Помоги проекту - поделись книгой:
— Кто стрелял? Кто из вас, корабельных крыс, желает посушиться на солнышке? Реи «Золотой лани» давно соскучились по висельникам!
— У меня тут где-то есть хорошая веревка, — сообщил сэр Фробишер, которого опять разбудил этот случайный выстрел.
Тогда Кристофер, чтобы шуткой отвлечь чрезвычайно профессиональный разговор о рее и веревке, наискось перевязал левый глаз черной лентой и хриплым голосом простуженного морского волка рыкнул:
— Когда я имел честь служить под защитой сэра Френсиса Дрейка, я глядел на свет одним прицельным глазом! Но теперь, когда я служу под защитой сэра Френсиса Уолсингема, — тут он браво сорвал повязку, — я должен глядеть в оба!
Имя государственного секретаря королевы Елизаветы, всемогущего шефа Си-Ай-Си, человека, который, благодаря осведомленности своих агентов, изучил испанскую армаду лучше, чем ее адмирал — герцог Медина Сидония, произвело на гуляк нужное впечатление.
— Виват сэру Френсису Уолсингему! — хватая чужую кружку, заорал предводитель джентльменов удачи.
Пушки адмиралов Дрейка, Гокинса, Фробишера, Гринвилла и Камберленда пустили на усеянное скалами дно Ла-Манша шестьдесят три испанских корабля из ста двадцати, составлявших Великую Армаду. Но знает ли побагровевший от выпитого флотоводец, что один из самых крупных галеонов, который имел на борту тысячу солдат, был уничтожен его «юным другом»? Навряд ли, потому что даже в отчете о выполнении этой деликатной акции, отправленном английским послом в Шотландии сэром Вильямом Эшби Уолсингему, Кристофер был осторожно поименован «особой, известной Вашей Светлости».
А что? То было тоже очень смелое, хотя и отчаянно рискованное дело, хождение по лезвию ножа.
Остатки разгромленной Великой Армады, блокированные английской эскадрой на западном побережье Ла-Манша, возвращались в Испанию, огибая восточные берега Альбиона,[3] а потом — враждебные британской короне Шотландию и Ирландию. Путь был долгим, но казался дону Медина Сидония безопасным. И вот в заливе Тобермюри, на Гебридах,[4] бросил якорь грозный, в четыре этажа ощетинившийся по бортам пушками, испанский галеон. Воинственные горные кланы, которые поклялись мстить за казненную год тому назад королеву Марию Стюарт, сразу же зашевелились. Война могла вспыхнуть снова, если бы остатки испанской эскадры объединились с горными кланами, боровшимися за отделение от Англии Шотландии и Ирландии. Это было тем более небезопасно, что английские войска скоплялись на южном побережье Гемпшира, Сессекса и Кента. Сэр Вильям Эшби немедленно отрядил в Лондон гонца с тревожной вестью.
А вскоре в заливе Тобермюри появился молодой джентльмен, «посланец кланов», «шотландский сквайр», одетый в традиционный войлочный плед и клетчатую шерстяную юбку. И в тот же день, сразу же после посещения им галеона, на корабле вспыхнул пожар, взорвалась крюйт-камера, и охваченное пламенем судно вместе с пушками, экипажем и тысячью солдат поглотила холодная морская пучина. «Шотландский сквайр», «юный друг» адмирала Дрейка исчез без следа.
Да, то было славное время…
Когда Кристофер добрался наконец до Дептфорда, он не поспешил остановиться в корчме «Скрещенных мечей», а прямо с поклажей в руках направился на берег Темзы, к «Золотой лани».
— Эй, на палубе! — крикнул Марло и, когда над перилами вынырнуло круглое обличье Джона Хинта, с неизменной трубкой в зубах, весело заорал, размахивая над головой черной бутылкой с ромом: — Хелло, Джон! Узнал? Свистать всех наверх!
— Кристофер, сынок мой блудный! — возбужденно рявкнул Джон Деревянная Нога и чуть не уронил трубку за борт.
Потом их видели на всех причалах, где они, поддерживая друг друга, шатались по всем кораблям, потому что Джону Хинту всюду были рады и встречали гостеприимно чаркой.
— Эту ногу, — рассказывал старый морской волк, ласково поглаживая отполированную до блеска деревяшку, — я потерял, когда мы с адмиралом Дрейком брали на абордаж целый город — Кадикс!
Их бестолковый, отмеченный многочисленными чарками поход закончился на купеческом судне Московской компании. Здесь, в каюте капитана, Джон Хинт смог прохрипеть:
— За эту ногу адмирал Дрейк дал мне пятьсот гульденов… Целых пятьсот золотых гульденов…
И тут же неожиданно тяжело повалился на стол и громко захрапел, высвистывая на все лады. А после того как его, совершенно беспамятного, уложили спать на свободный гамак в матросском кубрике, капитан Энтони еще пьянствовал до самого рассвета с крепким на голову гостем из Лондона, молодым приятелем старого боцмана Джона Хинта. Корабельный кок, испытывающий искреннее, чуть ли не божественное преклонение перед алкогольной выдержкой капитана, трижды приносил корзинки с бутылками и выносил порожние. Но откуда ему было знать, что чемодан молодого джентльмена не содержал ничего, кроме порожних бутылок, и что поэтому разговор, который шел в капитанской каюте, нисколько не напоминал пьяную болтовню?
Капитан Энтони Марло, широколобый, с лицом, иссеченным глубокими морщинами, с густой вьющейся бородой, которая рыжим шарфом укрыла шею и подбородок от уха до уха, посматривал на Кристофера прозрачными глазами из-под кустистых бровей и внимательно слушал.
— Над бедной, неразумной головой вашего родственника, дядюшка, — словно речь шла о чьих-то чужих мытарствах, неторопливо рассказывал о собственной беде Кристофер, — собрались густые тучи. Все началось с доноса агента Тайного совета Дика Бейнза, о котором давно грустят черти рогатые в пекле.
Что же написал Бейнз о вышеуказанном родственнике капитана Энтони Марло?
Кристофер поставил на стол очередную опустошенную бутылку из черного стекла, а полную спрятал в чемодан.
— Оказывается, что вышеупомянутый родственник имеет честь считать, что религию придумали мошенники-политиканы как духовную западню для простых людей. Где бы тот крамольный родственник ни был, он склоняет людей к порождению дьявола — атеизму. В своем неслыханном шутовстве он докатился до того, что уверяет, будто есть научные доказательства о существовании человека еще шестнадцать тысяч лет тому назад, хотя, по Библии, господь бог сотворил первого человека Адама на десять тысяч лет позднее, что давно доказано святыми отцами. Более того, этот человеческий выродок ставит на одну доску Моисея, Христа и Магомета и обзывает их не иначе, как тремя шарлатанами. Вследствие этого вышеназванный родственник больше склоняется к католицизму, и все только потому, что зрелище литургии более пышно, нежели отправление службы у лицемерных протестантских ослов. Что вы скажете на все это, дядюшка?
— Моего родственника сожгут на костре! — солидно изрек бравый капитан Энтони.
— А что вы скажете, если узнаете, что этот готовый кандидат на костер собирается печатать фальшивые монеты? Бейнэ доносит, что вышеназванный Марло научился злодейскому ремеслу у какого-то специалиста по этому делу. Да и еще похвалялся перед друзьями, что у него столько же прав на печатание монет, сколько у ее величества королевы Елизаветы. Мол, всякое золото есть золото, независимо от того, где оно находится — в королевской ли сокровищнице, в карманах ли повесы. Что вы скажете на это?
— Этого достаточно, — степенно ответил капитан, — чтобы королевский палач раздробил моему родственнику все кости, а потом огрубил голову и насадил ее на кол.
— Но это еще не все, мой дорогой дядюшка.
— Тогда, Кит, — мудро подытожил капитан Энтони, назвав по-дружески Кристофера, — человечество еще не придумало для тебя достойной кары.
— Великолепная мысль, дядюшка! Если бы палачи задумались об этом и подождали, пока их тупые головы осенит новый, достойный моей особы способ! Однако дело обстоит намного хуже. Донос Бейнза и обвинение Тайного совета — это сделано просто так, для отвода глаз. Считаю, все дело заключается в том, что единый наследник бездетной королевы Елизаветы — это Яков, сын казненной Марии Стюарт. Значит, в недалеком будущем для определенных особ могут стать нежелательными свидетели, знающие слишком много. А я — человек из ведомства сэра Френсиса Уолсингема, то есть посвященный в секретные акции свидетель.
— Зачем ты обо всем этом рассказываешь мне, Кит? — впервые спросил капитан Энтони.
— Вот зачем. Запомните раз и навсегда, дядюшка: у Вас никогда не было и нет родственника по имени Кристофер Марло, а вы только вот недавно познакомились с каким-то повесой, который приплелся вместе со старым Джоном. Всякое может случиться, и я не хотел бы, чтобы вы ни за что пострадали. В случае чего…
— В случае чего, — загремел капитан Энтони, — не забудь: через десять дней этот красавец выходит в море. Паруса крепкие, пушки пристреляны, порох сухой и ядра наготове. Начнется погоня, так что? Ведь в море не разберешь, где королевский корабль, а где пиратский капер…
— Обязательно буду помнить, дядюшка, — благодарно склонил голову Кристофер. — Пусть кок принесет еще рому. А этот чемодан мы за милую душу опустошим на холодных ветрах в море. Вот именно, в море! Оставаться на берегу противопоказано. Меня пока что освободили, но только лишь потому, что я напугал милордов из Тайного совета обещанием не молчать на суде.
Начинался рассвет 28 дня, месяца июня, года 1593.
Старые друзья в корчме «Скрещенных мечей»
Было утро 30 мая 1593 года.
Кристофер Марло, как ему и мечталось, в небрежно расстегнутой сорочке, с белым гусиным пером в руке стояч возле настежь растворенного окна, чтобы даже оконная рама не напоминала ему про ненавистную тюремную решетку, и в который раз любовался опрятной «Золотой ланью» сэра Френсиса Дрейка. Молодец все же этот Джон Хинт! Держит корабль, который уже принадлежит истории, в образцовом состоянии! Редко все-таки человеку выпадает удача делать то, что ему самому нравится. Как он написал в поэме:
Уже тридцать лет исполнилось ему, а сделанного им самим, по сути, очень мало. Всегда не хватает времени, потому что и он предоставил судьбе в особе лорда Уолсингема право решать все за себя. Но ныне это временное право можно отменить: Англия — в безопасности. С католическими заговорами покончено. Великая Армада — пристанище для рыб и осьминогов, вождь гугенотов Генрих Наварра увенчан королевской короной, и Франция из врага превратилась в друга. Таким образом, кажется, что отныне будет достаточно времени, чтобы наверстать упущенное.
Что же он к этому времени успел? Что у него за плечами? Несколько студенческих переводов из Овидия и Лукана, да еще спешно, «на барабане», написанные трагедии «Дидона, царица Карфагена», «Тамерлан Великий», «Трагическая история доктора Фауста», «Мальтийский еврей», «Эдуард II» и недавно завершенный «Гиз». Только шесть драм. Да еще поэма «Геро и Леандр», над которой нужно еще работать и работать.
Кристофер с горькой, безрадостной улыбкой вспомнил выразительное свидетельство севильского епископа Исидора:
«У латинян несчетное число книг написал Марк Теренций Варрон.[5] У греков хвалят и славославят также Халкентера[6] за то, что он создал столько книг, что любому из нас не под силу даже переписать их своей рукой».
Потеря времени — невозвратная потеря творений… Однако все-таки, если реально оценить неблагоприятные для серьезного творчества обстоятельства, он хотя и сделал немного по объему, все-таки достиг кое-чего: ввел в пьесу центральный образ — идею, вокруг которой вращается все действие, отбросил в диалоге рифмованный стих как менее гибкий по сравнению с «белым» стихом; он стал рифмовать лишь заключительные афористические концовки периодов. Эти новшества уже подхватили Томас Неш, Роберт Грин и молодой актер Вильям Шекспир, который очень успешно дебютирует в драматургии. Достаточно сравнить его «Эдуарда» и шекспировского «Ричарда III», чтобы убедиться в этом. А это хорошо, когда у тебя есть последователи, и, главное, понимающие. Это и самому тебе придает силы и уверенность, ибо свидетельствует, что ты — на верном пути. Но упаси боже самому остановиться на полдороге. Каждая находка должна получить свое дальнейшее развитие. Ныне
Шум внизу привлек его внимание. Горлопаны выкрикивали властно, по-хозяйски. Кристофер прислушался.
— Где он? — во весь голос спросил кто-то басовито. — Что молчишь? Я хочу услышать, как ты квохчешь, курица!
— О ком вы спрашиваете, господин? — это уже голос владелицы корчмы Элеоноры Булль, немного испуганной бесцеремонным и оскорбительным вторжением.
— А ты что, держишь по нескольку мышей в одной мышеловке? А ну, не болтай лишнего и веди нас наверх!
По деревянным ступеням громко затопотали ноги, но железо не звенело. Значит, это не солдаты ее величества.
Дверь распахнулась от сильного удара, и в комнату разом ввалились трое.
Из-за широких плеч мужчин выглядывали испуганные глаза хозяйки, еще молодой и миловидной.
— Так и есть — вот он!
— Крис, дружище!
— Учти, парень, непрошеных гостей встречают не с пером в руке, а с кинжалом!
— Эй, хозяйка, вина и еды на стол!
— Не жалей мяса, потому что угощаешь волков!
— Гляди не нацеди вместо вина какой-либо кислятины, а то придется тебе лить слезы в кубок!
— Ну, Крис, теперь давай расцелуемся!
Пузатый толстяк Роберт Поули сгреб Кристофера в объятия, а Ингрем Фрайзерс — секретарь Томаса Уолсингема, племянник сэра Френсиса, а также Никол Скирс, давний агент Си-Ай-Си, обхватили их с боков крепкими ручищами, и они все вчетвером весело закружили в каком-то неповоротливом медвежьем танце, наступая друг другу на ноги.
Это неожиданное появление коллег по ведомству лорда Уолсингема утешило Кристофера. Он даже немного расчувствовался. Нет, есть все-таки на свете друзья, которые не забывают тебя в беде.
— Не ждал? — спросил упитанный Роберт Поули.
Тяжело дыша, он швырнул на скамью кожаную сумку, расстегнул на животе камзол и уселся верхом на стул, будто на коня, вытирая платком лицо, покрытое потом.
Фрайзерс и Скирс тоже сели к столу, глядя на Кристофера с лукавыми усмешками, словно любуясь им и спрашивая:
— Не скрою, я действительно не ждал вас, поэтому еще больше рад, — сказал Марло. — Однако, боюсь, нам придется отложить пирушку: меня ежедневно ждут не дождутся в канцелярии Тайного совета.
— К чертям канцелярию! — небрежно вымолвил Фрайзерс. — В случае чего мы все засвидетельствуем, что ты весь день находился под нашей надежной охраной.
— Это было бы великолепно — именно такой охраны недоставало мне в Нью-Гейте. Но, Ингрем, пока ваше свидетельство дойдет по бюрократической лестнице наверх, я уже снова как пить дать буду гонять по камере тюремных крыс.
— Не дрейфь, Крис, — снова подал голос Поули, успевший отдышаться. — Ха, тюрьма! Тюрьмы для того и строят, чтобы в них сидел кто-нибудь! Немного там посидеть и нам не помешает. Это я знаю по личному опыту. Впервые меня упекли в Маршалси — темницу для политических заключенных — по приказу самого шефа. А для чего? Чтобы дать возможность бежать и присоединиться к заговору Бабингтона, когда католические агенты намеревались освободить Марию Стюарт. И что же? Я до сих пор с удовольствием вспоминаю то время. Вина — море, жратвы — сколько пожелаешь, под боком — любовница. А мою жену даже к ограде не подпускали.
— Да здравствуют тюрьмы — единственные убежища от ревнивых жен! — выкрикнул Никол Скирс.
— Дельный тост! Что там возится эта фарфоровая кукла? Вероятно, боится разбить свои прелести! — нетерпеливо заметил Ингрем и мимоходом бросил Скирсу: — Ну-ка, Ник, разожги камин — с огнем уютнее и веселей.
Фрайзерс снял пояс с кинжалом и повесил его на спинку стула. Кристофер видел, что его неожиданные гости собираются и в самом деле отнять у него весь день.
— А второй раз я сел в тюрьму, — продолжал воспоминания Поули, — когда по моим спискам начали хватать заговорщиков. Само собой, схватили и меня, чтобы не вызвать никакого подозрения. Ведь агент должен быть засекреченным до конца акции, ибо ее развитие очень трудно предвидеть заранее. Ха! Тогда мне выпала высокая честь: я сел в тюрьму королей, пэров и лордов — Тауэр! О той акции у меня остался на память отличный сувенир — бриллиант Бабингтона. Со временем я заложил его в Париже, чтобы купить для Си-Ай-Си некоторые тайные сообщения испанского посла, дона Бернандино де Мендоса.
— Того, которого выставил из Англии сэр Уолсингем? — спросил Фрайзерс.
— Именно того самого, что принимал участие во всех заговорах в пользу Марии Стюарт, того, который чванливо сказал сэру Френсису, когда тот объявил его персоной нон грата:
«Бернандино де Мендоса рожден не организовывать заговоры в странах, а завоевывать эти страны».
Испанский лис знал еще тогда[7] о замысле прямой интервенции, уже одобренной папой римским.
— А бриллиант был оплачен? — вклинился в разговор Никол Скирс.
— Еще бы! Те документы стоили нескольких бриллиантов. Добавлю: с того времени мне не идет давнее прозвище «Джентльмен Безденежный».
Все это Роберт Поули выговорил с таким уважением и почтением к себе, что остальные покатилась со смеху. А толстяк только удивленно моргал. С чего это они словно рехнулись?
В эту минуту хозяйка, молодая вдова бывшего корчмаря «Скрещенных мечей» Булля, вместе со служанкой внесла в комнату вкусно пахнущий котел, хлеб, тарелку с мелко нарезанным луком и редиской, а также корзину с бутылками и кубками. Жадный до еды, Поули сразу же поднял крышку котла и даже крякнул от аппетитного запаха картошки с бараниной.
— Ты что, в самом деле собираешься в Лондон? — чуть ли не прокурорским голосом спросил он Кристофера.
— Остаюсь, — поднял руки вверх Марло. — Но на вашу ответственность!
— Об этом не беспокойся — ответим, — сказал Ингрем Фрайзерс.
— Ха, ответственность! Я только что возвратился из Гааги с важными бумагами. — Поули ткнул пальцем в сторону кожаной сумки на скамье. — Но, как видишь, не тороплюсь… Кстати, что у тебя нового по части твоих писаний?
— Да так, трагедия «Герцог Гиз». А вы знаете: Мария Стюарт из рода Гизов…
— Крис, неужели тебе до сих пор не дают покоя лавры старого болтуна Гомера? Учти, как это символично: он был слепым!
— Ну и что же, зато видел больше, нежели зрячие, — ответил Кристофер. — А теперь благодаря именно Гомеровым писаниям мы имеем возможность поднять кубки за нашего славного предшественника, хитромудрого шефа Си-Ай-Си ахейцев сэра Одиссея из Итаки!
Шутка подействовала — в кубках зашипело вино. Как обычно, после первого кубка ели молча. Внизу, в трапезной корчмы, уже слышались голоса дневных посетителей — моряков и портовых клерков. Пояс Фрайзерса и кинжал со стуком свалились на пол. Ингрем наклонился и повесил его на место.
— Слышал я, — с набитым ртом сказал Никол Скирс, — будто ты, Кит, намереваешься бросить службу в Си-Ай-Си.
— Это не слухи, Никол, — поучительно поднял палец Кристофер, — и тебе передали верно. Так что это не слух, а точная информация.
— Но из-за чего ты решил осиротить это весьма уважаемое ведомство? — спросил Фрайзерс.
— Агентурная разведка — не мое призвание. Мечтаю о другом.
— О чем?
— Буду писать, ребята!
— Но ведь ты же на протяжении десяти лет работал у нас, к тому же охотно и удачно. Вспомни, сколько раз мы брали верх над испанскими агентами, тайными легатами папы, французской католической лигой, орденом иезуитов! А теперь — все? Как тебя понимать?
— А очень просто. Я считаю, что когда отчизна в опасности, когда ей угрожает иностранная интервенция, обязанность и призвание каждого патриота — стать солдатом! В мирное время — это не обязательно.
— Эх ты, слепой Гомер! — подал голос и Поули. — Легко войти в игру, но трудно из нее выйти…
— Надеюсь выйти из нее так же быстро, как из тюрьмы Нью-Гейт.
— Не забывай, Кристофер, — со значением сказал Поули и тяжело глянул исподлобья, — ты из нее вышел второй раз, а господь бог любит троицу.
Поделиться книгой: