Груз для горилл

Воспоминание о первом заключении всегда угнетало Кристофера, и тут он стал хмурым.

Все произошло тогда из-за высокомерного Томаса Уотсона, склонного к злым шуткам.

Лорду Уолсингему следовало бы приструнить своих подчиненных за их безнаказанные поступки, а особенно Уотсона, потому что шутки его граничили с патологической жестокостью. Достаточно припомнить случай, когда он для развлечения вдохновенно и упрямо вдалбливал одной пострадавшей женщине, мужа которой неожиданно арестовали, что она — внебрачная дочь испанского короля и, значит, наследница короля Священной Римской империи, Испании, Португалии, Нидерландов, Италии, Сицилии, Англии и Шотландии, а возможно, в будущем — даже Франции. Вся Европа — под ее державною рукой! Так не стоит ли ей приказать, чтобы отрубили головы палачам ее мужа? Бедная женщина поверила в эту чепуху и, к радости Уотсона, начала болтать лишнее, вследствие чего и сама попала в тюрьму и чуть не была сожжена. Но в последний момент судьи опомнились и несчастную женщину всего лишь голой выставили под плети палачей на потеху охочих до развлечений уличных ротозеев… Мерзавец этот Уотсон! А он, Кристофер, слишком долго находился на континенте, исполняя под видом путешествующего студента задания Си-Ай-Си, чтобы знать хорошо о внеслужебных развлечениях своих островных коллег. Именно Уотсон, злопамятный и мстительный, втянул Кристофера, который только что вернулся из Шотландии, в хитро замышленное убийство Вильяма Бредли, сына корчмаря в Нортон Фольгейте. Разве знал Марло, что за несколько дней до этого Уотсон, без копейки в кармане, поссорился с Вильямом, потому что тот не дал ему в долг, и запустил ему в голову пустым горшком.

— Кит, ты не забыл еще упражнения с мечом? — спросил тогда Уотсон.

— О чем идет речь? — поинтересовался Марло.

— Надо припугнуть одного дурака.

— Только припугнуть?

— Слово джентльмена!

18 августа 1589 года на Хог-Лейн-стрит произошел тот злосчастный поединок на мечах. Жители улицы начали звать констебля. Но тут появился вооруженный Томас Уотсон, который нанес Вильяму Бредли смертельный удар…

Разные люди работают в Сикрет Интелиндженс Сервис. Негодяи — тоже.

Словно продолжая эти грустные размышления Кристофера, Ингрем Фрайзерс добавил:

— Если бы тогда не было доказано, что Бредли убили при самозащите, ты с Уотсоном качался бы на перекладине. Но наш мудрый шеф, сэр Френсис, посчитал такое зрелище несвоевременным, а, значит, и неуместным.

— Что ж, труд драмодела тоже приносит свой хлеб, — философски заметил Роберт Поули. — Но про что ты собираешься писать, мой любимый Крис?

— А хоть бы про заговор Бабингтона, который завершился казнью королевы Шотландии. Чем не трагедия? — ответил Кристофер и, словно поддразнивая толстопузого Поули, со смехом добавил: — Негативный интриган Роберт Поули собственной персоной, которого популярный театр Джеймса Бербеджа любезно пригласит на исполнение этой ведущей роли.

Сейчас он никого не боялся: дядюшка Энтони готовится к выходу в море!

— В таком случае, Крис, вернемся к Гомеру, — совершенно серьезно и сдержанно сказал Поули. — Троянская война длилась десять лет. Еще десять лет путешествовал, по твоему удачному определению, хитроумный шеф Си-Ай-Си ахейцев сэр Одиссей из Итаки. Дадим Гомеру минимальный срок на сотворение «Илиады» и «Одиссеи» — пять лет. В целом имеем четверть столетия, то есть прошло немало времени, когда тайны уже не имели смысла. А ты собираешься писать о событиях, которые и доныне имеют свое развитие. К примеру, возьмем твою драму «Тамерлан Великий». В ней ты использовал секретный трактат Поля Ива по фортификации, и наши враги, французские католики, дознались, что планы их крепостей выкрадены. Уже за это тебя следовало бы покарать, потому что ты выдал врагам государственную тайну. А нам ничего другого не оставалось, как напечатать французскую «Практику фортификации», хотя она могла бы сыграть куда более значительную роль. Кому это было надо, сэр Гомер?

— Да, все это как-то хорошо укладывалось в пьесу, — неловко пробормотал Кристофер, потому что действительно тогда провинился.

— «Хорошо укладывалось», — буркнул Ингрем и со всего размаху вогнал нож в стол. — Если бы не сэр Френсис, тебя бы самого уложили. Если я не ошибаюсь, с того времени твоим личным цензором — обратите, какая честь! — вынужден был стать сам Томас Уолсингем, который первым читал твои рукописи. И я знаю, сколько всего, что «хорошо укладывалось», он повычеркивал!

— Что было, то сплыло! — резко отрубил Кристофер. — Война миновала, мы — победители, и время поэту отложить мушкет и вынуть звонкую лиру из солдатского мешка.

— Красиво говоришь…

— Надеюсь, теперь Томас уже не будет читать-мои произведения.

— Да, возможно, теперь он уже не будет читать, — задумчиво согласился Фрайзерс.

— Черт бы тебя побрал, Крис, вместе со всей твоей писаниной! — неожиданно разъярился Никол Скирс. — А я еще слышал, будто ты угрожал членам Тайного совета. Ты мировой парень, и мне просто жаль тебя…

— Не пьяней так быстро, Ник, — сказал Кристофер. — В корчме еще достаточно вина.

— Оставим эту болтовню, а то еще поссоримся, — сверкнул глазами Поули.

— Кристофер сам выбрал свою судьбу. Лучше, пока у нас еще есть время, попьем винца и послушаем трагедию «Герцог Гиз». Для писаки нет большего удовольствия, чем прочитать что-нибудь новое друзьям. Верно, Крис?

— Верно, Роб, это давняя слабость нашего брата.

— К слову, сколько у тебя экземпляров?

— Только этот черновик и еще оригинал у Джеймса Бербеджа.

— Разве ты до сих пор не отдал в печать?

— Как-то не пришлось… Так вы будете, наконец, слушать?

— А что ж, послушаем. Читай на наш суд.

— Три судьи — один подсудимый, — пошутил Кристофер и улегся с рукописью на горку подушек.

Три судьи — три палача

Дептфордский коронер Джон Шорт,[8] в противовес своей фамилии, был на редкость высоким, могуче сложенным мужчиной, что много значило при исполнении им нелегких служебных обязанностей слуги ее величества. По крайней мере, один его вид лишал преступников и наименьшего желания оказать сопротивление. Одним словом, кулачищи Джона Шорта снискали в округе больше почета и уважения, нежели его квадратная голова на бычьей шее. Однако его кулачищи были только крайне необходимым дополнением к упрямой бульдожьей челюсти на пол-лица. Если Джон Шорт за что-нибудь принимался, то он держался за это мертвой хваткой, от чего его показательная челюсть еще больше каменела.

Возбужденные крики за дверями вынудили его подняться во весь богатырский рост, и он в своем монументальном величии с достоинством ждал, что же будет дальше.

А дальше настежь растворились двери, и в сопровождении констебля Томаса Доджа в уголовное святилище Джона Шорта ввалилась целая толпа портовых грузчиков и моряков, которые здоровенными, крепкими тумаками подталкивали трех неизвестных с залитыми кровью лицами — безусловно, преступников, которых поймали на горячем. Коронер в этих делах знал толк!

Появление внушительного Джона Шорта сразу прекратило гомон.

— Том, — обратился он к констеблю, словно никого, кроме них, в помещении не было, — это еще что за мешки с костями?

— Убийцы, шеф, — ответил бравый Томас Додж. — В корчме «Скрещенных мечей» они порешили Кристофера Марло, постояльца вдовы покойного добряка Булля. А все эти честные люди, — констебль широко повел рукою, — схватили убийц на месте преступления. Все они — свидетели.

— Так! — резюмируя, изрек Джон Шорт и мудро объявил, чем вызвал значительное оживление среди присутствующих: — Где убийцы, там и палачи. Закон есть закон!

Он подтянул пояс со шпагой и приказал констеблю:

— Посади этот харч для воронья под замок и не спускай с них глаз. А я пойду в корчму и посмотрю, что там.

В сопровождении толпы любопытных свидетелей, которая двинулась за ним на почтительном расстоянии, он направился в корчму «Скрещенных мечей». Ясное дело, вдова Булля умывалась ручьями слез — женщина есть женщина.

— Слезами горю не поможешь, — произнес вторую за этот день сентенцию Джон Шорт и решительно принялся за дело: — Рассказывай, что тут произошло.

— Не знаю, господин, — всхлипывая, ответила женщина. — Я была внизу, а они вчетвером веселились наверху. Меня они не звали, потому что с утра набрали всего вдоволь. Неожиданно послышался такой жуткий крик, что волосы зашевелились. До сих пор тот крик слышу, господин, — Элеонора Булль приложила уголок подола к покрасневшим, опухшим глазам. — Я побежала к ним, но у них двери были закрыты. Тогда эти люди, — она указала рукой на свидетелей, толпившихся за широкой спиной коронера, — тоже прибежали и высадили дверь. Потом били тех троих, а затем повели их к вам, господин.

— А что там, наверху?

— Не знаю, господин, — боюсь зайти.

— Я знаю! — вдруг отозвался пискливый голос, и Джон Шорт поискал внизу глазами, чтобы выяснить, кто это осмелился нарушить ход весьма важного следствия. Шлепок, которым вдова наградили своего малолетнего сорванца, выдал его с головой.

— Помолчи! — рассердилась она на сына.

Вот это «помолчи» и сделало рыжего от веснушек, взлохмаченного Питера Булля самым главным свидетелем по делу, ибо Джон Шорт считал, что при данных обстоятельствах право наказывать имеет здесь только он.

— Ты, женщина, сама помолчи, если тебе нечего сказать, — сурово проговорил он и уставился на малолетнего Питера: — Что же ты знаешь?

— Те трое, пока их не побили, бросали в камин бумаги! — одним духом выпалил юный наследник корчмарей.

— Откуда ты знаешь?

— С дерева, — ответил Питер.

— Как это — с дерева? — не сообразил Джон Шорт.

— Я сразу влез на дерево, что растет под окном, и все видел, — гордо сообщил Питер. — А тот, пузатый, заметил меня и швырнул в меня бутылкой. Эта бутылка до сих пор валяется на огороде.

— А ну, принесите-ка кто-нибудь бутылку, — приказал коронер, и важное вещественное доказательство свидетельства Питера было вмиг доставлено.

— Так! — сказал Джон Шорт и одобрительно похлопал юного Булля. — Молодцом! Что ты еще видел?

— А еще я видел, как лупили тех троих. Но вы, господин, отлупили бы их куда как лучше. Это всем известно!

Джон Шорт хмыкнул, чтобы скрыть удовлетворенность от такого громогласного признания его способностей, и спросил Элеонору Булль:

— Откуда убитый появился у вас?

— Не знаю, господин, — снова прослезилась та. — Он был такой тихий и уважительный…

— Я знаю! — уже храбро вмешался мальчишка. — Он целую ночь пьянствовал с мистером Джоном Хинтом на корабле капитана Энтони Марло!

— Марло? А это тебе откуда известно?

— Когда он пришел к мистеру Хинту, я был на палубе «Золотой лани», — скромно сообщил Питер.

— Вот что! — ни к кому не обращаясь в отдельности, сказал могучий коронер. — Я сейчас пойду на берег, а вы тем временем внесите тело в каплицу. — И еще властно предупредил: — Но до моего возвращения больше ничего в комнате не трогать! А ты, Питер, за этим проследи! — напоследок припугнул он присутствующих и вышел из корчмы.

Еще издалека был слышен пронизанный неподдельной яростью голос капитана Энтони.

— Паршивые крысы! Папские кадильницы! Акулий корм! — рычал он, тяжело опираясь руками на перила капитанского мостика. — Когда я научу вас, бездельников, быстро бегать по вантам? Господи! — он поднял глаза к небу.

— За что ты покарал меня этими трухлявыми мощами? Эй, на юте! Чего рты раскрыли? А ну, быстрее загружайте трюм, загружали бы вами черти котлы в пекле!

Капитан гремел в полный голос — работа на корабле кипела.

На верхней ступеньке трапа, ведущего на капитанский мостик, сидел хмурый, подавленный Джон Хинт с трубкой в зубах и черной бутылкой рома на коленях. Конец его деревяшки, окованный медью, торчал словно ствол мушкета. Когда коронер подошел к трапу, Джон Хинт, не меняя позы, сказал ему, словно они уже давно беседовали:

— Напрасно парни привели тех душегубов к тебе…

— А чего их жалеть? — удивился Джон Шорт, не удивляясь, однако, тому, что Хинту уже известно про убийство: в небольшом Дептфорде все новости распространяются моментально.

— Это уж точно, поторопились, — так же задумчиво продолжал старый боцман. — Им бы сейчас сушиться на рее «Золотой лани». Скажу я тебе, Джон, если бы тут был адмирал Дрейк, он бы собственноручно накинул им петли, потому что сэр Френсис любил беднягу Кита.

— Если они виновны, от виселицы не уйдут! — твердо изрек здоровяк.

— Но на рее — видней, — как знаток разъяснил ему мистер Хинт. — Не следует, Джон, пренебрегать морскими законами джентльменов удачи.

— А ты что, хорошо знал погибшего?

— Как не знать? Кит всегда таскался с сэром Френсисом, когда тот бывал на берегу. Он собирался написать про нас с адмиралом целую книгу! Толще Библии. Вот такой толщины, как эта бутылка, — от дна до горлышка. — И для убедительности мистер Хинт показал бутылку.

— Капитан! — позвал коронер. — Этот Марло — не Ваш родственник?

— Я впервые увидел его вместе со стариной Джоном, — хрипло ответил капитан Энтони. — А для меня старина Джон — лучшая рекомендация. Жалею, что не оставил его у себя. Но кто же предполагал, что через каких нибудь два дня появятся его убийцы? — И тут капитан Энтони опять совершенно разъярился, потому что рявкнул, нисколько не боясь кары небесной. — Видно, украл сатана у господа всякое милосердие божье!

— А о чем думал я, старый дурень? — поддержал его Джон Хинт. — Ведь на «Золотой лани» хватает места! Мы бы вдвоем превосходно провели время, а висельников утопили бы, как крыс!

— Джон, — спросил коронер, — а кто он этот Кристофер Марло?

— Большого ума человек, дружище, ученый магистр из колледжа Тела Христового в Кембридже, — и для окончательной похвалы добавил: — Его даже повесить нельзя было, потому что Кит имел право на спасительное «шейное стихотворение»![9] — Джон Хинт поднял глаза, красноречиво глядя на корабельные реи. — Ну, что тебе еще сказать?

Наверное, коронеру эта специфическая характеристика показалась вполне достаточной, потому что он заторопился:

— Ну, ладно, я пошел.

Возле «Скрещенных мечей» толпились люди и возбужденно разговаривали. При появлении Джона Шорта разговоры стихли, ибо все уставились на него. Коронер вошел в корчму и стал подниматься наверх по скрипучим ступенькам.

Перед закрытыми дверями комнаты, где произошло убийство, стоял на часах гордый своим ответственным поручением Питер Булль.

— Никто ничего не трогал? — сурово спросил Джон Шорт.

— Так бы я и позволил — мальчишка оскорбленно надул губы.

— Ну что ж, пойдем посмотрим.

×××

Так: на столе грязная после еды посуда, бутылки и кубки, постель смята, на полу темнело замытое пятно, в погасшем камине чернел бумажный пепел.

— С этого места, — сообщил Питер, — тот, что с пузом, чуть не сбил меня, словно кегль. — Он присел и добавил: — А под кроватью — чемодан.

— Вытаскивай!

Содержимое чемодана поразило его — там были одни бутылки с ромом. Пьяницей, что ли, был этот магистр? Подумать только: при таком запасе и заказывать у корчмарки еще!

Когда он одну за одной выставил бутылки на стол, то нащупал под кожаной подкладкой тугой сверточек. Оказалось, что это была исписанная мелко, но четко и разборчиво, какая-то рукопись. Джон Шорт спрятал ее в карман, чтобы потом просмотреть. В эту минуту непоседливый Питер Булль, успевший хорошенько вымазаться в саже, положил перед ним два пожелтевших от огня листочка бумаги. На них еще проступали буквы, исписанные тем же почерком.

— Не догорели, — медленно сказал мальчишка.

Джон Шорт с большим интересом окинул взглядом сообразительного мальчишку, который уже вторично помог ему при расследовании, и после минутного размышления предложил:

— Слушай, Пит, не пойдешь ли ты ко мне на службу? Сначала будешь бегать туда-сюда, привыкнешь, а после поглядим.