научные методы эксплуатации; порты были улучшены; водоизмещение судов торгового флота достигло 400 000 тонн; торговые обороты возросли с 250 миллионов франков в 1848 году до 896 миллионов в 1864 году.
Не ограничиваясь содействием экономическому развитию страны, О'Доннель хотел еще доставить ей престиж военной славы. Вместе с Францией он участвовал во взятии Сайгона и Ту рана. Он снова присоединил республику Сан-Доминго к Испании и воспользовался набегом ангерских мавров, чтобы объявить войну Марокко.
Марокканская кампания. Война с Марокко была личным делом О'Доннеля, но Испания не извлекла из нее ничего, кроме пустой славы. Впрочем, еще до начала кампании ясно было, что такой исход неизбежен. Испугавшись угроз Англии, О'Доннель заранее дал обязательство воздержаться от всяких территориальных приобретений. Это донкихотство министра обошлось Испании в 8000 человеческих жизней.
Война была объявлена 12 ноября 1859 года и началась блокадой Танжера, Лараша и Тетуана. Двумя наиболее уязвимыми пунктами Марокко являлись Танжер и Тетуан, но испанскому флоту не удалось подвезти достаточные силы ни к одному из этих пунктов. О'Доннель удовольствовался тем, что сосредоточил в Сан-Рокском лагере, недалеко от Гибралтара, 44 000 человек и 3000 лошадей и перебросил их в Сеуту, откуда они вдоль морского побережья должны были двинуться на Тетуан.
Сам он принял главное начальство. Эчагуэ Забала и Рос де Олано командовали корпусами, Прим — резервом и Алкала Галиано — кавалерией.
Кампания открылась 19 ноября занятием древнего мавританского дворца, известного под названием Эль Серальо. Испанцы построили, перед ним два редута: Изабелла II и Принц Алъфонсо. Отбив 23 и 24 ноября атаки марокканцев, испанцы 25 ноября были сами отброшены к Эль-Серальо; но 2-го прибыл О'Доннель в сопровождении Прима и Забалы, снова овладел редутами и приказал возвести третье укрепление, названное Король Франсиско. 9 ноября была отбита общая атака марокканцев. 12-го высадился с третьим корпусом Рос де Олано, и в последних числах декабря все атаки марокканцев разбились о стойкость испанских войск.
1 января 1860 года испанская армия перешла в наступление и овладела долиной Кастильехос, причем Прим, попавший в опасное положение вследствие своей кипучей отваги, был спасен подоспевшим на выручку Забалой. Марокканцы отступили на крутую обрывистую гору Монте-Негрон, господствовавшую над морем; испанцы обошли позицию Монте-Негрон, но подвигались вперед медленно и с большими трудностями. Будучи отрезаны от Сеуты и не получая продовольствия от флота вследствие бури, свирепствовавшей на море, они в течение трех дней оставались без пищи. Отбив 10 и 12 января атаки мавров, испанская армия обогнула наконец мыс Негрон (14 января) и расположилась против Тетуана на берегах Гуад-эль-Гелу. 31 января марокканцы под начальством брата мароккского султана тщетно пытались пробиться сквозь испанские линии. 4 февраля испанцы в свою очередь атаковали неприятеля и па следующий день вступили в Тетуан, где захватили 146 орудий. 17 февраля Мулей-Аббас предложил мир. Испанцы потребовали уступки всей территории между Сеутой и Тетуаном и 200 миллионов реалов.
Военные действия возобновились 23 февраля. 11 марта арабы предприняли бесплодную атаку на Тетуан, а 23 марта снова были разбиты в большом сражении при Гуад-эль-Расе. Но О'Доннель, смущенный встреченным сопротивлением, подписал мирный договор, по которому Марокко обязывалось уплатить всего 100 миллионов реалов контрибуции. Зато Испания пожала, по крайней мере, моральные плоды своих усилий: вся Европа дивилась мужеству испанских солдат, а одно Бремя речь даже шла о допущении Испании в число великих держав, но этот проект, выдвинутый Францией, был отклонен в результате происков Англии.
Падение О'Доннеля. Наполеон III пытался вовлечь Испанию в мексиканскую войну, но Прим подписал с Хуаресом конвенцию в Ла Соледаде и предоставил французскому генералу Лоренсезу одному идти на Пуэблу. Наполеон III был крайне раздражен этой, как он выразился, изменой. Поведение Прима вызвало в Испании оживленные толки. Прогрессисты усмотрели в этом инциденте удобный случай для нападения на министерство, политика которого с каждым днем становилась все более реакционной. Умеренные, руководимые Гонзалесом Браво, не забыли Викальваро и не слишком ревностно поддерживали министра. После нескольких месяцев борьбы О'Доннель вышел в отставку (2 марта 1863 г.), а вместе с ним исчез и Либеральный союз, который, по словам Кальво Асенсио, «не имел ни традиций, ни принципов, ни истории, а годился лишь для того, чтобы питать самые наивные надежды, давать приют людям усталым и удовлетворять жадные аппетиты».
Распадение Либерального союза. Годы, последовавшие за падением О'Доннеля, были отмечены все прогрессировавшим возвращением двора к абсолютистским идеям. Эта безрассудная политика в конце концов стоила Изабелле трона после пяти с половиной лет междоусобной борьбы и насилий.
Кабинет Мирафлореса Конча еще пробовал управлять легальным порядком, но партии, так долго сдерживавшиеся твердой рукой О'Доннеля, возобновили борьбу с удвоенной энергией. Министерство, вынужденное распустить кортесы, добилось от избирателей послушной палаты, но прогрессистская партия вся целиком воздержалась от голосования и разоблачила перед избирателями недостатки избирательной системы. С самого открытия сессии (4 ноября 1863 г.) абсолютисты начали борьбу с кабинетом. Присуждение к каторжным работам на галерах нескольких пасторов реформатской церкви в Андалузии вызвало яростные протесты по всей Испании. 17 января 1864 года кабинет Мирафлореса уступил место министерству Арасолы, приятному королеве и пользовавшемуся поддержкой Прима и прогрессистов. По истечении шести недель министры, не добившись роспуска кортесов, подали в отставку, и Прим окончательно рассорился с королевой. Реакция обострилась с назначением кабинета Мон-Кановаса, который попросту вернулся к конституции 1845 года в ее первоначальной форме. По случаю открытия Северной железной дороги король совершил путешествие в Париж; там ему посоветовали вести более умеренную политику, что он поспешил позабыть;, камарилья снова сделалась всемогущей, прогрессисты преследовались с сугубой строгостью, и 3 мая 1864 года дон-Салюстиано де Олозага объявил, что «традиционные препятствия, которые мешают испанской свободе, должны быть разбиты». Попытки пронунсиаменто 6 июня и 6 августа были сурово подавлены. Прим был сослан под надзор полиции в Овиедо, Контрерас — в Коруныо. Все возрастающие трудности до такой степени испугали королеву, что она призвала к власти Нарваэса.
Военные диктатуры. На первых порах Нарваэс старался управлять в конституционном духе. Он добился консервативных выборов и предложил своим противникам амнистию; но прогрессисты отказались разоружиться. Для борьбы с финансовыми трудностями придумали распродать часть коронных имений. Казна должна была получить 75 процентов продажной цены, королева довольствовалась 25 процентами. Кастелар, профессор Мадридского университета, возвысил свой голос среди хора похвал, прославлявших великодушие королевы. Он доказал, что. Изабелла сохраняла свои дворцы и свои самые лучшие имения и перекладывала в свою приватную шкатулку четвертую часть стоимости некоторых имуществ, принадлежавших нации. Двор потребовал немедленного увольнения Кастелара. Ректор Монтальван ответил отказом. Двор сместил ректора; студенты устроили уволенному ректору восторженную серенаду (8 апреля 1865 г.); полиция разогнала манифестантов. На следующий день Мадрид забурлил; конная полиция атаковала толпу, девять человек было убито, сто ранено; муниципалитет принял сторону населения против правительства, и после двух месяцев борьбы Нарваэс вышел в отставку (21 июня).
Его заменил О'Доннель, который попытался вернуть королеву на путь либерализма; патер Кларет и сестра Патросинио были удалены от двора; отчуждение церковных имуществ было ускорено; Виктор-Эммануил признан королем Италии. Но О'Доннелю не удалось привлечь па свою сторону прогрессистов. Прим ясно давал понять, что они не остановятся ни перед какими препятствиями. Во многих местах вспыхнули военные бунты. Политические неурядицы осложнились финансовым кризисом. 22 июня 1866 года в Мадриде взбунтовались артиллерийские полки. О'Доннель подавил восстание и приказал казнить шестьдесят бунтовщиков, осужденных военным судом. Тем не менее двор счел его слишком снисходительным, и 10 июля О'Доннель должен был уступить место Нарваэсу.
Нарваэс хотел терроризировать оппозицию. Печать была связана по рукам и ногам; все оппозиционные корпорации были распущены. Когда кортесы осмелились протестовать, мадридский генерал-капитан граф Честе приказал занять их дворец войсками. Председатель кортесов Риос Розас хотел представить королеве адрес, но подвергся высылке; председатель сената Серрано последовал его примеру и Тоже был выслан. Герцог Севильский заявил протест против «режима террора, господствовавшего в Мадриде», и лишился всех прав испанского принца. Герцог и герцогиня Монпансье пытались дать совет королеве и были отправлены в изгнание. Никогда двор, не являл такого скандального зрелища, как в эту эпоху; королева позволила себе назначить своего фаворита дон-Кар-лоса Марфори министром колоний. Интеллигентные элементы общества решительно отвернулись от династии. Гневный памфлет, озаглавленный Молния (El Relampago), 22 июня 1867 года бросил в толпу лозунг «Долой Бурбонов!» Генерал Дульсе и герцог Монпансье примкнули к революционной партии.
5 ноября 1867 года скончался О'Доннель. Королева не послала на его похороны даже придворной кареты. Напротив, к чести Нарваэса следует сказать, что он шел в первом ряду за гробом и произнес прочувствованную речь на могиле своего соперника.
22 февраля 1868 года Пий IX присудил испанской королеве золотую розу. Это был мистический залог признательности и уважения. При дворе это событие было отпраздновано радостными демонстрациями, но нация отнеслась к нему безучастно или насмешливо. Смерть Нарваэса (23 апреля 1868 г.) отняла у Изабеллы последнюю опору.
Однако королева всё упрямее цеплялась за свои идеи. Она выдала свою старшую дочь, донью Изабеллу, за графа Джирдженти, брата неаполитанского экс-короля, и назначила преемником Нарваэса — Гонзалеса Браво, абсолютиста, который старался разыгрывать роль гражданского диктатора: заключение в тюрьму генералов, изгнание в Лиссабон герцога и герцогини Монпансье, драконовские меры против печати — ничто не было упущено, чтобы придать этой диктатуре самый возмутительный характер.
Но в то время как королева выехала на морские купанья в Леквейсио, составился заговор, который должен был закончиться революцией. Королева догадывалась о существовании этого заговора и заранее радовалась. «Эта мелочная полицейская война мне наскучила, — говорила она. — Пусть произойдет что-нибудь серьезное, способное взволновать мою желчь… Тогда мы вытащим кинжал, схватимся с врагом лицом к лицу и насмерть!»
Сентябрьская революция 1868 года. 18 сентября 1868 года эскадра, стоявшая на якоре в гавани Кадикса под командой адмирала Топете, взбунтовалась при криках «Да здравствует народное верховенство!» На следующий день Топете занял Кадикс, Серрано двинулся на Севилью, а Прим с тремя фрегатами отправился поднимать порты Средиземного моря.
Одно время королева думала было отправиться в Кадикс, но гибралтарская флотилия присоединилась к инсургентам. Изабелла приняла отставку Гонзалеса Браво и облекла полномочиями дон-Хозе Конча, который выехал в Мадрид и наспех организовал сопротивление.
В конце сентября Новаличес прошел через ущелье Дес-пенья-Перрос с 9000 штыков (пехоты), 1300 сабель (кавалерии) и 32 орудиями. С своей стороны, Серрано имел в своем распоряжении 18 батальонов пехоты, 24 орудия и 800 человек кавалерии. Противники сошлись у Альколейского моста на расстоянии одного перехода от Кордовы. Новаличес совершил большую ошибку: он разделил свои силы на два отряда и двинулся к Альколее по обоим берегам Гвадалквивира. Обеим колоннам не удалось соединиться, сам он был тяжело ранен, а его заместитель Паредес отступил к Эль-Карпио; 2 октября Паредес сдался на капитуляцию и со всей своей армией присоединился к Серрано.
Поделиться книгой: