Помоги проекту - поделись книгой:
Общественные бедствия, чартисты и Кобден (1837–1841). Нищета рабочего класса не только не уменьшалась, но даже усилилась. Вследствие неурожаев цена хлеба с 1836 до 1839 года выросла почти вдвое. Увеличение количества бедных вызвало чудовищное скопление народа: десятая, часть жителей Манчестера жила скучепно в грязных подвалах. Рабочие жаловались па обманные ухищрения своих хозяев: вместо заработной платы в 35 шиллингов последние выдавали им кусок материи, за которую они могли получить не больше 11 шиллингов. В следующем томе мы увидим, что осуществление свободы рабочих союзов тормозилось из-за политики либеральных министров, которые, опираясь на крупных промышленников, самым бесцеремонным образом покровительствовали фабрикантам в ущерб рабочим и даже землевладельцам в ущерб сельскохозяйственным рабочим. Недовольство рабочих масс обусловило возникновение среди них политического и экономического движения.
Новое радикальное течение, возникшее по почину журналиста Фергюса О'Коннора и адвоката Джонса, отстаивало народную хартию, состоявшую из шести статей: ежегодные выборы, всеобщее избирательное право, тайная подача голосов, разделение страны на равные избирательные округа, пассивное избирательное право для не имеющих собственности и вознаграждение депутатов. Эти требования в общем (за исключением первого пункта) соответствуют системе, господствующей в настоящее время во Франции, но они были слишком далеки от английского режима 1832 года, казавшегося идеальным Маколею. Поэтому знаменитый историк во время обсуждения палатой общин чартистской петиции решительно выступил против всеобщего избирательного права, несовместимого, по его мнению, не только с существованием монархии и палаты лордов, но и с цивилизацией. Чартисты давали основание для этих опасений буржуазии кровавыми волнениями. Правительство вигов восстановило порядок, не прибегая к исключительным мерам, но ему не удалось вернуть себе доверия[13].
В совершенно ином направлении действовал крупный экономист-филантроп Ричард Кобден. Он требовал новой системы охраны британских интересов, согласованной с развитием промышленности. Преобладание землевладельческой аристократии в законодательстве потеряло всякий смысл, и хлебные законы, задача которых заключалась в обогащении этой аристократии путем повышения хлебных цен, должны исчезнуть.
Таковы были смысл его первых памфлетов (1837) и задача Лиги, которую он организовал в Манчестере вместе с выдающимся народным оратором Джоном Брайтом (1838). В следующем году Чарльз Вильерс выступил с требованием установления беспошлинного ввоза хлеба: он остался в меньшинстве 195 голосов против 342. Виги, нерешительно сохранявшие полупокровительственную систему, очутились между этим фритредерским течением[14] и новым усилением консерваторов.
Бракосочетание королевы и падение вигов (1840–1841). Тем временем Виктория вышла замуж за молодого принца Альберта Саксен-Кобургского, весьма образованного, близко знакомого со взаимоотношениями британских партий и прекрасно понимавшего, что общественное мнение склоняется к передаче власти сэру Роберту Пилю. Теперь королева относилась совершенно индифферентно к вопросу о принадлежности фрейлин к той или другой партии, так как пресловутый «спальный вопрос» разрешился совершенно иным образом. Либеральные министры заслуживали серьезных упреков за свои финансовые погрешности; они, очертя голову, кинулись в политику понижения налогов, не позаботившись заткнуть образовавшиеся в бюджете дыры. А когда они попытались выпутаться из неудобного положения, предложив изменить тарифные ставки на сахар и другие предметы ввоза, — сэру Роберту удалось добиться против них вотума недоверия. Министры апеллировали к избирателям, но последние дали их противнику огромное большинство.
Кабинет Пиля. Редко какое министерство попадало в более затруднительное положение и встречалось более мрачными пророчествами, чем министерство Пиля. Маколей предсказывал ему, что оно лишится доверия своей партии и в то же время не приобретет доверия ирландского народа. «Виги возложили на кабинет Пиля обязанность загладить их промахи и выполнить данные ими обещания. На его долю выпала забота о повышении престижа власти, о реформе законов, о покрытии дефицита и облегчении положения народа» (Гизо). С другой стороны, до сих пор не было еще министерства с таким блестящим составом и так сильно представленного в обеих палатах: в палату лордов из членов министерства входили ученый канцлер Линдхёрст, примирительно настроенный дипломат лорд Эбердин, красноречивый Элленборо вместе с престарелым славным Веллингтоном; в палату общин — крупный оратор Стэнли, администратор Грэхем и молодой Гладстон, в то время ярый англиканец[15] и тори.
Лорд Эоердин, подобно своему другу Гизо и Луи-Филиппу, чувствовал отвращение к войне; поэтому он в конце концов добился того, что политика «сердечного согласия» восторжествовала над затруднениями, возникшими в связи с вопросом о Марокко и острогах Океании. Английская королева и французский король обменялись весьма дружественными визитами. Царь Николай также приехал в Англию, чтобы нащупать почву относительно восточного вопроса, и тут Эбердин совершил, пожалуй, промах в том смысле, что не рассеял некоторых иллюзий царя. Затем Эбердин уладил с Соединенными Штатами два конфликта в отношении пограничной линии. В общем, несмотря на поражение в Кабуле, быстро заглаженное новыми приобретениями в северной части Индостана, время существования консервативного министерства носит характер мирной интермедии между двумя кабинетами, в которых министерством иностранных дел управлял Пальмерстон. Но общество с особенным нетерпением ждало выступления самого сэра Роберта, от которого общее политическое положение требовало быстрых и уверенных действий, соединенных со смелостью в области финансовой политики.
Бюджет 1842 года и подоходный налог. Поставив себе задачей установить справедливое равновесие социальных интересов, Пиль потребовал жертв от всех: богатых он заставил согласиться на введение подоходного налога, от которого не пожелала быть освобожденной сама королева; фабрикантов — на понижение покровительственных пошлин, а сторонников Кобдена — на сохранение смягченной подвижной шкалы. Доклады сэра Роберта по бюджету своей широтою охвата напоминали доклады Вильяма Питта.
«В высших классах общества замечается большой рост зажиточности и благосостояния; но за последние семь лет беспорядок в государственных финансах не переставал усиливаться. Если, как я в этом уверен, вы обладаете мужеством и твердостью ваших предков, вы не будете сложа руки следить за происходящим… Те, кто требует полной отмены хлебных законов, могут протестовать против налога на народное питание; тем не менее я продолжаю думать, что в интересах пашей страны крайне важно, чтобы в области народного продовольствия вы не зависели от заграницы».
Вместе с тем вождь консерваторов протестовал против мысли, что он стремится защищать специальные интересы помещиков; в заключение он настаивал на понижении целого ряда тарифных ставок, указывая, что это можно сделать путем установления налога на богатых, не облагая доходов ниже 100 фунтов стерлингов. Это был первый фритредерский бюджет.
Оппозиция тори, вигов и лигистов. Особенно ярые протекционисты среди консерваторов пришли в беспокойство, а герцог Букингам вышел из министерства. Виги иронически выражали удовольствие, сквозь которое проглядывало раздражение, вызванное тем, что тори их опередили. «Победные песни тори, — говорил Пальмерстон, — превратились в жалобные причитания. Самые ревностные защитники свободы торговли не могли бы провозгласить более либеральной доктрины».
Что же касается партии Кобрена, то она выказывала признаки крайнего нетерпения. Вот что кричал в театре В. Фокс, народный оратор, попавший впоследствии в парламент именно за свою резкость: «Хотите ли вы уяснить себе результаты хлебных законов? Пойдите в переулки, улочки, темные дворы, на чердаки и в подвалы этой столицы. Соберите их несчастных и голодных обитателей. Приведите сюда, в ложи, галереи этих людей тщедушного вида, с впалыми и бледными щеками, беспокойным взглядом и, быть может, со скорбными мыслями и мрачными страстями, проступающими на их лицах. Я хотел бы показать это печальное сборище первому министру и сказать ему: «Взгляните: вот что ваши законы и ваша власть если и не создали, то не сумели предупредить».
Возбужденный, по видимому, этой полной угроз речью, некий жалкий человек убил секретаря Роберта Пиля, приняв его за самого министра. После того как в феврале 1843 года Пиль вновь заявил, что не внесет предложения об отмене хлебных законов, Кобден объявил его «лично ответственным за состояние страны». Сэр Роберт понял слова оратора как новый призыв к убийству, и тогда произошла чрезвычайно тягостная сцена.
Законы о горных промыслах и фабричных заведениях (1844). Повышение благосостояния, обусловленное новым расцветом промышленности, на некоторое время отодвинуло Лигу для отмены хлебных законов да второй план. В то самое время как частная инициатива создавала все новые и новые железные дороги, Пиль и Грэхем осуществляли блестящие реформы: пересмотр законодательства о банках и проведение законов по охране труда (последними Англия большей частью была, как и всегда, обязана усилиям лорда Эшли[16]).
По новым законам воспрещалось использование для работ под землей детей ниже десятилетнего возраста и женщин; мальчики в возрасте от 10 до 13 лет могли отныне работать в шахтах лишь три дня в неделю. Детей, не достигших 9 лет, запрещалось употреблять для работ по обработке хлопка и шелка, а продолжительность женского и детского труда во всех без исключения промышленных заведениях ограничивалась десятью часами в сутки (законы 1842–1847 гг.).
Премьер без сочувствия относился к слишком радикальному ограничению рабочего времени, так как опасался, как бы от такой реформы не пострадало развитие английской промышленности и земледелия. Во время прений по проекту закона 1844 года впервые был формулирован будущий «социалистический закон» «трех восьмерок». «Каждый человек, — заявил Фильден, — из двадцати четырех часов должен иметь восемь часов для работы, восемь — для сна и восемь — для отдыха».
В 1841 году начинает выходить в свет сатирический журнал Пинч, с большой серьезностью трактовавший вопросы о социальных бедствиях и свободном вьозе хлеба.
Увеличение субсидии Майнусской семинарии (1845). В Ирландии Пиль в последний раз столкнулся со своим старым противником О'Коннелем, который проповедовал широким народным массам необходимость расторжения унии, но ставил препятствия молодой партии, горевшей желанием воспользоваться этими массами для революции. Пиль начал против О'Коннеля неуместный политический процесс, не приведший ни к каким определенным результатам. Великий трибун, истощивший сбои силы у себя на родине, отправился в Италию, где и умер в 1847 году, вскоре после падения великого министра.
А пока Роберт Пиль, располагавший еще большинством, принял мужественное решение принудить это большинство к примирению с Ирландией в отношении религиозных вопросов. Большая Майнусская семинария, подготовлявшая священников для ирландского народа, уже получала значительную субсидию в 9000 фунтов стерлингов. Пиль — не без сильной борьбы в парламенте, во время которой его осыпали сарказмами и оскорблениями, — добился увеличения субсидии до 36 000 фунтов. «Это ужасный грех против нации», говорил один из ораторов. — «Когда он начнет целоваться с папой?» вопрошал другой. Дизраэли называл Пиля «парламентским сводником, надувающим одну сторону и обкрадывающим другую». Маколей говорил, что с целью добраться до власти он (Пиль) опирается на предрассудки, им же самим презираемые, а затем, достигнув цели, отбрасывает лестницу, по которой поднялся. На все эти упреки министр, не смущаясь, отвечал: «Так или иначе вы должны разбить могучий союз, образовавшийся в Ирландии. Я не думаю, чтобы вам удалось разрушить его силой, тогда как, действуя с умеренностью, мягкостью и великодушием, вы можете многого достигнуть».
Первые выступления Дизраэли. Об одном из парламентских ораторов той поры следует поговорить особо ввиду той огромной роли, которую ему пришлось играть в будущем. Веньямин Дизраэли, происходивший из еврейской семьи, сравнительно недавно принявшей христианство, человек с семитическим обликом, выступил в качестве англиканского патриота и аристократа. Свою карьеру он начал в качестве сочинителя романов и светского человека и не без труда проник в парламент (1837). Когда он произносил свою первую речь, его осмеяли, но он спокойно уселся на свое место и сказал: «Придет день, когда вы станете меня слушать». И он сдержал свое слово.
Страстное честолюбие толкало в то время Дизраэли на ожесточенную борьбу против министерства Мельбурна — Росселя. Дизраэли проповедовал новый торизм, основанный на сближении с народной массой, на снисходительном отношении даже к чартистам, ко всему, что не является либерализмом: «Я могу понять, — писал он, — тори и радикала, но виг, аристократ-демократ — это выше моего понимания. Если тори искренно отказываются от реставрации аристократического принципа, то они обязаны слиться с радикалами в одну национальную партию…» «Я сам вышел из народа, — говорил он, — и ставлю счастье возможно большего количества людей выше удовлетворения интересов отдельных лиц. Рабочие не только не воспользовались выгодами избирательной реформы, но ьсе последствия этой меры оказались для них или разбитыми иллюзиями, или причиной новых страданий. Поэтому их вражда направлена не против аристократии или хлебных законов, а против введенной средними классами системы правления».
Казалось, таким образом, что при министерстве Пиля блестящий литератор, ставший во главе новой партии — так называемой Молодой Англии — должен был почувствовать себя удовлетворенным. Но несколько холодный и суровый великий министр (Пиль) не счел нужным ни привлечь на свою сторону симпатии Дизраэли, ни взять его в товарищи по кабинету. Этим объясняется та беспощадная война насмешек и оскорблений, на которую министерство натолкнулось даже в рядах своего большинства. Дизраэли упрекал министерство в парламентском деспотизме: «По видимому, отвращение почтенного баронета к рабству распространяется на весь мир, кроме тех скамей, где сидят его друзья. Здесь мы видим еще толпу рабов, закованных в цепи; здесь мы ежедневно слышим еще свист бича». В другой своей речи он насмешливо рассказывал, что в то время как виги купались в реке, консервативные министры утащили их платье.
Бюджет 1845 года и возобновление деятельности Лиги. Эти юмористические нападки скоро приняли более серьезный характер во время полемики по поводу хлебных пошлин, возгоревшейся с, большей чем когда: либо силой. Кобден убеждал своих сторонников помещать сбережения в мелкие поместья, дававшие им право на внесение в избирательные списки; его престиж был настолько велик, что они послушно ему повиновались, и в несколько лет появилось 45 000 новых избирателей, которые все были «сторонниками свободной торговли. Благодаря их влиянию, а также вследствие недовольства мелких фермеров, сравнивавших свою жалкую участь с судьбой крупных землевладельцев, требование свободного ввоза хлеба пускало в стране все более глубокие корни. Испуганные протекционистские депутаты сплотились вокруг своего товарища, лорда Джорджа Бентинка. Но его помощником, а вернее — действительным руководителем был не кто иной, как сам Дизраэли. Сочувствовавший страданиям бедных классов автор незадолго до того появившегося романа Сивилла отложил свои гуманные проекты, для того чтобы сделаться лидером партии дорогого хлеба, и яростно выступил против сэра Роберта, явно эволюционировавшего в сторону полного фритредерства.
В самом деле, бюджет 1845 года сохранял подоходный налог, который в качестве временной меры просуществовал уже полвека, и, кроме того, понижал тарифные ставки на целый ряд сельскохозяйственных и иных продуктов. В то время как Дизраэли с горькой иронией оплакивал «великую аграрную партию — эту красавицу, за которой все ухаживают и которую один человек сумел обмануть», газеты отмечали противоречия министерской политики: «Наш хлеб обложен, но мышьяк веозится беспошлинно. Шерсть обратила на себя благосклонное внимание первого министра, но овцы остаются под высоким покровительством герцога Ричмонда».
На этого же крупного магната с большой энергией напал В. Фокс: «В настоящее время знать начинает пускаться в торговлю, а герцоги пользуются памятью, которую оставили по себе их предки, для выгодных делишек. Я не могу себе представить герцога Ричмонда иначе, как с герцогской короной на голове, пробами зерна в карманах, с семгой в одной руке и бутылкой водки — в другой». Кобден в более изысканной форме обратился к своим консервативным коллегам в палате со следующими словами: «Вы составляете аристократию Англии. Ваши отцы руководили нашими отцами: вы и теперь можете повести нас по хорошему пути. Вы живете в эпоху труда и торговли. Если вы захотите действовать сообразно с духом времени, вы можете стать тем, чем вы всегда были».
Обращаясь к самому министру, Врайт говорил: «Сэр Роберт Пиль прекрасно знает, что нужно стране. И я готов держать пари, что он обдумывает отмену хлебных законов». Сам Фокс еще с большей резкостью толкал министра на решительный шаг: «Он (Пиль) убедится, что один день справедливости лучше целой жизни парламентской тактики». А в это время Пиль меланхолически прощался с последними остатками феодализма в английской деревне. «Когда к продуктам земли применены будут принципы торговли, никто не станет больше считаться с теми отношениями, которые, быть может, испокон веков установились между землевладельцем и семьей, обрабатывающей его землю; никто не станет более заботиться о старых и немощных людях, которые не в состоянии работать, как молодые и сильные».
Старая Англия умирает — таков глубокий смысл всей этой распри. Но новая Англия сильно страдала, и она нашла своих поэтов, воспевших ее страдания: Гуда, автора Песни о рубашке, и Эбенезера Эллиота, автора Стихов о хлебных законах (Corn-laws Byrnes), одно заглавие которых имело грозный и чуть ли не революционный смысл. «Тысячами выходили из престонских сукновален маленькие заключенные. Они грустно улыбались бледными губами. Это была смерть на пороге жизни, и прохожие спрашивали: «Да разве это дети?» С ними шли живым грозным потоком, поддерживая друг друга, начины — армия истощенных теней».
Голод, кризис и обращение Пиля в сторонника отмены хлебных законов. Еще более ужасные бедствия, постигшие Ирландию, способствовали разрешению вопроса о хлебных пошлинах. Летом 1845 года появившаяся болезнь картофеля уничтожила весь урожай. Многочисленное, даже слишком многочисленное население острова впало в неописуемую нищету. Правительство приняло наиболее неотложные меры, как, например, организацию общественных работ, занимавших множество народа, подвоз индийского хлеба по удешевленной цене и т. п. Но одна мера безусловно диктовалась обстоятельствами даже в Англии и Шотландии, где также свирепствовал голод, — это допущение беспошлинного ввоза заграничного хлеба.
В октябре 1845 года Пиль не мог добиться от своих коллег согласия на эту меру. В ноябре лорд Джон Россель написал из Эдинбурга письмо, в котором заявлял, что виги признали необходимость полной отмены хлебных пошлин, а в декабре премьер, предложение которого снова было отвергнуто, подал в отставку. Королева обратилась к лорду Джону, и тот попытался было составить министерство, но должен был отказаться от этой попытки. Только Пиль пользовался достаточным влиянием для того, чтобы провести великую реформу. Поэтому он вернулся к власти и в 1846 году объявил себя окончательно сторонником свободной торговли, вызвав похвалы со стороны Брайта, ругательства Бентинка и кислые комплименты лорда Джона, который старался дать ему почувствовать, насколько для него необходима поддержка вигов.
Триумф и падение Роберта Пиля (1846). Во время одного из посещений Парижа Дизраэли сказал Луи-Филиппу: «Сэр Роберт проведет отмену хлебных пошлин, и это будет концом его политической карверы». Это парадоксальное пророчество сбылось на деле. В момент решительного вотума 106 консерваторов-пилитов, т. е. склонившихся к идее свободной торговли, соединили сбои голоса с голосами 223 вигов, или радикалов, составив таким образом большинство в 329 голосов за принятие закона против 222 консерваторов, сгруппировавшихся вокруг Бентинка и Дизраэли, из которых ни один не посмел бы составить протекционистский кабинет, — Брайт совершенно справедливо бросил им этот упрек. Все поползновения к сопротивлению со стороны верхней палаты разбились о следующие ясные и неопровержимые слова Веллингтона: «Если палата лордов отвергнет билль, то она останется в одиночестве. Без короны и палаты общин вы ничего не сделаете». И в тот самый день (25 июня), когда пэры высказались и этот продолжительный спор таким образом закончился, победитель пал жертвой недовольства своей прежней армии.
Камнем преткновения снова послужила Ирландия. Правительство предложило билль, направленный к охране жизни лэндлордов. Либералы отвергли эти репрессивные мероприятия; их вождь и министр с одинаковой откровенностью заявили друг другу, что после временного соглашения по одному только вопросу о хлебных законах они впредь не намерены делать друг другу никаких уступок. Но консервативное большинство, разбившееся именно при обсуждении этого вопроса, никак не могло уже вновь составиться. Вентинк, не стесняясь, заявлял, что дело идет просто-напросто о низвержении «изменника и его янычар». Таким образом Пиль оказался в меньшинстве. «Я уверен, — воскликнул тогда Кобден, — что выражу мнение всего народа, а в особенности рабочего класса, высказывая почтенному баронету глубокую благодарность за настойчивость, твердость и искусство, с которыми он провел одну из самых превосходных реформ, какая когда-либо была осуществлена в какой бы то ни было стране!»
29 июня Пиль ответил на это блестящей, преисполненной похвал по адресу Кобдена речью и удалился, произнеся самые благородные слова, когда-либо раздававшиеся в британском парламенте: «Покидая власть, я оставлю по себе, боюсь, имя, сурово осуждаемое многими людьми, которые горько оплакивают расторжение партийных уз, убежденные, что верность партийным обязательствам и сохранение великих партий составляют могучие и основные приемы государственного управления. Я встречу такое суровое осуждение со стороны других людей, которые — опять-таки без всяких своекорыстных мотивов — поддерживают принципы протекционизма, признавая его необходимым для процветания страны. Имя мое будет проклинаться монополистами, требующими — уже по менее почтенным мотивам — выгодного им покровительства. Но, быть может, имя мое будет иногда с добрым чувством произноситься в жилищах людей, которые в поте лица добывают хлеб сбой и которые будут вспоминать обо мне, восстанавливая свои силы обильной и свободной от обложения пищей, тем более для них приятной, что у нее не будет горького привкуса от сознания совершаемой по отношению к ним несправедливости».
ГЛАВА II. ШВЕЙЦАРИЯ. 1815–1848
Швейцария на Венском конгрессе. Швейцарский сейм и отдельные кантоны были представлены на Венском конгрессе. Наиболее выдающимся из их депутатов был Ганс Рейнгард из Цюриха, бывший ландамман. Агроном Шарль Пикте из Рошмона, основавший вместе со своим братом, ученым Марком-Огюстом Пикте, и имперским мэром Женевы Морисом Британскую библиотеку, ратовал здесь за интересы своей родины, Женевы. Уроженец Ваадта (Во) Фредерик-Цезарь Лагарп, прервав свое долгое одиночество, явился сюда в официозной и на сей раз полезной для Швейцарии роли при своем бывшем воспитаннике, императоре Александре, перед которым он с успехом ходатайствовал о свободе и независимости бывших раньше несамостоятельными областей Ваадта (Во) и Ааргау. Но между швейцарскими депутатами не было единства; притом они не имели возможности заявлять о своих желаниях иначе, как путем личных ходатайств у государей и министров, участвовавших в конгрессе. Европа самовластно распоряжалась судьбами Швейцарии, к которой она, впрочем, обнаруживала симпатию. Если гражданин Ваадта Лагарп имел влияние на Александра I, то Талейран, руководивший своим подчиненным Дальбергом, членом комиссии по швейцарским делам, всюду становился на почву легитимности и потому обнаруживал готовность поддержать старинные притязания бернцев, которые искони были преданы Бурбонам. Вследствие этого хорошая швейцарская граница подверглась неблагоприятным для Швейцарии изменениям: так как Ваадт (Во) и Ааргау не были возвращены Берну, Талейран предпочел уступить последнему бывшее Базельское епископство, или Бьенн, и Порантрюи, нежели предоставить всей федерации в целом область Жэ (Жекс), в состав которой входила Женева. В конпе концов конгресс ограничился тем, что присоединил этот город к его новому отечеству, просто признав нейтральной дорогу на Версуа — по берегу озера. Австрийцы оказались менее великодушными: они отказались вернуть Граубюндену Вальтелину и только уступили ему в виде компенсации небольшие чересполосные участки; зато, правда, они не потребовали обратно Фрикталя. Король Сардинии обязался уступить Женеве несколько коммун в Савойе, и в то же время в принципе было решено, что нейтралитет Швейцарии, торжественно признанный на конгрессе; распространяется и на северную часть Савойи. Все эти соглашения были излоясены в декларации конгресса 20 марта 1815 года, которую федеральный сейм принял 27 мая. Решение этого вопроса было ускорено известием о внезапном возвращении Наполеона с острова Эльбы. В этот момент Швейцарский союз, состоявший до сих пор из подвластных областей и свободных кантонов, которым первые платили только дань, был уже разделен на двадцать два независимых кантона.
Союзный договор 1815 года. По возвращении с острова Эльбы Наполеон был признан нарушителем порядка в Европе, и хотя на Венском конгрессе был провозглашен принцип вечного нейтралитета Швейцарии, союзники потребовали, чтобы федерация приготовилась к борьбе с нарушителем общего мира (соглашение 20 мая 1815 года). Швейцарцы должны были вступить во владение теми областями, которые уступил им конгресс: Вазелвским епископством, Валлисом и Женевой, еще так недавно принадлежавшими Французской империи. Таким образом, они очутились в крайне ложном положении. Союзники снова проходили через их территорию, и сама Швейцария снарядила армию в 40 ООО человек под начальством генерала Вахмана. Швейцарские полки, только что нанятые французским королем у федерации, в период Ста дней вернулись домой; они-то и составили ядро этой армии. Главной военной операцией, в которой приняли участие швейцарцы, была знаменитая осада Гюнингена. Генерал Барбанегр, защищавший эту крепость с 3000 человек, 28 июня, вопреки перемирию, заключенному после Ватерлоо, открыл огонь против Базеля и месяц спустя снова стал грозить ему, требуя выкупа. В день базельской бомбардировки Бахман, чтобы выйти из ложного положения, попытался произвести военную демонстрацию во Франш-Конте, оказавшуюся совершенно бесполезной. Затем от 4000 до 5000 швейцарцев присоединились к двенадцатитысячной австрийской армии эрцгерцога Иоанна под стенами Гюнингена, откуда Варбанегр, подписав свою славную капитуляцию, 26 августа 1815 года увел уцелевших у него 1200 человек.
Договором 20 ноября 1815 года, заключенным вслед за вторым Парижским миром (15 октября), окончательно был установлен нейтралитет союза двадцати двух швейцарских кантонов и даже присоединены к Женеве коммуны области Жекс, благодаря чему последняя могла наконец фактически примкнуть к Женеве. Таков был результат дипломатических переговоров, которые Ебл на Парижском конгрессе Пикте из Рошмона, являвшийся на сей раз полномочным представителем не только одной Женевы, но и всей федерации и увенчавший свое дело, подписав 16 марта следующего года договор в Турине, по которому король Сардинии согласился уступить маленькой республике, в видах округления ее территории, несколько савойских коммун: Торжественно признанный нейтралитет Швейцарии был распространен на бывшие женевские округа Фосиньи и Шаблэ — от Женевского озера и Роны до озер Бурже и Апнеси и до Южины. Они были включены также в состав свободной таможенной зоны, охватывавшей в силу Парижского договора всю область Жекс. Державы гарантировали новые территориальные приобретения Швейцарии, признали ее независимость, неприкосновенность и вечный нейтралитет с тем условием, что она должна, со своей стороны, принимать необходимые меры для защиты этого нейтралитета. Чтобы облегчить ей — эту задачу, Европа и Франция согласились на существенные уступки: северная часть Савойи была объявлена нейтральной, и были разрушены укрепления Гюнингена.
7 августа 1815 года сейм, собравшийся в Цюрихе, под присягой принял новый федеральный договор, давший Швейцарии ее нынешние границы; ультраконсервативная оппозиция Нидвальда в конце концов смирилась (30 августа), и брожение в прежних подчиненных кантонах улеглось; суверенитет кантонов был восстановлен в полном объеме, несмотря на существование руководящего кантона, каким должны были быть поочередно Цюрих, Берп и Люцерн. Политическая эволюция XIX Бека привела к восстановлению в Швейцарии центральной власти, намеченной в Акте посредничества, и обеспечила этой власти еще гораздо большее преобладание, чем сообщенное ей Наполеоном.
Кантональный и федеральный строй. Ввиду безусловной независимости кантонов следует в первую очередь обратиться к изучению их конституции. Из числа тринадцати кантонов первоначальной федерации города Берн, Люцерн, Золотурн и Фрейбург — центральные пункты земледельческих областей — допускали в свои законодательные Большие советы лишь крайне ограниченное число представителей от сельского населения и даже от городской буржуазии; управляемые своими шультейсами (avoyers), они передали все дела в руки членов своего старого, замкнутого патрициата. В более торговых и промышленных городах — Цюрихе, Базеле и Шаффгау-зене, — управляемых бургмейстерами, власть находилась в руках купеческой аристократии, возникшей из старых сословий или цехов. Кантоны Ури, Швиц, Унтервальден, Цуг, Гларус и Аппенцель, где преобладают лесные промыслы и скотоводство, восстановили свои ежегодные общие собрания, или Landsgemeinden с ландамманами во главе; по, несмотря на существовавшую там систему непосредственногонародовластия, они находились под влиянием старых фамилий. Новые кантоны, созданные Актом посредничества, возглавляемые также ландамманами, остались представительными демократиями, и все же здесь образовались замкнутые правительственные касты; таковы были Ааргау, Тургау, Сен-Галлен, Тессин и Ваадт(Во). Что касается Граубюндена, то он делился на лиги и юрисдикции; такой же федерацией осталась и республика Вал лис, сохранившая свое старое деление на десятки, причем десятки немецкого Верхнего Валлийа имели перевес над десятками романского Нижнего Валлиса; эта республика была присоединена к Швейцарии Венским конгрессом, так же как и княжество Невшатель, государем которого был прусский король и жителц которого, признанные швейцарцами, могли высказывать свои пожелания в так называемых генеральных присутствиях (Audiences generates). Наконец, Женевская республика, старшая швейцарским кантоном, дольше всех кантонов сохраняет аристократическое устройство благодаря личным качествам вождей ее патрициата и разумной уступчивости, с которой они время от времени удовлетворяли требования народа.
Итак, Швейцария в это время представляла большое разнообразие политических учреждений, и все они действовали в реакционном направлении в течение всего периода реставрации до 1830 года. Крестьянство и мелкая буржуазия были совершенно устранены от участия в общественных делах, и весь строй носил строго аристократический, кантональный характер.
Действительно, федеральный акт 7 августа 1815 года представлял собой не что иное, как союзный договор менаду независимыми государствами, которые могли заключать отдельные соглашения с иностранными государствами. Очевидно, это был шаг назад по сравнению с Актом посредничества. Правда, ежегодно летом в течение месяца заседал союзный сейм, на обязанности которого лежало решение вопросов, касающихся важнейших интересов народа: о мире и войне, о посылке дипломатических миссий, об организации армии, о заведывании федеральной кассой, питавшейся незначительными взносами кантонов. Тем не менее депутаты кантонов на сейме являлись настоящими посланниками, вотировали согласно наказам своих независимых советов и принимали решения лишь ad referendum, ad instruendum или ad ratificana'um[17]. Исполнительной власти, можно сказать, совсем не существовало; ее олицетворял лишь Совет руководящего кантона — Vorort'a, престиж которого еще умалялся тем, что эта роль поочередно принадлежала Берну, Цюриху и Люцерну. Однако невозможно было совсем обойтись без известного числа федеральных комиссий и федеральных чиновников, каковы: канцлер федерации, государственный секретарь, командующий армией генерал и подчиненные ему федеральные полковники.
В швейцарской армии насчитывалось около 70 000 человек, и она состояла из двух корпусов — регулярного и запасного; она стояла на довольно высоком уровне, так как благодаря войнам времен Империи и военным соглашениям (капитуляциям) приобрела и солиднвкз кадры и опытных командиров. Речь, произнесенная в 1820 году во французской палате генералом Себастиани, утверждавщим, что Швейцария неспособна охранять свой нейтралитет, побудила федерацию принять соответствующие меры. Пикте из Рошмона и генерал Жомини энергично протестовали против заявления Себастиани, и правительство стало все внимательнее заботиться о состоянии армии; последняя периодически созывалась на учебные сборы (camps federaux). Таким образом события, разыгравшиеся в Европе в 1830–1831 и 1841 годах, не застигли Швейцарию врасплох, и она могла в случае надобности быстро мобилизовать свои военные силы.
Материальное и интеллектуальное состояние. Несмотря на все неудобства режима Реставрации, господствовавшего с 1815 по 1830 год, положение Швейцарии далеко не было безотрадно; напротив, она прогрессировала с каждым днем. Лишенные центрального руководства, кантоны объединялись путем конкордатов, чтобы внести некоторое единообразие в свои учреждения. Хотя многообразие монетных знаков в Швейцарии исчезло лишь к 1850 году, но уже теперь большинство кантонов усвоило один и тот же тип монеты. Швейцарцы старались также согласовать деятельность различных кантональных почт: Женева была первым городом на континенте Европы, введшим у себя систему почтовых марок. Пытались выработать общие единицы меры и веса, согласовать полицейскую регламентацию, внести единообразие в законы, регулирующие приобретение права оседлости, установить однообразные формы для актов гражданского состояния и религиозных, упорядочить судьбу многочисленных Heimat-losen, т. е. лиц, лишившихся права гражданства вследствие того, что покинули родину или вступили в брак с подданными другой страны. Если такие конкордаты были заключены не всеми кантонами, то все же большинство сообразовалось с ними. То же самое следует сказать о соглашениях, заключенных с иностранными державами по вопросам об отмене ввозных пошлин, о выдаче преступников и о несостоятельных должниках. Было заключено несколько договоров о приобретении оседлости, особенно с Францией, и несколько торговых договоров с южной Германией. Для Швейцарии было чрезвычайно важно устранить перегородки, затруднявшие торговлю, уменьшить междукантональные сборы и ввозные пошлины. Она страдала от своей торговой изолированности, обусловленной главным образом тем обстоятельством, что ей не удалось вернуть себе те преимущества, которые предоставляла ей французская монархия до 1789 года. В эту эпоху (1815–1830) Швейцарию постигли и голод и горные наводнения; под влиянием нужды возросла эмиграция, создавшая швейцарские колонии в Соединенных Штатах и Бразилии.
Власти боролись с этими бедствиями путем мер предусмотрительности и разумной экономии. Предпринимались всякого рода общественные работы: исправлялось течение рек, и предприятие Конрада Эшера — прорытие Линтского канала, начатое в 1807 году, — было удачно доведено до конца в 1822 году. Выло проложено много новых дорог и на равнине и в горах. Подражая великому Наполеону, которому Швейцария обязана Симплонской дорогой, кантональные правительства проложили почтовые дороги через Сплюген, Сен-Бернар и Сен-Готард. Время железных дорог еще не наступило, но в 1823 году появился первый пароход на Женевском озере, а затем постепенно и на прочих швейцарских озерах.
Процветанию торговли и промышленности способствовали и частная инициатива и правительственные мероприятия; науки и искусства также поощрялись. Швейцария всегда считала делом чести развивать свою систему народного образования. Первый толчок был дан в этом направлении в эпоху Революции министром Гельветической республики Стапфером, а в начале Реставрации здесь уже процветали знаменитые воспитательные заведения Песталоцци в Ивердоне, Феллен-берга в Гофвиле и Жирара в Фрейбурге. Что же касается высших учебных заведений, то сначала Швейцария имела лишь один старинный Базельский университет и две академии, основанные в эпоху Реформации в Женеве и Лозанне. Последние были обращены после 1830 года в светские учебные заведения, и также после 1830 года были основаны новые университеты в Цюрихе и Берне, равно как и академия в Невшателе.
В Швейцарии процветали физические и естественные науки, география и особенно картография, история, законоведение, литература и искусство. Немецкая Швейцария гордится именами историков Иоганна Мюллера и Генриха Цшокке, публициста Карла-Людовика Галлера, переход которого в католицизм был настоящим событием, филолога Орелли, правоведа Блюпчли, писателя Бициуса (Готгельф) и других представителей цюрихской политической и литературной школы. Романскую Швейцарию прославили невшателвские ученые Агассис и Дезор, литераторы кантона Ваадт Бридель, Моннар, Вюльемен, ОлиБье, Вине и Секретан, наконец Женевское ученое общество. Ряд ученых преемников Соссюра вышел из среды местной аристократии мысли; таковы были Марк-Огюст Пикте, Огюстэн-Пирам де Кандолль и его сын Альфонс, Огюст де ла Рив и вскоре Франсуа-Жюль Пикте (де ла Рив). Бывшие друзья г-жи де Сталь в Коппе выдвинулись преимущественно на поприще гуманитарных наук; это были, наряду с Виктором Бонштеттеном и Бенжаменом Констаном, двое уроженцев Женевы: экономист и историк Сисмонди и бывший сотрудник Мирабо Дюмон. Итальянец Росси долгое время жил в Женеве, где его товарищами и преемниками в области правоведения были Белло, Одье и Шербюлье. Адольф Пикте заложил основы лингвистики в Женеве, городе Кальвина и Жан-Жака Руссо, а Тёпфер здесь приобрел славу своими юмористическими повестями. В это же время начал свои изыскания философ Эрнест Навиль. В области живописи выдвинулись Леопольд Робер и Калам в Невшателе, Глейр в Лозанне, Диде и Люгардон в Женеве; родом из Женевы были также скульпторы Прадье и Шапоньер. Возникло несколько новых ученых обществ: в 1815 году было основано Естественно-научное общество; рядом со старым женевским Обществом искусств (Societe des Arts) возникло Общество чтения (Societe de lecture), ставшее образцом для всех подобных обществ, а интерес к истории и археологии вызвал возникновение ряда других обществ, а также многочисленных местных журналов. Женевская Британская библиотека (Вibliotheque britannique) была переименована во Всемирную библиотеку (Bibliotheque universe lie); под этим названием в Лозанне продолжала выходить литературная часть этого издания, тогда как научная и по сие время выходит в Женеве под названием Архив физических и естественных наук (Archives des sciences physiques et naturellesj.
Пробуждение протестантской мысли; католическая реакция. Религиозные интересы по прежнему занимали первое место в умственной и моральной жизни Швейцарии. Среди швейцарских протестантов, как и среди французских католиков, Реставрация вызвала реакцию против скептицизма XVIII века. Под влиянием немецких пиетистов и английских методистов произошло так называемое пробуждение протестантизма; повсеместно возникали библейские общества и основывались сектантские церкви. В то время как в восточной Швейцарии это религиозное движение привело к тому, что крестьянство увлеклось мистицизмом и иллюмипатством со всеми их нелепыми и реакционными выводами, в западной Швейцарии оно захватило преимущественно образованные классы. Борьба между женевской национальной церковью и тайными собраниями сторонников «пробуждения» привела в конце концов к созданию свободной церкви и учреждению при ней богословской школы. В кантоне Ваадт после гонений со стороны совета тоже возникли свободные церкви; такая же церковная смута имела место в Невшателе и Берне.
Протестантское движение не могло сравниться по значению с католической реакцией, обнаружившейся одновременно с ним, так как римская церковь, домогаясь господства над светской властью, естественно склонна была апеллировать к зарубежным силам. Монастыри, неприкосновенность которых была гарантирована федеральным договором, развивались свободно, а иезуиты, вопреки запрещениям, проникли в Валлис и Фрейбург; впоследствии их возвращение в Швейцарию послужило причиной гражданской войны. Приверженцs ультрамонтанской доктрины не ограничивались борьбой с протестантством и с гражданскими установлениями, как, например, с законами о браке, но и в недрах самой церкви преследовали образованных и чрезмерно пылких священников. Так, во Фрейбурге была закрыта школа священника Жирара; швейцарская часть Констанцской епархии была отделена от последней вследствие либерализма констанцского епископа и. его викария Вессенберга, и епархиалвное деление Швейцарии изменено сообразно желаниям нунция. Сионская епархия осталась нетронутой, но базельская кафедра была перенесена в Золотурн, лозанно-женевская — во Фрейбург; швейцарская часть констанцской епархии была поделена между старым епископством Хурским и новой епархией Сен-Галлен; Тессин только уже в наше время был причислен к одной из швейцарских епархий. С целью избавить федерацию от влияния папского нунция депутаты католических кантонов в январе 1834 года подписали Баденские статьи, посредством которых они рассчитывали подчинить всех швейцарских епископов национальному архиепископу. Однако ввиду противодействия со стороны папы они принуждены были отказаться от этой мысли и примириться с политикой иезуитов и монастырей, сильных внешней поддержкой.
Нейтралитет и влияние иностранных держав. Военные соглашения. Превратно толкуя смысл нейтралитета, державы с 1814 по 1848 год беспрестанно заявляли притязания на своего рода протекторат над Швейцарией, неприкосновенность которой, по их словам, только ими и гарантировалась. Они вмешивались в ее внутренние дела, когда в соответствии с принципами Священного союза, — которые федерация тоже вынуждена была признать — было принято решение изгнать агитаторов из Швейцарии, служившей убежищем для людей всякого образа мыслей со времен Реформации и до Революции. В эпоху Реставрации Швейцария кишела шпионами и провокаторами, которых присылали державы для наблюдения за деятельностью республиканцев, бонапартистов и карбонариев. После конгрессов в Троппау и Лайбахе от Швейцарии потребовали изгнания немецких и пьемонтских эмигрантов, и союзный сейм дал чрезвычайные полномочия руководящему кантону — Vorort-y — и инструкции остальным для принятия репрессивных мер против печати и революционеров. Из числа восставших народов одни только греки пользовались заслуженным расположением; на оказываемую им поддержку смотрели сквозь пальцы, и женевский финансист Эйнар приобрел известность как поборник их освобождения.
Вообще иноземные монархи стремились присвоить себе право наводить порядок в Швейцарии; в то же время они пользовались войсками, набранными в этой стране, для поддержания порядка в своих государствах. Так поступал в особенности французский король. В 1814 году швейцарцы, состоявшие на службе у Наполеона, перешли под власть Людовика XVIII. В течение Ста дней они, чтобы остаться верными своей присяге, вернулись на родину, но в 1816 году король заключил с кантонами новые военные соглашения, и по меньшей мере два из его Швейцарских полков отличились при взятии Трокадеро[18]. Короли нидерландский, испанский, сардинский, великобританский, Обеих Сицилии, прусский также имели на своей службе швейцарцев; число солдат, набранных в пределах федерации на основании этих соглашений, простиралось до 30 000. Однако в 1830 году правительство Луи-Филиппа рассчитало швейцарцев, отличившихся при защите Бабилонской казармы. То же сделали еще за несколько лет до того короли испанский и голландский. С этого времени только папа и король Обеих Сицилии держали у себя швейцарских наемников. Из Неаполя швейцарцы были отозваны лишь в 1859 году — как раз накануне того дня, когда они могли бы на юге Италии спасти Бурбонскую династию. Только после успехов, достигнутых в Швейцарии демократией, стоявшей за централизацию, там поняли, какую ошибку допустили, возобновив в начале XIX века военные соглашения, осужденные еще за 300 лет до того цюрихским реформатором Цвингли. Правда, иноземная служба Швейцарцев давала им военный опыт и вместе с тем являлась карьерой для молодежи и источником заработка для нуждающихся.
Успехи демократии. С 1815 по 1830 год политическая жизнь Швейцарии носила реакционный характер, с 1830 по 1840 год — революционный. В первый период здесь господствует аристократия, во второй — либеральная буржуазия, а в годы, следовавшие за 1840-м, власть переходит к радикалам. Такова средняя линия развития большинства кантонов, в отдельности же каждый из них изменял свою конституцию вполне самостоятельно. Перемены, совершившиеся в 1830 году, не были прямым отголоском французских событий того времени; они были только облегчены последними. Приблизительно до 1820 года правительство Реставрации не вызывало против себя враждебных выступлений, но с этого времени повеяло либеральным духом, который проявлялся в своего рода национальном пробуждении. Литература и искусство проникались патриотизмом, поэты и живописцы с любовью рисуют спены прошлого, и в память славных событий национальной истории воздвигаются монументы в роде изваянного Торвальдсеном Люцернского льва, который напоминает о защите швейцарцами Тюильри в 1792 году. В 1824 году было впервые устроено федеральное состязание стрелков, которое, повторяясь из года в год, превратилось как бы в обширную гельветическую Landsgemeinde. Общества, ставившие себе политические цели, развились настолько, что стали оказывать большое влияние на народ. Таковы были так называемое Цофингеиское студенческое общество, основанное в 1819 году, Общество общественной пользы, где либеральные граждане занимались обсуждением экономических и социальных вопросов, и в особенности Гельветическое общество, основанное еще в 1760 году, которое, собираясь ежегодно с 1819 года, поставило себе задачей бороться против реставрационного режима. Председательствовавшие в нем последовательно Трокслер, Орелли, Пфиффер и Цшокке требовали учреждения унитарного и демократического правительства и находили поддержку своему требованию в известной части прессы и на многочисленных народных собраниях.
Изменение союзного договора могло последовать только в результате ряда кантональных революций, так как суверенитетом пользовались одни кантоны. Либерально-демократическая партия в каждом из них требовала уничтожения избирательного ценза и правительственных каст, ограничения исполнительной власти и равенства прав в представительстве городского и сельского населения. Уже в 1829 году некоторые кантоны начали в этом смысле изменять свой внутренний строй. Патрициат был последовательно уничтожен в большинстве кантонов, особенно в трех Vorort'ax — Люцерне, Цюрихе и Берне. Так называемые возрожденные кантоны еще на некоторое время оставляли известные привилегии за городским населением и сохранили небольшой избирательный ценз. Эти реформы всюду были проведены мирным путем, кроме трех кантонов: в Невшателе в 1831 году монархическое правительство, изгнанное из дворца, в скором времени было восстановлено, но лишь благодаря вмешательству федеральной власти и ценою некоторых уступок. Базельский кантон после двухлетней борьбы в 1832 году был в целях удовлетворения сельского населения разделен на два полукантона; наконец, Швиц избег подобного же деления лишь путем дарования в том же году полного равноправия своим бывшим подданным в Марках.
План изменения федерального договора. Когда демократическая идея восторжествовала в большинстве кантонов, у либералов явилась надежда, что удастся изменить и федеральный договор. 17 марта 1832 года семь кантонов, в том числе все три руководящих кантона — Берн, Цюрих и Люцерн, заключили конкордат в видах достижения этой цели; в противовес им три первоначальных кантона — Ури, Швиц и Унтервальден — с несколькими другими 14 ноября 1832 года устроили в Сарнене «совещание с целью воспрепятствовать всякому нововведению. Если во внутренней политике некоторых отдельных кантонов план сарненских кантонов потерпел неудачу, то в области федеральной политики их усилия увенчались большим успехом. 17 июля 1832 года сейм большинством голосов решил пересмотреть федеральный договор; была избрана комиссия, доклад которой был представлен знаменитым правоведом Росси, бывшим в то время депутатом от Женевы. Проект, выработанный комиссией, носил чрезвычайно умеренный характер. Кантоны должны были сохранить свой суверенитет, уступая центральной власти известную часть его, именно: почту, таможни, чеканку монеты и командование армией. Сейм сохранялся в качестве законодательной власти, а власть исполнительная вручалась новому органу — федеральному совету; кроме «того, учреждалась высшая судебная палата, и Люцерн должен был быть провозглашен федеральным городом. Однако, несмотря на изменения, произведенные за это время во внутреннем строе отдельных кантонов, и на распадение Сарненской лиги, большинство кантонов в 1833 году отвергло проект; 15 лет пролежал он под спудом, после чего, наконец, был снова разработан.
Эмигранты и заговорщики. Либеральная партия, только что сменившая у власти аристократию, была еще слишком умеренной, чтобы отваживаться на перемены, способные вызвать вмешательство великих держав, остававшихся солидарными, несмотря на Июльскую революцию во Франции. Так как Швейцария спова сделалась убежищем для эмигрантов-революционеров 1830 года, то иностранные правительства стали прежде всего протестовать вообще против оказываемого ею гостеприимства. Вскоре затем, весной 1833 года, отряды польских эмигрантов проникли из Франш-Конте в Бернский кантон, где новое правительство, руководимое братьями Шнелль, приняло их чрезвычайно радушно. В январе 1834 года агитаторы Маццини и Раморино, бежавшие в Швейцарию, стали привлекать их к соединению со своими верными итальянцами и распределять по трем отрядам с целью вызвать революцию в Савойе и Италии. Кантональные власти Берна и Ваадта сквозь пальцы смотрели на это предприятие, от которого могла пострадать безопасность Швейцарии; но Женева, исполняя свой долг, задержала 1 февраля 1834 года те эмигрантские отряды, которые вступили на ее территорию. Остальные после нескольких безрезультатных манифестаций рассеялись, покинутые своим вождем Раморино. Это выступление вызвало целый ряд нот со стороны германских и итальянских правительств, — нот, на которые федерация отвечала трудно выполнимыми обещаниями. Действительно, польские, итальянские и германские революционеры, руководимые Маццини, сделали Швейцарию очагом восстания. На место парижской Верховной венты (общества карбонариев), более или менее примирившейся с июльским правительством, они основали новые сообщества. В 1834 году в Берне возникла Молодая Европа, связавшая уже ранее основанную Молодую Италию с Молодой Германией и Молодой Швейцарией. Державы снова заявили протест против этой революционной организации. Бернское правительство, которое тем временем стало во главе федерации, на некоторое время положило конец всей этой агитации, усмотрев в этом свои международные обязанности. При этом получилась такая картина: бернские радикальные вожаки из семьи Шнелль воздвигли гонения на немецких эмигрантов из той же семьи Шнелль, специально прибывших из Нассау, чтобы вызвать переворот в Швейцарии.
В последующие годы у федерации не раз возникали конфликты с правительством Луи-Филиппа. Из-за многочисленных покушений, против которых ему приходилось защищаться, французский король забыл о том, что сам когда-то пользовался гостеприимством Швейцарии. В 1836 году французский посол Монтебелло, предварительно резко осудив в суровой ноте терпимость швейцарских правительств по отношению к эмигрантам, потребовал высылки одного французского гражданина, по имени Консейль. Но Vorort узнал, что субъект этот — не более и не менее, как шпион, живущий по фальшивому паспорту от посольства, и сейм в своем ответе Монтебелло не преминул использовать это недоразумение. Монтебелло, видимо, обиделся, и на некоторое время сношения между обоими государствами были прерваны. Они возобновились два года спустя по поводу нового инцидента. После страсбургского покушения принц Луи-Наполеон Бонапарт приехал в Швейцарию, чтобы присутствовать при последних минутах своей матери, королевы Гортензии, умерший в своем замке Арененберг в кантоне Тургау; затем он там и поселился. Нотой 2 августа 1838 года французское правительство потребовало высылки претендента. Кантон Тургау, где принц уже натурализовался (он был даже капитаном швейцарской артиллерии), не пожелал изгнать его. Тогда Монтебелло, а вслед за ним и его правительство стали грозить федеральному сейму. Несмотря на это, сейм, выслушав проникнутые чувством патриотического достоинства речи депутата Моннара от кантона Ваадт и депутата Риго, главы женевского правительства, окончательно отверг французские требования. Ввиду этого французская армия двинулась к границе под командой генерала Эймара, который в приказе по войску говорил, что идет наказать «неугомонных соседей». Швейцария также приготовилась к войне. К счастью, добровольный отъезд принца Луи-Наполеона уладил столкновение, которое затем окончательно было ликвидировано крайне дружественной нотой французского правительства.
Дело об ааргауских монастырях и Католический союз. Еще более, чем с требованиями иностранных держав, швейцарским радикалам приходилось считаться с ультрамонтан-скими притязаниями: с 1841 года политический вопрос в Швейцарии осложняется религиозным. Порвав с либеральной буржуазией, радикалы в конце концов восторжествовали — частью благодаря новым кантональным конституциям, введенным в эту пору, частью в результате побед на обыкновенных очередных выборах в советы. Кантон Ваадт, консервативный в 1814 году и либеральный в 1830-м, стал в 1845 году радикальным; то же самое произошло в Тессине и других кантонах. В руководящем Цюрихском кантоне после непродолжительной аристократической реакции окончательно восторжествовали радикалы. В католических кантонах возникла с 1841 «года радикальная демократия, особенно в Люцерне и первоначальных кантонах, где первенствующее влияние приобрели два человека: крайний радикал, хотя и приверженец ультрамонтанской доктрины, шультейс (avoyer) Зигварт-Мюллер и его союзник Лей, крестьянин из Эберсоля в Швице. Однако католики, даже исповедовавшие демократический образ мыслей, продолжали оставаться сторонниками федерализма и оказывать поддержку римской церкви, принципиально враждебной всяким политическим реформам.
Из-за новой конституции кантона Ааргау возникли беспорядки в округе Фрейамт, зависевшем от этого кантона. Тогда кантональное правительство в январе 1841 года наложило руку на крупное аббатство Мюри и закрыло монастыри, конфисковав их имущество. По поводу этих мер в сейме два-три года велись жаркие прения: либеральные протестанты, люди принципа, с одной стороны признавали, что неприкосновенность монастырей гарантирована союзным договором, а с другой, — указывали, что при безусловной автономности кантонов никто не в праве вмешиваться в их внутренние дела. Когда затем ааргауское правительство согласилось восстановив три или четыре женских монастыря, сейм в августе 1843 года большинством голосов одобрил эти меры. Но шультейс Зигварт, бывший президентом сейма, заседавшего на этот раз в Люцерне, заявил протест от имени меньшинства, и в сентябре образовался сепаратный Католический союз (Sonderbund) из кантонов Люцерн, Ури, Швиц, Унтер-вальден, Цуг и Фрейбург, к которым в следующем году примкнул еще Валлис после своей победы над Молодой Швейцарией при Триенте. Лей и Зигварт бросили перчатку швейцарским либералам, официально призвав в Люцерн иезуитов, уже раньше утвердившихся в Валлисе, Фрейбурге и Швице. Когда затем кантон Люцерн принял ряд мер, являвшихся в глазах радикальной партии угрожающими, добровольцы из среды этой партии организовали в Ааргау несколько партизанских отрядов, которые стали совершать набеги на люцернскую территорию. Сейм должен был отдать распоряжение об их роспуске, но в 1846 году ему не удалось столковаться ни по вопросу об упразднении Зондербунда, ни по вопросу об изгнании иезуитов — частью из страха перед иноземным вмешательством, частью из нежелания принять меры, идущие вразрез с кантональным суверенитетом.
Особенно сильно было это уважение к кантональному суверенитету в Женеве, где реакционный строй эпохи Реставрации сменило вначале либерально-аристократическое правление синдика Риго. Правда, в 1842 году, после нескольких революционных собраний и вооруженных вспышек, в Женеве наконец было введено всеобщее избирательное право, но власть все-таки осталась в руках умеренных. В 1846 году из-за положения, занятого женевским кантональным правительством в вопросе о Зондербунде, по почину Джемса Фази вспыхнула бурная революция, которая, распространившись и на другие кантоны, обеспечила в сейме 1847 года радикальное большинство, стремившееся энергично действовать против сепаратного католического союза.
Война с Зондерундом. В 1847 году сейм собрался в Берне под председательством Оксенбейна, бывшего раньше предводителем одного из добровольческих отрядов и толвко что установившего в своем кантоне конституцию, еще более радикальную, чем конституция братьев Шнелль. 20 июля сейм предписал Зондербунду разойтись; месяц спустя он объявил вопрос об ааргауских монастырях исчерпанным и приказал изгнать иезуитов; после этого он отсрочил свои заседания до октября, чтобы тем временем принять репрессивные меры против военных приготовлений Люцерна и его союзников. Не обращая внимания на желание Оксенбейна отдав предпочтение радикалам, сейм чрезвычайно удачно подобрал командный состав федеральной армии; главнокомандующим он назначил Дюфура из Женевы, бывшего капитаном инженерных войск в армии Наполеона. Зондербунд избрал своим главнокомандующим генерала Салис-Солио, протестанта из Граубюндена, причем ограничил его полномочия, подчинив его военному совету, руководимому Зигвартом. Федералвная армия генерала Дюфура состояла из 50 ООО человек регулярного войска, армия Зондербунда — всего из 30 000 человек. Впрочем, Зондербунд мог рассчитывать еще на резервы, а также на мобилизацию всего ландштурма, весьма популярного в первоначальных кантонах. Зондербунд рассчитывал также и на иноземную помощь, и Меттерних действительно прислал ему генерала Шварценберга с боевыми запасами и деньгами, но мероприятия генерала Дюфура были выполнены так быстро, что иностранное вмешательство не успело повлиять на ход дела.
Уже в ноябре войска Зондербунда после некоторых демонстраций на границах своих кантонов были принуждены занять чисто оборонительное положение. 13 ноября, окружив тремя дивизиями вполне изолированную крепость Фрейбург, генерал Дюфур потребовал ее сдачи, и на следующий день она действительно капитулировала. Затем, поручив полковнику Риллье занять побежденный кантон, генерал Дюфур принял командование над главной федеральной армией, сосредото, — ченной в Ааргау. Генерал Салис должен был ограничиться обороной города Люцерна. Две федеральные дивизии поднялись вверх по течению Рейсса и овладели с оружием в руках — одна Гисликонским мостом через эту реку в том месте, где она, покидая люцернскую территорию, образует границу Ааргау и Цуга, другая — позицией при Мейерс-Каппеле, между Цугским и Люцернским озерами. Подвигаясь с востока, они подступили к Люцерну, которому, таким образом, грозили с запада бернская дивизия Оксенбейна, только что сломившая сопротивление Энтлибуша, а с севера — остальная часть федеральной армии. На следующий день после сражения при Гисликоне, 24 ноября 1847 года, федеральные войска вступили в Люцерн. Правительство и главный штаб Зондербунда, как и его армия, были рассеяны, и католические кантоны изъявили покорность. Генерал Дюфур провел войну с гуманностью, не уступавшей проявленной им быстроте действий.
Конституция 1848 года. Кантональные правительства Зондербунда были свергнуты, и иезуиты — изгнаны; если не считать возмещения военных издержек, это были единственные требования победителей. Австрия и Франция дипломатически вмешались в дело лишь после того, как все было кончено. В январе 1848 года эти державы заранее заявили протест против изменений в федеральной конституции, которые должны были явиться следствием победы над Зондер-бундом. Сейм отверг эти притязания с тем большей легкостью, что вскоре затем вспыхнула французская революция 1848 года, повлекшая за собой провозглашение республики в швейцарском княжестве Невшателе; из-за этого возник конфликт с Пруссией, кончившийся только- в 1857 году благодаря дружественному посредничеству Наполеона III и уступчивости прусского короля.
Сейм решил, что пора, наконец, изменить федеральный договор 1815 года, позволявший Европе утверждать, что она знает двадцать два швейцарских кантона, но не знает швейцарской нации. 15 мая 1848 года ааргауский либерал Керн и радикал кантона Ваадт Дрюэ представили доклад комиссии, которой поручено было составить проект нового договора. Согласно федеральной конституции 1848 года центральная власть принадлежит союзному совету из семи членов, избираемых союзным собранием. Это собрание, заменившее прежний сейм, состоит из двух палат: национального совета, который олицетворяет Швейцарию как единый народ и куда каждый округ в 20 ООО жителей посылает одного депутата, и совета кантонов, выражающего собой федеративный характер государства и заключающего в себе по два депутата от каждого из двадцати двух кантонов союеа. Федеральное правительство заведует таможнями, почтой и монетным делом, организованными теперь на началах полного единства, равно как и обучением специальных частей армии; все остальные отрасли управления остаются в ведении кантонов. Эта конституция напоминает строй Соединенных Штатов Америки. В силу прочих статей уничтожалась гарантия, которой доныне пользовались монастыри, изгонялся орден иезуитов и запрещались военные соглашения с чужеземными державами. Новая конституция была принята тремя четвертями кантонов и двумя третями населения. В ноябре 1848 года были произведены выборы в новый федеральный совет, куда попали, вместе с четырьмя малоизвестными лицами из немецкой Швейцарии, радикалы Оксенбейн из Берна, Дрюэ из Ваадта и Франсчини из Тессина. Керн, бывший докладчиком при обсуждении конституции, был избран в президенты нового федерального суда.
Таким образом, Швейцария, бывшая союзом государств, сделалась в 1848 году союзным государством, которое во вторую половину XIX столетия, согласно радикальной программе, стремилось все к большей централизации, а в области внешней политики старалось все строже соблюдать международный нейтралитет.
ГЛАВА III. ГЕРМАНИЯ. 1815–1847
Даже после Люневильского, Пресбургского и Венского договоров политическая география Германии оставалась чрезвычайно сложной. Между отдельными государствами наблюдалось крайнее Неравенство сил; некоторые области, например Тюрингия, своей раздробленностью все еще превосходили Швейцарию; сложность границ, значительное количество чересполосных территорий, противоречивые права и притязания, возникавшие вследствие перехода земель по праву наследования или благодаря бракам, еще более увеличивали общую путаницу. Наполеон создал ряд государственных организмов, слишком слабых для самостоятельной жизни; Бавария — единственное государство, которому географическое положение и история позволяли вести настоящую международную политику, вышла из кризиса 1814 года ослабленной, без точно определенных границ и скомпрометированной в своих отношениях с Францией присоединением рейнской Баварии. Желания прочих мелких государей, если не считать кое-каких минутных поползновений, не шли дальше сохранения status quo. Слишком слабые, чтобы противопоставить непреодолимую преграду опасной алчности тех, кого искушала их беззащитность, слишком недоверчивые, чтобы заключить между собой прочный союз, разлученные с Францией, своей естественной покровительницей, в силу свежих воспоминаний, эти государства в общем находили в Германском союзе условия, наиболее соответствовавшие их стремлениям.
Федеральная конституция, торжественно признававшая «независимость и неприкосновенность» владений всех этих мелких государств и их прав и имевшая целью лишь «обеспечивать внутреннюю и внешнюю безопасность Германии», отнюдь не ограничивала их верховных прав. Основные законы могли быть изменены лишь общим собранием, Plenum'ом, где каждое государство располагало одним или несколькими голосами, но где большинство нельзя было образовать без участия мелких государей. Для обыкновенных собраний, рассматривавших текущие вопросы, члены союза (федерации) были сгруппированы в семнадцать курий, из коих каждая располагала одним голосом. К тому же союзный совет, как в старой Германской империи, представлял собой не державный парламент, а дипломатическую конференцию, где делегаты, прежде чем подать голос, сносились со своими государями, так что стоило одному двору задержать ответ, и неугодное ему решение не могло быть принято. Из чрезмерной предусмотрительности первые одиннадцать статей федеральной конституции были заключительный акт Венского конгресса и тем поставление под гарантию держав, без согласия которых они отныне не могли быть изменены.
Хотя впоследствии Германский союз подвергался нападкам, все же он довольно хорошо отвечал нуждам момента: при этом режиме Германия в течение полувека пользовалась глубоким миром, благодаря которому ее материальное благосостояние быстро развивалось. Этот рост народного богатства и обусловленное им все более сильное влияние средних классов пробудили стремление к политической реформе; конституция 1815 года, бывшая сначала эгидой, сделалась теперь преградой, и общественное мнение требовало нового режима, который, обеспечив Германии большую свободу действий, усилил бы ее международное влияние и содействовал бы распространению ее идей, ее торговли и промышленности.
В 1815 году о создании Германской империи мечтала лишь горсточка молодых людей, студентов и профессоров да несколько медиатизированных магнатов[20], желавших увлечь за собой и тех государей, которые их ограбили. Общественное мнение, которое они призывали на помощь, не желало слышать их призывов; прусский король, которому они прокладывали путь к величию, скептически относился к их смелым замыслам; у них не было ни определенного плана, точной программы действий, и только нелепый страх германских правительств придавал кое-какую серьезность их настроениям, в которых минувшее причудливо сплеталось с грядущим. В их оппозиции союзному совету было больше шума, чем толка. Но не здесь, не в этой шумной и бесплодной оппозиции, а в материальном развитии страны, в преобразовании Пруссии, в создании таможенного союза, а также в различных умственных движениях, последовательно овладевавших обществом, был подлинный исторический интерес эпохи.
Торжество романтизма. Политические теории. Поражение Наполеона повлекло за собой полное крушение рационалистических доктрин; все, что напоминало Францию и философию XVIII века, теперь осмеивается и подвергается гонениям. Как обыкновенно бывает, в ту минуту, когда выдохшаяся романтическая школа была представлена уже только эпигонами, несколько смущенными своей победой, ее авторитет казался неоспоримым — отчасти благодаря влиянию, которое приобрели ее идеи во Франции и Англии. Гёте с некоторым скептицизмом смотрел на шумное торжество теорий, красноречивым защитником которых он сам некогда был, и, сделав не совсем удачную попытку в своем Пробуждении Эпименида оправдать необычайную сдержанность и холодность, обнаруженные им во время войн за независимость, стал искать отвлечения в своих воспоминаниях и в поэзии восточных народов (Итальянское путешествие, 1816; Западный диван, 1819) и вместе с тем работал над второй частью Фауста, вышедшей лишь после его смерти, — произведением, лишенным внутренней стройности, тяжеловесным и неуверенным, но обнаруживающим порою великий талант замечательного поэта.
Романтики, ревностно распространявшие его славу, больше восхищались им, чем понимали его. Под предлогом необходимости отстаивать против учения энциклопедистов права чувства и воображения, они ударились в какой-то неистовый лиризм, признававший единственным правилом каприз художника, и перенесли в литературу философию Фихте, согласно которой мир есть не более как раскрытие своего «я». Несмотря на то, что многие из романтиков были богато одарены от природы, их талант был очень скоро загублен крайностями их учения; их странные, беспорядочные, туманные произведения, которых не спасали от забвения даже встречающиеся в них замечательные красоты, вызывали скуку у публики и повергали в уныние и недовольство самих авторов. И одни, как Тик, которого большинство признавало тогда главой школы, «нашли убежище в критике», или, как Ахим фон Арним, будучи неспособны на продолжительные усилия, бросили неоконченными начатые с любовью произведения; другие, как Брентано, из задора и слабости умышленно доводили до крайности свое направление и своими чудовищными и ребяческими выдумками отталкивали самых верных своих читателей. Рядом с Тиком, Арнимом и Брентано более искусно, нежели убежденно, следовали устаревшей моде Шамиссо, прославившийся своим Петром Шлемилем, Фуке, Ундину которого хвалят доныне, Эйхендорф и их соратники. Гофман, наиболее популярный из тогдашних писателей, чьи Фантастические рассказы так много переводились и вызывали столько подражаний и чье влияние за границей, особенно во Франции, было если не глубже, то по крайней мере нагляднее, чем влияние Гёте и Тика, является последним плодом болезненной литературы и разлагающейся школы.
Эстетика и философия романтиков психологически предрасполагала их к пониманию средних веков. Их пристрастия и антипатии были частью* законны, их поход против классицизма — прямо необходим. Они не только развили вкус общества, обратили его внимание на произведения, оставленные нам христианской Европой, но главное — ив этом их наибольшая заслуга — именно они выработали правильное историческое понимание, заявив протест против шаблонных взглядов, во имя которых жизнь человечества сводилась лишь к нескольким векам[21]. К несчастью, вместо того чтобы видеть в средневековье крайне интересную, но уже пройденную стадию мировой цивилизации, они вздумали реставрировать его; оплакивая раскол, нарушивший в XVI веке единство католического мира, и желая возродить веру, они мечтали с этой целью восстановить владвшество папы и вернуть дворянству его привилегии, государям — их неограниченную власть. Таким образом они сделались — сначала, правда, бессознательными — сообщниками политической реакции; их дилетантизм подготовлял путь для Меттерниха.
Подобно писателям, тогдашние художники: Овербек — вождь Назареян, весь клан Живописцев св. Исидора — Ф. Вейт, Вильгельм Шадов, Фюрих, Шраудольф, Гесс и их многочисленная свита — вводят нас в искусственный и старомодный мир, где в меланхолической светотени дрожат бледные видения их переутомленных мыслей. Их анемичные фрески й громадные философские полотна дышат нестерпимой скукой, и основной ошибки их теорий не могут искупить ни благородство их усилий, ни нарочитая и натянутая возвышенность их чувств.
Так же мало истинной оригинальности и силы у политиков-теоретиков. Большинство из них дебютировало на литературном поприще, и поскольку они не служат исключительно низменным личным интересам, они и в политике остаются чистыми литераторами. Рядом с Гентцем, который раньше заботился только о сохранении правильного равновесия между прогрессом и традицией, а теперь, «став ужасно старым и озлобленным», отдавал весь свой сильный и гибкий талант на службу «пошлейшему обскурантизму», Фридрих Шлегель и Антон Пилат громят проклятиями всякую попытку искания и критики, а Адам Мюллер, суеверно ненавидя «конституционное безумие», ставит себе задачей стереть в порошок учение Адама Смита. Главой школы был Галлер, автор Реставрирования политической науки. Это произведение сделалось тогда катехизисом всей немецкой консервативной школы. Узкий и пошлый ум бернского аристократа был вдобавок озлоблен изгнанием; для Германии Канта, Фихте и Гёте он ставил идеалом возвращение к феодальному строю, где государство дробилось бы на множество абсолютистских по форме правления и бессильных мелких государств.
Университеты. Занд и Коцебу. Однако многие романтики нё принимали выводов Галл ера и Пилата; то средневековье, о восстановлении которого они мечтали, было более полно жизни и менее спокойно; их воображению, распаленному войной за освобождение, мерещились шумные народные собрания и бурная деятельность. А повсюду кругом было много поводов к недовольству. Благосостояние было подорвано почти у всех; плохие урожаи вызвали в 1816 году дороговизну, которая в 1817 году местами превратилась в настоящий голод. Рынок был наводнен английскими товарами: новые фабрики, плохо оборудованных, лишенные капиталов и прочных навыков, терпели крах под напором иностранной конкуренции. Законы, направленные к освобождению крестьянства от феодальных повинностей, не могли примирить враждующие классы, были слишком робкими, применялись неуверенно и привели к тому, что два враждебных класса стали один против другого. Надеялись, что некоторые из этих зол исцелит союзный сейм, что он даст Германии торговое единство и будет способствовать введению либеральных конституций в отдельных государствах. Но эти иллюзии скоро рассеялись.
Подобно многим дипломатам старого порядка, Меттерних не любил деталей административного дела и совершенно не чувствовал влечения к преобразовательной деятельности. Притом он знал, как щепетильно самолюбие второстепенных немецких государей, и не хотел раздражать их слишком широкими проектами, которые могли бы возбудить в них страх за их независимость. Когда союзный сейм, наконец, открылся во Франкфурте 5 ноября 1816 года, председательствовавший на нем австрийский делегат граф Буоль получил формальное предписание не поднимать важных вопросов. Партикуляризм мелких государств чрезвычайно облегчил ему эту задачу; он затягивал обсуждение вопросов: прошло более десяти лет, прежде чем было окончательно решено, какие крепости должны отойти в распоряжение союзной власти, а военный вопрос, к которому неоднократно возвращались, так и остался открытым. Статья 13 конституции обещала народу учреждение представительных собраний в отдельных государствах, и некоторые члены союзного сейма хотели напомнить правительствам их обещания; но большинство ограничилось выражением доверия государям, которые «проникнуты желанием осуществить статью 13 сообразно ее высокой цели и без всякого замедления, не обусловленного существом дела». Те немногие делегаты, которые серьезно отнеслись к своему званию и вознамерились «показать миру непристойное зрелище национального конвента», были отозваны своими государями. Союзный сейм сделался, по выражению одного современника, средоточием косности, и его считали настолько бессильным и ненужным, что ему, казалось, грозила естественная смерть от истощения. Противники оказывали ему услугу своими нападкгми: этим они создавали ему некоторое подобие престижа и права на дальнейшее существование.
Противники эти не были ни грозны, ни даже многочисленны. Армия боевой оппозиции состояла из нескольких сотен молодых людей, разбросанных по университетам; во главе их стоял ряд посредственных журналистов и политических деятелей, не удовлетворенных своей ролью. Эта поверхностная агитация не проникала ни в народную массу, ни в глубину души; это была экзальтация молодости, опьянявшей себя громкими словами и туманными мечтаниями; не было ни малейшего шанса на то, чтобы эти многоречивые энтузиасты захватили власть. Да и что о ж стали бы делать с властью? Центром брожения была Иена, где просвещенный и либеральный великий герцог, обязанный своей славой университету, считался со студентами и профессорами. Печать была довольно свободна, подчас даже шумлива; среди всеобщей тишины, декламации Лудена (Немезида), Мартина (Новый рейнский Меркурий), Людвига Виланда (Друг народа), Окена (Изида) слышны были далеко, и их скромная смелость по временам вызывала сенсацию. Они нападали на союзный сейм и Меттерниха, проповедовали свободу и национальную независимость. Их доктрина была неясна и тем более увлекательна; дух времени делал почву восприимчивой для их пропаганды. Это был момент расцвета натурфилософии. Мистицизм царил полновластно; обращения в католицизм бвши многочисленны; только и речи было, что о чудесах и видениях, о ясновидцах и пророках. Колдовство Месмера находило адептов; Адольф Мюльнер и Грильпарцер проповедовали со сцены ребяческий фатализм. Наиболее известные своим либерализмом профессора были, в сущности, иллюминатами и теософами. Студенты все, как один человек, отвергали французские моды и требования здорового вкуса и здравого смысла; повторяли глупости Яна и думали, что, перестав носить галстуки, воскрешают тем древнегерманскую доблесть; носили береты с черно-красно-золотой кокардой и таинственно повторяли вещие слова: frisch, frei, fro rich, fromm (бодрый, свободный, радостный, благочестивый). Однако этот ребяческий задор не был лишен значения. Было бы смешно искать в университетских кружках источник объединения Германии, как это долго делали; но слова: «свобода», «отечество», «нация», тогда еще столь неопределенные и туманные, воспламенили в эту пору энтузиазма немало юных сердец, и из числа дипломатических, военных и административных деятелей, позднее презрительно насмехавшихся над этими «глупостями», конечно, не один прошел через увлечение этой пылкой мистикой.
Пока все эти энтузиасты играли в руку Меттерниху. Некоторые из них, особенно братья Фоллен, желали придать движению более определенный смысл и единство действий; так стали возникать ассоциации. Наиболее известная из них — Burschenschaft — ставила себе целью заменить старые провинциальные корпорации одпим обществом, которое объединило бы всех искренно дорожащих величием родины и подготовляло бы таким образом национальное единство, сближая умы и вызывая душевный подъем. В желающих примкнуть к этому обществу не оказалось недостатка. Чтобы привлечь новых членов и сблизить отделения общества, состоявшие при разных университетах, вожди его 18 октября 1817 года устроили торжественное празднество в Вартбурге в ознаменование годовщины Лейпцигской битвы и трехсотлетнего юбилея реформации. На приглашения комитета отозвалось несколько сот студентов. Они понемногу пьянели от свежего воздуха, от речей, а частью и от пива, и вечером некоторые из них зажгли в память Лютера «потешный» огонь и побросали в костер несколько реакционных книг, капральскую палку, косичку и гвардейский мундир. Это было сделано, по видимому, без всякого предварительного умысла; главный зачинщик этой сцены, Массман, не читал сжигаемых здесь книг, да их и не успели раздобыть, а жгли корректуры.
Меттерних чрезвычайно искусно воспользовался этим инцидентом. Образ действий южных германских государств внушал ему некоторое беспокойство. Короли Баварский и Вюртембергский и великий герцог Баденский даровали своим подданным конституции и созвали представительные собрания. Это была уже своего рода общественная жизнь. К чему же привело все это брожение? Канцлер считал всякое брожение опасным для своего авторитета, и положение действительно сделалось бы серьезным, если бы Пруссия вздумала стать во главе движения. Фридрих-Вильгельм III колебался между противоположными влияниями, увлекаемый то смутным предчувствием судеб, уготованных Гогенцоллернам, то желанием не ссориться с Габсбургами. Вартбургское происшествие дало в руки Меттерниху превосходный козырь.
Реакционные меры, принятые вслед за Ахейским конгрессом, подлили масла в огонь. Ненависть студентов сосредоточилась на нескольких лицах, особенно на Коцебу, который по поручению царя посылал ему донесения о положении дел в Германии и резко нападал на студенческие волнения. Этот водевилист, мало кем уважаемый, конечно, не был опасным противником. Но один студент богословского факультета, Занд, меланхолик, с предрасположением к умственному расстройству и в довершение всего сбитый с толку романтическими теориями и пламенными речами Карла Фол лена, вообразил, будто он призван быть апостолом и должен подать пример «благого дела», и в припадке болезненной экзальтации убил Коцебу в Мангейме (23 марта 1819 г.). Более опасным, чем самое убийство, показалось странное колебание, обнаруженное по этому поводу общественным мнением. Большинство осуждало преступление, но извиняло преступника; так, один берлипский профессор-богослов, Ветте, написал матери Занда странное письмо, где заявлял, что поступок Занда, «противозаконный и с обычной точки зрения безнравственный, был тем не менее внушен благородной мыслью и должен быть признан прекрасным знамением времени». Вожди реакционной партии в Пруссии — Кампц, Шмальц и особенно Витгенштейн — нарисовали королю положение дел в самых мрачных красках; состарившийся и скомпрометированный своими товарищами Гарденберг был не в силах бороться со столь многочисленными и беззастенчивыми противниками. Смятение достигло апогея, когда один аптекарский ученик, Лёнинг, сделал попытку убить нассауского министра Ибеля (1 июля 1819 г.), которого либералы яростно ненавидели неизвестно за что.
Торжество реакции. Барлсбадские и венские постановления. Узнав в Италии об этих покушениях, Меттерних не утратил своего хладнокровия и не впал в ошибку относительно истинного размера революционных сил; он постарался использовать тот страх, который эти покушения нагнали на государей. Обеспечив себе на свидании с Фридрихом-Вильгельмом в Теплице (июль 1819 г.) поддержку со стороны Пруссии, он созвал в Карлсбад министров главных немецких дворов (август 1819 г.). Здесь решено было поставить университеты под строгий надзор, запретить все тайные общества, установить цензуру для газет и для книг объемом менее двадцати листов и организовать во Франкфурте центральную следственную комиссию, на обязанности которой лежало бы следить за происками «демократов». Это был настоящий государственный переворот.
Меттерних желал большего: он хотел бы принудить новые конституционные государства урезать права представительных собраний, — только тогда водворится полная тишина, и мелким германским государям, в случае борьбы со своими подданными, ничего иного не останется, как тесно примкнуть к Австрии.
Но в последнюю минуту те, кого он собирался взять под свое покровительство, почуяли ловушку. Прусские деловые люди оказались догадливее дипломатов и ревниво отстаивали свою свободу действий. В Баварии наследнику престола Людвигу претила всякая мысль о государственном перевороте. Вюртембергский король Вильгельм I, деятельный, честолюбивый, мечтавший стать во главе чисто тевтонской Германии, из которой были бы в одинаковой мере выделены и славяновенгерские и прусские земли, собрал вокруг себя всех, кого встревожили происки Меттерниха. Таким образом, Меттерних, рассчитывавший на Венской конференции закончить то, что пачато было в Карлсбаде, встретил здесь неожиданное сопротивление (ноябрь 1819—май 1820 гг.) и должен был взять назад некоторые свои требования. Венский заключительный акт (24 мая 1820 г.) носил характер компромисса: реакционные постановления предшествующего года остались в силе, но, по крайней мере, конституции южных государств не были упразднены, и была гарантирована независимость мелких государей. Вильгельм Вюртембергский, несколько опьяненный своей победой, попытался было использовать ее, и Еокруг его представителя во» Франкфурте, Вангенгейма, собралась кучка задорных послов, старавшихся, словно для забавы, каждый раз оставлять на сейме Пруссию и Австрию в меньшинстве. Меттерних потребовал отозвания Вангенгейма, и когда Вильгельм I отказал, австрийский посланник покинул Штутгарт. Тогда вюртембергский король смирился. Австрия послала во Франкфурт руководить сеймом Мюнх-Беллин-гаузена (1823). Будучи более твердвш человеком, чем его предшественник, и усиленно поддерживаемый прусским делегатом Наглером, Мюнх-Беллингаузен легко сломил последние остатки противодействия. В 1824 году карлсбадские постановления, принятые лишь на пять лет, были продолжены sine die (без срока); полномочия майнцской центральной комиссии были возобновлены; реакция торжествовала по всей линии; запуганные местные парламенты покорно следовали указаниям министров. Съезд в Иоганнисберге летом 1824 года, когда Меттерниха окружали государственные люди со всей Германии, подобострастно ловя каждое его слово, был кульминационным пунктом его могущества. Он с изысканным тщеславием и мнимо-добродушным педантизмом играл роль Юпитера-охранителя. Посредством мягкого, но непрерывного давления он сумел преобразовать Германский союз в своего рода австрийский протекторат.
Пробуждение Германии. Южные либералы. Новые умственные течения. Но это было несколько искусственное и довольно бесплодное торжество. Меттерних приобрел доверие второстепенных дворов и имел их на своей стороне лишь до тех пор, пока отказывался от мысли сделать более прочными федеральные узы. Его господство было, в сущности, самоотречением: в ту минуту, когда он попытался бы извлечь какую-нибудь выгоду из своей гегемонии или упрочить ее, она неизбежно рухнула бы. И это шаткое и сомнительное влияние ему пришлось купить очень дорогой ценой. Австрия охладила симпатии к себе своих друзей, весьма многочисленных еще в 1814 году, и безнадежно восстановила против себя Есех тех, кто не отрекся от грез о свободе и объединении. Вначале эти враги были бессильны, но реакция играла им в руку. Несоответствие между мнимой социальной опасностью и крайностями репрессий было так велико, что даже умеренные и равнодушные люди постепенно начали испытывать сострадание к преследуемым. Мало-помалу раны, нанесенные Германии войной, затянулись, а с достатком вернулась и охота к рассуждениям. Так как сейм ставил себе единственной задачей подавлять всякое' движение, то общество отвернулось от него. Меттерних превратил сейм в орган политической полиции: естественно, что недовольные горели желанием умалить власть этого учреждения. Весь интерес сосредоточился на местных парламентах; партия объединения как будто исчезла, и на первый план выступили вопросы о свободе и конституции. Между тем как в северной Германии господствовали еще феодальные воззрения и народ прозябал в полурабстве, южная Германия, где земельная собственность была более раздроблена, буржуазия более многочисленна, население требовательнее и живее и умственное влияние соседней Франции сильнее, становится на несколько лет центром прогрессивной оппозиции.
Среди всеобщего застоя южные конституционалисты пробудили в народе интерес к политической жизни, и хотя часто их гораздо больше занимали мелкие ссоры, чем судьба германского отечества, тем не менее, в общем, они были наряду с прусскими чиновниками и дипломатами одним из главнвк факторов объединения Германии. Их роль была очень трудна; даже либеральнейшие из государей необыкновенно скупо отмеряли ту долю независимости, которую решились даровать своим подданным, и немецкий конституционный строй представлял собой весьма неопределенный компромисс между вотчинными традициями и парламентскими учреждениями. Либералам нужно было немалое мужество и упорство, чтобы постепенно ослабить встречаемое ими сопротивление, расширить права представительных собраний, организовать свою партию и создать общественное мнение. Не раз высказывавшееся мнение об их равнодушии к вопросу объединения ошибочно: они думали только, что вернейшее средство образовать единое государство заключается в том, чтобы сначала создать нацию, и если они обращались к Вольтеру и энциклопедистам, то их побуждала к этому необходимость бороться с Галлером и Шлегелем.
Химеры мистиков и сентиментальное ребячество эстетов надоели публике; люди силились рассеять туман, в котором они бились, и снова стать твердой ногой на незыблемую почву действительности. Гегель, со времени приглашения его в Берлинский университет (1818) властно руководивший умами, давал чувствовать за своей туманной фразеологией и своими консервативными декларациями глубокое отвращение к романтическому хламу и, провозглашая все действительное разумным, протестовал во имя жизни, во имя настоящего против безумных затей апостолов средневековья. Еще до выступления на сцену его радикальных истолкователей его преподавание, бывшее не чем иным, как переложением доктрины Гердера на язык метафизики, и содержавшее в себе терпимость, подчинение личности обществу и относительность всякого знания и догматов, было чревато революционными выводами[22].
Среди самих романтиков многие, соприкоснувшись с действительностью, ограничили свои притязания и умерили свой пыл. Из стана пророков, ринувшихся в каком-то экстазе на завоевание безусловной истины, вышла школа терпеливых и вдумчивых ученых. Савиньи, поставив себе целью изучить в ее последовательных проявлениях народную душу, которая, по его мнению, бессознательным процессом вырабатывает право и обычай, основал вместе с Эйхгорном Журнал для исторического изучения права и приступил к составлению Сборника римских надписей. Бёк, Готфрид Мюллер, Готфрид Герман и Эммануил Веккер противопоставили беспочвенным гипотезам свои кропотливые и точные исследования; братья Гримм положили начало исторической грамматике немецкого языка, Bonn создал сравнительное языкознание, Вильгельм Гумбольдт — лингвистику. В 1826 году вышел первый том Исторических памятников Германии (Monumenta Ger-maniae historica). В 1824 году Ранке напечатал свои первые работы. Поэты швабской школы нравились народу не столько своими натянутыми подражаниями средневековому стилю, сколько своим живым чутьем реальности, своим простоватым здравым смыслом и своими искренними прогрессивными стремлениями.
Поделиться книгой: