Помоги проекту - поделись книгой:
— Осторожней: земля в рот попадет…
— Быстрей, быстрей!
— Не надо штыком, что ты делаешь?.. Может воткнуться в тело…
— А если на одну кирку надеяться — до завтра не кончим.
Как он наслаждался этим шумом и суетой! Ему было приятно смотреть на их ноги в грубых пыльных ботинках, топтавшихся у самого его лица. Он не боялся, что лопата, кирка или штык заденут его по голове, пронзят тело.
Он даже хотел этого, хотел почувствовать боль, ощутить, как льется кровь, чтобы удостовериться, что он жив, все-таки жив, что упрямая, грубая земля не сгноила его, что его плоть еще не истлела.
Он чувствовал, как с него снимают огромный камень. И, когда исчезла тяжесть, сердце забилось свободно и спокойно, легкие расправились, затрепетали… Собрав оставшиеся силы, он глубоко вздохнул, набрав в грудь холодного воздуха пустыни. В глазах у него потемнело, он потерял сознание.
Кроссворд
Перевод Н. Кондыревой и Ш. Бади
Он никогда и мухи не обидел. Плелся своей дорогой, делая что положено, коротал жизнь, окружавшую его тонкой тесной скорлупой, внутри которой он слабо копошился. Это был тщедушный, низкорослый человек, с узким лицом и темными сальными волосами, словно прилипшими к темени — как будто он не мылся месяца три. По всему лицу его торчали отдельные мягкие волоски; бесцветные губы еле прикрывали редкие, неровные зубы, пожелтевшие от никотина; мутные, невыразительные глаза казались еще меньше за толстыми стеклами очков. Ему было тридцать лет, но выглядел он на все пятьдесят — таким он был усталым и потрепанным.
Утром он встал довольно поздно — по обыкновению, хотя надо было встать рано. Вчера вечером опять подвернулись несколько человек, поили его водкой, он выпил и захмелел — по обыкновению, домой вернулся поздно, поздно и заснул — по обыкновению. По обыкновению! Вся его жизнь определялась этими двумя словами. В них было его прошлое, настоящее и будущее.
Он еще не расстался с дремотой, а в ушах его уже звенел визг детей. Проснувшись окончательно, он услышал их вопли еще яснее, в сопровождении брани, криков и причитаний жены. Этот шум и крики заставили его вскочить. Он наспех сполоснул лицо и руки, торопливо сунул в рот кусок хлеба с брынзой, запивая его стаканом простывшего спитого чая, и выскочил из дому. И по обыкновению, шагая на службу, погрузился в размышления, пережевывая жвачку воспоминаний. Ни дома, ни в управлении, в местах столь шумных и многолюдных, думать было нельзя. Ему оставалась только короткая дорога от дома до конторы. Лишь в эти минуты он чувствовал, что принадлежит себе, живет частной жизнью. Разинутый вопящий рот, изрыгающий брань, оскорбления, проклятия, оставался позади, а вместе с ним и четыре-пять маленьких ротишек, которые пищали и скулили, пока не сунешь в них какую-нибудь еду.
А впереди его ждал настойчивый неподвижный взгляд, как будто он был повинен в каких-то грехах. Этот взгляд не давал ему ни минуты покоя. И только когда он, улучив свободную минуту, вытаскивал из кармана газету и, взяв химический карандаш, погружался в кроссворд, ему удавалось освободиться от его гнета. Газету он расстилал на столе поверх бумаг, рядом ставил стакан чаю: он всегда выпивал несколько стаканов, пока сидел над кроссвордом. Он писал химическим карандашом, то и дело перечеркивая и исправляя написанное. Сначала он старался писать слово слегка, без нажима и, только если убеждался, что оно подходит, обводил жирнее, но все равно всегда получалась грязь: ведь каждое слово приходилось перечеркивать по нескольку раз. Карандаш был тупой, писал блекло, неразборчиво. Если же он как следует затачивал карандаш, тонкое острие рвало газету, а мелкий порошок от химического стержня, попадая на потные пальцы, оставлял чернильные пятна и все, к чему он ни прикасался, пачкалось. Но не в грязи дело: увлеченный кроссвордом, он начинал все сильнее давить на карандаш, длинное тонкое острие внезапно ломалось, странно щелкнув, возвращая его к действительности. Вот почему он предпочитал тупые карандашные огрызки. Собственно, он сам не понимал, откуда у него эта страсть к химическим карандашам. Правда, в управлении пользовались только химическими, но ведь он мог купить себе обыкновенный, простой карандаш! Пусть ему не приходится дома много писать, — он не ученый, чтобы набрасывать заметки, не художник, чтобы делать зарисовки на улицах, у него нет таких денег, чтобы вести счета, проверять расходы и доходы, — но ради кроссвордов можно было бы купить карандаш! Ему даже казалось, что однажды он покупал, но то ли жена, то ли дети потихоньку вытащили карандаш из кармана, и о покупке нового он уже не помышлял. Кроссворд — единственное, что его интересовало в жизни, но и ради него ему трудно было преодолеть привычную апатию. Собственно, и кроссворды он отгадывал без особого увлечения, как будто отбывал повинность или следовал неведомо когда установившемуся обычаю. Он не задумывался над этим, но, если бы поразмыслил разок, ему пришлось бы признать, что газетные кроссворды ничуть ему не нравятся, наоборот, даже весьма неприятны. И все же он вынужден был их решать. Неразгаданный кроссворд походил на пустоту его жизни. Незаполненные клетки, ощерившись, угрожали ему, окружавшее их темное поле казалось страшной пещерой. Во имя собственного покоя он должен был трудиться над разгадкой.
Вчера около полудня, по обыкновению, зашел Мортаза-хан. К нему приехали гости из Тегерана, хотели купить здесь ковер. Как всегда, когда можно было заработать какую-то мелочишку, он сложил газету, спрятал ее в карман и, не обращая внимание на ропот клиентов, вышел вслед за Мортаза-ханом. На улице в машине дожидались тегеранцы. Все вместе они поехали к базару, Мортаза-хан представил его.
— Это один из лучших знатоков ковров в нашем городе, — расхваливал его по дороге Мортаза-хан. — Ему стоит только взгляд бросить — сразу назовет цену, достоинства, недостатки, орнамент определит, краски…
С каждым словом Мортаза-хана он все больше сжимался и уходил в себя, как будто это были зуботычины или подзатыльники. Комплименты казались ему насмешкой. Он слушал разглагольствования Мортаза-хана и реплики гостей смиренно, иногда слегка улыбался, но сам не мог ничего выговорить.
Чтобы представить себе вкусы и финансовые возможности приезжих, он завел их в первую попавшуюся лавку — это был его обычный прием. Перед ними развернули большой ковер, лежащий на кипе других сложенных ковров. Пыль поднялась столбом. Хозяин лавки, загоревшись беспричинной надеждой насчет богатых покупателей, начал суетиться, хватался за край ковра, тянул его, раскидывал. Он взялся за другой край, расправил складки, разгладил полотно. По фону цвета темного сургуча шел густой старинный цветочный орнамент. Все принялись щупать ковер, рассматривать его с лица и с изнанки. Видно было, что тегеранцам не нравится рисунок и расцветка, но они продолжали разглядывать ковер. Он понял, что их интересует качество, вытащил из кармана сигарету, отвернул краешек ковра и, приложив к нему сигарету, начал отсчитывать узелки, помещавшиеся на крохотном отрезке в полсантиметра. Выткано было грубовато, но все же неплохо. Он спрятал сигарету. Этим трюком он всегда пользовался, чтобы привлечь внимание клиентов, придать себе вид эксперта-профессионала. Некоторые клиенты, когда видели, что по сигарете можно измерить количество узлов на ткани ковра — секрет, о котором они не подозревали, — приходили в восторг, выражая его отрывистыми восклицаниями, А он так и ловил их возгласы, чуть ли не выхватывал обрывки слов прямо изо рта, подкармливая этими крохами свое самолюбие. Другие оставались равнодушными или делали вид, что уже знают такой прием, или даже сами первыми тянулись к ковру с сигаретой. Это его больно задевало.
На земле раскинули еще несколько ковров; он развертывал и складывал их, точно ученик в лавке. Его двубортный пиджак был застегнут на все пуговицы, в помещении ему было жарко, он вспотел от усердия, но никак не мог расстегнуться, начисто забыл об этом, копошился над коврами, давал покупателям пояснения, опускаясь с высоты консультанта-знатока до уровня мальчика из магазина или записного бесплатного старателя. Теперь даже его пояснения, тонкие и точные, сбивали ему цену. Тегеранцы совсем не обращали на него внимания, сосредоточившись на своем: выбрать, купить… Костюм его измялся, руки стали грязными, на запотевших стеклах очков осела пыль — это раздражало и нервировало его. Знакомая история! Как бы ему хотелось спокойно отдавать распоряжения: «Покажи это! Разверни то!» Но как раз распоряжаться-то он и не умел. Мортаза-хан и тегеранцы важно отходили в сторону, хозяин, взявшись за один угол ковра, ждал, чтобы кто-нибудь потянул за другой, и он невольно бросался помочь, будто кто-то толкал его, будто глаза хозяина кричали: «Чего ждешь, тяни!», будто ожидающие взоры клиентов тоже приговаривали: «Ну, тяни же!»
Они зашли еще в несколько магазинов. В одном ковер им приглянулся. Хозяин заломил несуразную цену; наш эксперт назвал подлинную стоимость. Хозяин, разозлившись и заупрямившись, не желал уступать. Тегеранцы положились на своего спутника, воображая, будто знания настоящей цены товара достаточно, чтобы купить его за эту цену. Когда же они увидели, что сделка не ладится, рассердились: ковер им понравился. Усталые и раздраженные, они снова зашагали по базару.
— Ничего, у других не хуже! — сказал он, чтобы утешить их. — Лавок много, сколько угодно найдем…
Они поглядели на него так, что он прикусил язык. Им хотелось выместить на нем досаду и усталость. Они шли быстро, переговариваясь между собой, а он трусил следом, тяжело дыша. Видел он плохо и постоянно спотыкался о камни, попадал ногой в выбоины базарной площади. А ведь он определил их вкус! Понял, что им нравятся более новые рисунки, современная расцветка…
Он решил теперь первым же ковром, который покажет им, увлечь их настолько, чтобы они обязательно его купили. В следующей лавке, бегло взглянув на груду свернутых ковров, он показал хозяину на третий сверху:
— Разверни!
На этот раз ученик стоял наготове, в помощи господина эксперта не было нужды, но парень, видно по лени, предложил:
— Может, развернуть господам вот этот?
— Нет, не надо, — твердо возразил он. — Давай нижний, который я показал.
Два верхних ковра сняли, третий положили на землю. Хозяин взялся за край и ждал ученика, а тот все мешкал. И эксперт не выдержал, выскочил вперед, взялся за другой край свернутого ковра, сильно дернул. Но теперь он уже не злился. Он старался восстановить свой пошатнувшийся авторитет.
Ковер был светло-кремовый с четким рисунком, богатым и броским. В орнаменте преобладали гранатовый и приятный зеленый тона. Тегеранцы уставились на ковер, разинув рты. А он, довольный, с внутренним удовлетворением наслаждался их изумлением и восхищением. Однако, немного полюбовавшись ковром, тегеранцы захотели взглянуть и на другие: вдруг найдется еще лучше! В другое время он разозлился бы. Но сейчас было ясно, что победа за ним. Странные люди эти тегеранцы, думал он, вроде бы сами не знают, чего хотят. Немало покупателей сопровождал он по базару, помогая выбрать ковры, и все похожи друг на друга. Бывало, ковер так понравится, что они, кажется, готовы за него кишки выпустить. И все-таки начинают смотреть еще и еще, приценяться, торговаться. А потом непременно купят тот, первый… Так и эти тегеранцы — стали рассматривать другие ковры, но, как он и предвидел, те им не понравились, и они решили остановиться на первом. Хозяин магазина назвал цену, наш эксперт предложил свою. Хозяин сделал вид, что сердится, заворчал… Тегеранцы потеряли всякое терпение, они ничего не понимали и уже готовы были крикнуть: «Идет, мы согласны…» Но он настаивал, и хозяин вдруг перестал артачиться. Тегеранцы удивились и обрадовались, а он знал: здесь нет спроса на новые рисунки, и хозяин рад сбыть ковер подвернувшимся покупателям.
У тегеранцев не было при себе достаточно денег, и они договорились, что на остальное Мортаза-хан выпишет чек. Но тот забыл дома чековую книжку, пришлось за ней ехать. Дома Мортаза-хан выписал чек, отдал ему в руки, и его подвезли до ворот базара, дожидаясь, пока он вручит чек хозяину и вернется. Чтобы не заставлять их долго ждать, он шел быстро, почти бежал, низко опустив голову, сжимая чек в руке. Теперь, когда дело было, в сущности, закончено, он опять почувствовал себя маленьким человеком: ведь его заставили, как посыльного, бегать взад-вперед с этим чеком… Когда он вернулся, Мортаза-хан пригласил его отобедать с ними в его доме, но было видно, что приглашает он только из приличия, на самом же деле от него хотели отделаться. Это его задело. Сославшись на занятость, он попросил извинить его. Они не настаивали.
— Заходи вечером, — сказал, садясь в машину, Мортаза-хан, — мы собираемся за город прокатиться.
Он согласился и тут же пожалел об этом. Но они уже уехали. Он рассердился на себя. Не надо бы идти к ним вечером! Но он знал, что пойдет. Не решится упустить такую возможность — нужда всегда подавляла в нем гордость. Гордость слабела, мельчала, пока не превращалась в маленький комочек, нечто вроде шишки, которая лишь изредка ныла, напоминая о себе.
Он знал, что тегеранцы сейчас спрашивают Мортаза-хана: «Сколько ему дать?», а тот отвечает: «Да что там, угостим его водкой, подбросим десять-двадцать туманов — и ладно».
По правде говоря, он не видел от Мортаза-хана ничего дурного, наоборот, тот делал ему добро, сколько мог. Большинство клиентов находил ему Мортаза-хан. Частенько он чувствовал себя никчемным и нищим и тогда, совсем отчаявшись, отправлялся к Мортаза-хану. Тот поил его водкой или давал денег в долг. Но сейчас, так как он не знал этих тегеранцев и не мог обижаться на них, он злился на Мортаза-хана, искал в нем причину всех бед. Впрочем, как ни досадовал он на Мортаза-хана, он знал, что опять пойдет к нему, пойдет в этот же вечер.
Он вернулся в управление, попросил чаю и, вытащив из кармана газету, расстелил ее на столе. Вооружившись химическим карандашом, погрузился в разгадывание кроссворда. Постепенно злость его остыла, отступила куда-то. И к тому времени, когда окончился рабочий день и служащие поднялись со своих мест, а уборщицы начали закрывать двери и окна, кроссворд был уже наполовину решен. Сложив газету, он сунул ее в карман и, прихватив карандаш, отправился домой. Пообедав, прилег и снова взялся за кроссворд.
Теперь шум детей не беспокоил его. Он не слышал, как жена укладывала их, одного за другим, утихомиривала, как будто выключала. Он отяжелел от съеденного, голова соображала плохо, веки слипались сами собой — он почти засыпал. Все вокруг стихло, приглушенный уличный шум, казалось, убаюкивал его. Но он все еще усердно всматривался в слова по вертикали и по горизонтали, перескакивая с одного на другое, напрягал память, более неподатливую, чем обычно. В конце концов газета и карандаш выскользнули у него из рук.
В пять часов он проснулся и с неудовольствием вспомнил, что надо идти к Мортаза-хану. Он сделал кое-какие дела и, выйдя из дома, медленно зашагал по улицам. До шести было еще много времени. В шесть часов в город обычно привозили газеты, а он всегда был первым покупателем. Как наркоман, которому непременно нужна его порция терьяка[39], он стремился купить газету и спрятать ее в карман. Это сообщало ему какую-то уверенность в себе. Конечно, он не собирался решать кроссворд в тот же вечер, но газета была при нем. Он ежеминутно поглядывал на часы. Около шести, пройдя по нескольким улочкам и переулкам, он вышел на центральную площадь, на краю которой стоял газетный киоск. Газеты обычно распределялись здесь и до других улиц доходили только полчаса спустя, поэтому он выходил из дому на полчаса раньше, чтобы купить газету вовремя. Сердце у него трепетало, как у юноши, впервые идущего на свидание. Он всегда беспокоился: а вдруг газеты не будет? Никогда еще этого не случалось и вряд ли могло случиться, но тревога все-таки не покидала его.
Купив газету, он, по обыкновению, бегло проглядел крупные заголовки на первой странице и спрятал ее в карман. В мире постоянно что-нибудь происходило: там — война, тут — забастовка. Солдаты убивали друг друга, сражались черные и белые, одна великая держава грозилась уничтожить другую. Люди выходили на демонстрации, оказывали сопротивление полиции, протестовали против атомных испытаний. Случались землетрясения и наводнения, несколько тысяч человек оставались без крова, где-то разбивались самолеты, сталкивались поезда. Но ни одно из сообщений такого рода не привлекало его внимание, не вызывало любопытства настолько, чтобы прочесть текст под заголовком. Как будто это были известия из далекого, неведомого мира, к которому он не принадлежал. Его мир ограничивался домом, управлением, женой, детьми, заботой о деньгах и водке. Что ж, эти слова тоже встречались на газетной полосе, в разделе кроссвордов. Все прочее, казалось, существует лишь для того, чтобы придать кроссвордам значительность.
Он повернул к дому Мортаза-хана. Сюда он не боялся опоздать. Возможно, именно в эту минуту гости спрашивали: «Что же он не идет?», а Мортаза-хан отвечал им: «Сейчас придет, видно, за газетой пошел».
Подойдя к дому, он постучался, вошел и, поздоровавшись с гостями, тихонько сел в углу.
— Господа спрашивали, почему тебя нет, — обратился к нему Мортаза-хан, — а я говорю, наверняка пошел за газетой…
Он виновато улыбнулся и, вынув из кармана газету, подал ее гостям. Они небрежно полистали ее, повертели в руках. Он встревожился: как бы не сглазили кроссворда! Но газету ему вскоре вернули. Он облегченно вздохнул и, тщательно сложив ее, запихнул в карман.
— Ну, ладно, поехали! — сказал один из приезжих.
Все поднялись и вышли на улицу. Дорогой заглянули в лавки — запаслись водкой, пивом, едой и наконец выехали за город, в сад Мортаза-хана. Остановились в уютном местечке близ ручья и принялись выгружать покупки на расстеленный прямо на земле плед. Прижимая к себе пакет с водкой и пивом, словно любимое дитя, он отправился к ручью, разложил бутылки на берегу, а потом по одной стал погружать в воду, укрепляя камнями, чтобы не смыло.
Мортаза-хан разорвал один бумажный пакет и, разложив его посреди пледа, потянулся за другим.
— Ты что это делаешь? — спросил его один из тегеранцев.
— Скатерть.
— Ну какой толк от этих клочков? Да и пакеты нам еще пригодятся.
Мортаза-хан был в замешательстве: софрэ[40] ведь не захватили.
— А ты газету расстели, — сказал тегеранец. — Ведь есть же у нас газета.
У владельца газеты словно оборвалось что-то внутри. Подумать только, какая бесцеремонность: «Ведь есть же у нас газета!» Он сделал вид, будто не слышал, и продолжал возиться с бутылками, стараясь отодрать с них намокшие этикетки.
— Дайте-ка вашу газету. — Тегеранец положил ему руку на плечо.
На мгновение он с ужасом уставился ему в лицо, но, встретив лишь спокойную улыбку, опустил руку в карман, вытащил газету и подал тегеранцу. Краем глаза он следил, как они расстилают газетные листы, раскладывают на них еду…
— Ну что же ты расселся там, как на поминках? Неси бутылки! — закричал ему Мортаза-хан, когда все было готово.
Тегеранцы расхохотались, пирушка началась. Откупорив бутылку, он предложил гостям выпить, но они только головами покачали:
— Нет, нет, сначала вы пейте!
— Ну и повезло нам! Такой прекрасный, стройный виночерпий!.. — шутил Мортаза-хан.
Несколько первых рюмок осушили под лаконичное «будем здоровы». Потом, когда в головах зашумело, речи стали более витиеватыми и торжественными. Один из тегеранцев величественно поднял рюмку и, важно кивнув ему, произнес, отчетливо выговаривая слова, будто выступал с речью:
— А теперь за ваше здоровье, за знакомство с вами, с благодарностью и извинениями за причиненное беспокойство!
Он не был уверен, что над ним не насмехаются, и все же в груди у него разлилось приятное тепло, сердце учащенно забилось, на глаза навернулись слезы. Если бы не застенчивость, он вскочил бы и обнял этого чужого человека, который был ему сейчас дороже самого близкого друга, расцеловал бы в обе щеки… Он быстро выпил подряд несколько рюмок, не зная, как себя вести. Рюмки тегеранцев стояли полными… Мортаза-хан, полулежа, играл пробкой от бутылки. Один из тегеранцев закурил, другой начал напевать:
Ему тоже захотелось спеть. Когда тот замолчал, он начал было:
Но на словах «звон оков» голос его дрогнул, и он пустил петуха. Тегеранцы и Мортаза-хан расхохотались. Он замолчал.
— Ну-ка, приятель, расскажи о своих успехах у слабого пола, — попросил один из тегеранцев. — По глазам видно, ты парень не промах!
Он улыбнулся и ничего не ответил.
Клянусь; ты прав! — вскочил Мортаза-хан. Он такой ходок — женщинам в городе от него спасенья нет! Сейчас, наверное, места себе не находят. Так и бросаются с горя в объятия своих мужей!
Все засмеялись, и он вместе с ними.
— Жена, дети у тебя есть? — спросил другой тегеранец.
— Есть.
— Пятеро детей у него! — сказал Мортаза-хан.
Первый тегеранец присвистнул:
— Браво! Видно, фабрика работает что надо!
— Ну-ка, расскажи, как ты обольщаешь этих бедных женщин, — попросил второй.
— Да ничего я с ними не делаю, ей-богу! Они сами ходят… Заявятся в управление — то глазки строят, то брови хмурят, то откинут чадру, то закутаются в нее. Одна стала брать документы и пожала мне руку, а другая так даже расцарапала!
— Хватит, ради бога! Сердце зашлось… — воскликнул один из тегеранцев.
Все опять засмеялись, а он замолчал. Душу его охватила печаль. Он понимал, что они смеются над ним, а он того стоит: нечего было принимать их слова всерьез. Если бы его не прервали, он бы выдал, наверно, что за тем пожатием руки ничего не последовало. Но в душе его оно оставило неизгладимый след. Быть может, это была случайность — недоразумение, которое теперь, долгое время спустя, расцветило его воображение. Он не верил сейчас, что это могло быть случайностью, ошибкой.
Мортаза-хан не спеша открывал бутылку пива. Едва он нажал на ключ, из горлышка полилась пена и желтоватая струйка побежала по газетному листу… Тут он, несмотря на хмель, с ужасом вспомнил о кроссворде, высвободил газету, отряхнул ее… Желтая полоса подошла к самому краю кроссворда, но не причинила ему вреда. Он расстелил газету в сторонке для просушки и обратился к Мортаза-хану:
— К чему это пиво? Одна грязь. Уж лучше водку пить.
Потом, взяв пустую водочную бутылку, заметил:
— А водка-то вся!
Один из тегеранцев хотел было возразить ему, но Мортаза-хан сделал знак молчать.
— Есть еще бутылка! — тихонько сказал тегеранец. — Давай отдадим ему.
— Он, когда напьется, начинает жаловаться, плакать… — проговорил Мортаза-хан. — Вот еще немного выпьет, и такие слезы начнутся — настоящие поминки!
— Это нам не ко времени, — согласился с ним тегеранец.
Отправляясь в обратный путь, он вспомнил о подмоченной газете, подобрал ее, сложил и спрятал в карман. Его подвезли к дому. Когда он выходил из машины, Мортаза-хан незаметно сунул что-то ему в руку.
— Это от господ, — шепнул он.
— Благодарствуем, почтенный, спасибо! — закричал один из тегеранцев, высунувшись из-за Мортаза-хана.
— Спокойной ночи! Хороший был вечерок! — завопил другой еще громче.
Их насмешливые голоса причиняли ему боль. Не успели они отъехать, как снова послышался шум мотора. Машина с визгом затормозила. Он инстинктивно отскочил в сторону. Один из тегеранцев, тот, что сидел за рулем, высунул голову из окна и прокричал:
— Да не мучай ты себя этими кроссвордами, пойди поспи лучше! — Все захохотали, машина рванулась с места и скрылась.
Уже лежа в постели, по обыкновению с газетой и карандашом в руках, он вдруг понял, что не может разгадывать кроссворд. В ушах у него звенело, от белых и черных клеток мучительно рябило в глазах. Он смотрел в газету, но перед ним мелькали лица тегеранцев, Мортаза-хана, он слышал их хохот и насмешки. Он знал, что они считают его увлечение глупым и бессмысленным, но ведь ничем другим он заняться не мог. Рассердившись не то на них, не то на себя, он решил во что бы то ни стало разгадать кроссворд до конца! Это было единственное, что ему оставалось, и он хотел доказать себе, что уж с этим-то справится. Внимательно вчитывался в пояснения, напрягая память, стараясь найти верный ответ… По слова, как искры от углей, разлетались и гасли, прежде чем он мог их поймать. Голова кружилась. Звон в ушах становился все нестерпимее, веки отяжелели, в глазах ощущалось жжение. Все тело его расслабилось, как-то расплылось. Руки покалывало. Он хотел отложить газету и карандаш, привстал с постели и вдруг неловко растянулся на полу. Он чувствовал себя беспомощным, жалким и слабым, как будто его заковали в цепи да еще тянули за кандалы в разные стороны. От сознания собственного бессилия он разрыдался. Плечи его тряслись, из-под очков текли слезы и капали на кроссворд, растекались но клеточкам, расплывались по бумаге пятнами, тотчас принимавшими цвет чернил… Отчего он ни к чему не пригоден, бесполезен и невежествен, не способен использовать даже свои скромные познания?! Ему захотелось положить голову кому-нибудь на плечо, выплакаться, услышать слова утешения. Но жена его лежа с ним рядом, спала так крепко, приоткрыв рот и громко дыша, что ее не разбудили даже его рыдания. Он был одинок. Один на целом свете. Газета и карандаш выскользнули у него из рук, усталые веки тяжело сомкнулись. Прежде чем уснуть, он успел только снять очки.
— У тебя в кармане сорок туманов было, я взяла, — сказала ему жена, когда он выходил утром из дому.
Он равнодушно кивнул в ответ.
— Запомни: когда ложишься спать, туши свет! — снова заговорила жена.
Он опять кивнул, ничего не сказав. Дорогой он вспомнил, как тегеранцы спрашивали, что будет, если он не сможет решить кроссворд. «Оставлю на следующий вечер», — ответил он им. Они долго смеялись, а он так и не понял, что их развеселило.
Счастье
Перевод Н. Чалисовой
Господа! Пощадите! Смилуйтесь! Счастье тоже должно иметь границы. Найдите же для меня, бедняги, выход! Я переполнен счастьем до того, что стал несчастным. Это просто несправедливо, нельзя вкатывать такую дозу счастья одному человеку…
Поделиться книгой: