Метагалактика 1993 № 3

— Как мне помнится, единственным занятием отца были длительные прогулки в горы, неизменно совершавшиеся иногда в самую мерзкую и ужасную погоду. Клянусь вам, Руперт, все это было именно так. Он покидал поместье, когда за окнами лил дождь, свирепствовал дикий ветер и проклятый камень наполнял всю округу протяжным воем. Постепенно я к этому настолько привык, что перестал терзаться тревогой и волнением, которые раньше во время отлучек отца не давали мне по ночам сомкнуть глаз. Вскоре на его странное поведение я вообще перестал обращать внимание, даже в мыслях не допуская, что трагедия уже настойчиво стучалась в наш дом. Последние снова отца запомнились мне на всю жизнь: «Я буду в библиотеке, — сказал он тогда, как-то странно посмотрев на меня, — не забудь сказать Джонатану, чтобы на ночь он проверил запоры всех окон и дверей».

Уходя из моей комнаты, он закрыл за собой дверь, и с тех пор сто больше никто не видел, и не знает, что же на самом деле произошло. Так, Руперт, я остался один в этом доме и не знаю, как в дальнейшем сложилась бы моя судьба, если бы не забота вашего отца. В глубокой тайне от всех, в том числе и от вас, он помогал мне всем, чем только было возможно. Чуть позже, когда я уже оправился от столь тяжких потрясений, он помог мне перебраться за океан, где волей судьбы я и приумножил свое состояние. Лучше всего для меня было бы навсегда остаться на чужой земле, но долг перед сэром Генри ни на день не давал мне покоя нигде. И вот, когда я наконец обрел возможность вернуться в Шотландию, его уже не было в живых. Я знал, что все, чем был обязан ему теперь по праву принадлежит вам — человеку, которого я никогда не видел и ничего о нем не знал. Видит Бог и мистер Астон тому свидетель, несколько раз я уже был готов начать поиски своего двоюродного брата, однако неведомая мне семейная распря жестоко сбивала меня с этого верного пути. И вот сейчас, к сожалению в последний день своего пребывания на родной земле Шотландии, наконец твердо решился покончить с этим раз и навсегда.

Он сделал небольшую паузу и переведя дыхание, продолжал своим уставшим, болезненным голосом, изредка поглядывая то на стряпчего, то на пылающий камня.

— Теперь, Руперт, вы полновластный хозяин этого старинного дома. Все, что составляет его, может быть, несколько непривычный и мрачноватый интерьер, теперь принадлежит только вам. Если вы пожелаете, даже верный Джонатан будет служить вам так, как служил мне все это время.

— Но ведь далеко не просто вот так расстаться с родной землей, — невольно заметил я, впервые взглянув на Роберта с нескрываемой жалостью.

— Конечно непросто, Руперт, и, признаюсь, я сам еще далеко не верю в правильность своего решения. И все же, оставаться здесь я не могу и не боюсь в этом признаться — даже днем я чувствую непреходящую дрожь от пребывания в этих стенах. Призрак отца ходит за мной по пятам, а самое ничтожное воспоминание о какой-то семейной вражде раскаленным металлом льется на сердце. Я испытываю ужас, необъяснимый всесокрушающий ужас от того, что лягу в могилу, или лишусь рассудка раньше, чем успею выполнить свой долг.

«Неужели, предо мной настоящий безумец», — уже в который раз пронеслось у меня в голове, отчего я съежился, решительно перестав понимать какие силы вообще до сих пор удерживали меня в столь страшном месте.

— Простите меня, Роберт, за мое, вероятно, несколько излишнее любопытство, — по-детски пролепетал я, холодея перед возможным всплеском эмоций своего собеседника, — но ведь у вас должны быть хоть какие-то предположения касательно последнего дня вашего отца. Не укладывается в голове, чтобы вот так…

— К великому сожалению, Руперт, тайна до сего момента не перестает быть для меня тайной, что не вызывает во мне ничего, кроме отвратительного состояния постоянной тревоги. В этом, вероятно, я кроется причина столь поспешного отъезда, более всего походящего на бегство.

Признаюсь, сидя в кресле мрачного зала, где даже тепло пылавшего камина не могло ослабить сильную дрожь, я, словно во сне, смотрел на этих двух живых мумий, слова одной из которых так и не постигались моей головой. Всеми силами я пытался найти понимание и поддержку хотя бы у стряпчего Астана, однако на протяжении всего разговора он даже не раскрыл рта, пребывая в кресле с закрытыми глазами, как мне показалось, в состоянии глубокой дремоты. Мне ничего не оставалось делать, как вновь окончательно смириться с леденящим душу одиночеством, выход из которого становился еще более незрим. Конечно же, как настоящий дворянин, сэр Роберт искренне переживал наш семейный раздор, но почему он даже не пытался скрывать то и дело наплывавший на него ужас и смятение явно постороннего происхождения? Уже к этому времена у меня сложилось устойчивое убеждение в том, что именно непреодолимый страх и движет поступками моего несчастного брата, решительно во всем напоминавшего худую безжизненную тень. Вряд ли Роберт боялся меня — это выглядело сущей нелепостью, лишенной каких-либо оснований. Других родственников у Роберта Хугнера также не было, как, впрочем, и друзей, виной чему выступал на редкость угрюмый характер и, как мне показалось, патологическая боязнь дневного света. И тем не менее, бросая все, он решается на далекий, тяжелый и отнюдь не безопасный морской переход, будучи не в состоянии даже крепко стоять на ногах! И тут, совершенно неожиданно я был поражен той легкости и простоте, с которой вдруг само по себе всплыло подходящее решение всей этой непостижимой загадки: мой брат Роберт больше всего на этой земле боялся своего собственного дома!

Столь неприятное открытие невольно воскресило в памяти прощальный разговор с Габриелем, когда верный слуга с затаенным дыханием упомянул зловещего оборотня, чьи следы, по его мнению, вели именно сюда, в Стерлинг. Для меня даже в жуткие часы душевного кризиса никогда не существовало какого-то потустороннего мира, но здесь, в доме Хугнеров я вдруг впервые почувствовал его грозное ледяное дыхание, обрушившееся на меня, словно густой осенний ливень.

То, как напряженно заерзал я в кожаном кресле, не прошло мимо внимания сидящего напротив Роберта, который, как мне показалось, хитро усмехнулся. Стыдясь волнения, я виновато опустил глаза и когда снова поднял их, лицо моего собеседника вновь выглядело каменным изваянием.

— Для меня не составляет особого труда, дорогой Руперт, понять то, о чем вы сейчас так напряженно думаете, — сказал мой брат, тяжело поднявшись с кресла, — поверьте, вы нисколько не ошиблись в своих, первых впечатлениях от пребывания в здешних краях. Да, сейчас вы находитесь в самых пустынных и унылых местах, где даже встреча с человеком является редкостью. На добрые десятки миль вокруг здесь простираются лишь бескрайние владения девственного одиночества, переступить границы которого под силу далеко не всем. Как с братом, я хочу быть с вами откровенен до конца. Подойдите пожалуйста к окну, и я покажу вам одну примечательную вещь, возможно, имеющую некоторое отношение к моему поспешному отъезду.

С этими словами Хугнер отложил сигару и распахнул высокое, узкое окно, через которое свежий поток воздуха чуть было не погасил пламя оплывших толстых свечей.

— Как вы думаете, что там? — серьезно спросил он, пропустив меня вперед.

Как ни всматривался я в изрыгавшую сильный холод ночную тьму, ничего кроме каких-то расплывчатых очертаний обнаружить мне так и не удалось.

— Судя по всему, там скалы, — наконец крайне неуверенно ответил я, ни на шаг не отходя от широкого подоконника.

— Вы почти угадали, Руперт, но только почти. Перед вами, укрытый густым туманом ночи, и есть легендарный поющий камень — исполинских размеров скальная глыба, покоящаяся всего на двух опорах, из-за чего и создается впечатление, что она висит над землей. Иной раз даже трудно представить, как может она на протяжении сотен тысячелетий находиться в таком шатком положении и не рухнуть со своего постамента вниз. Не знаю, дорогой Руперт, — вздохнул мой брат, — я всегда был склонен считать, что ужасный камень еще переживет саму вечность, но в последнее время, особенно во сне, меня постоянно стали посещать зловещие видения того, как этот гигант, давший название поместью, с невероятным треском и гулом катится на мой дом. И виной всему, вероятно, этот отвратительный дикий свист, который издает каменное чудовище в ветреные, непогожие дни.

— Свист! — воскликнул я, на какое-то мгновение наконец различив в потемках уходящий под небеса необозримый силуэт.

— Может, я не так выразился, но звуки действительно напоминают зловещий монотонный свист. Конечно, когда-нибудь я и привык бы к нему настолько, что перестал бы обращать внимание, но воля обстоятельств заставила меня поверить в его дьявольский голос как предзнаменование чего-то дурного. Я слышал вой скалы незадолго до того, как исчез отец. И вот теперь, Руперт, мне постоянно кажется, что между мной и проклятой скалой идет незримая война: то ли я первым уйду в мир иной, то ли этот природный исполин погребет под собой руины этого дома.

Больше о страшной поющей скале в тот памятный вечер не было произнесено ни единого слова. Казалось, всего и так уже было достаточно, чтобы, прокляв столь дикие места, прямо сейчас же броситься в обратный путь и вернуться к себе, где не было ни мрачных покосившихся стен, ни бредовых историй и дьявольских скал. Это был, что называется, единственный шанс сохранить здоровый рассудок и невредимым вернуться в привычный мир жизненной суеты, однако здешняя атмосфера таинственности и необычайных ощущений уже опутывала меня сетями прочной, липкой паутины. Мои колебания на этот раз длились совсем недолго и очень скоро я мысленно пришел к тому, что больше всего на свете хотел в самое ближайшее время заполучить в безраздельную собственность страшный дом Роберта Хугнера.

Около трех ночи, когда, как я заметил, у стряпчего окончательно стали слипаться глаза, а сэр Роберт качался от малейшего дуновения сквозняка, мы наконец покончили с бумажными формальностями и выпитый по этому поводу старый коньяк вскоре разогнал всех по своим комнатам.

Я всегда отличался тем, что с большим трудом привыкая ко всему новому, но сейчас эта черта, казалось, обострилась в десятки раз. Только одному Богу известно, сколько усилий мне стоило раздеться и лечь в мягкую постель, хотя свет я так и не решился гасить до самого утра. Роберт Хугнер и его омерзительный слуга ни на минуту не покидали моей головы, представляясь в таком отвратительном обличии, что я то и дело с опасением поглядывал на дверь. Решительно невозможно было отделаться от мысли, что она вот-вот распахнется и в комнату своей странной походкой ступят два живых высохших покойника, специально заманивших меня в эту дремучую глушь с самой коварной целью.

Так шло время. К дверям, естественно, никто не подходил. Кое-как я отделался от навязчивых страшных картин, уже в несколько ином свете представив всех троих в креслах темного кабинета Роберта Хугнера. Теперь бывший владелец «Поющего Камня» виделся мне не столько коварным злодеем, сколько просто больным, лишенным любви и ласки отщепенцем, обреченным на вечное существование пустынника до последних своих дней. Был ли он действительно повредившимся рассудком? Я всячески старался отогнать столь на редкость неприятную мысль, во ее видимая близость к истине затмевала собой всякие сомнения. Сколько долго прожил сэр Роберт со старым слугой, ни минуты не чувствуя настоящей радости бытия, лишь с головой уйдя в постоянную, ежедневную душевную тревогу? Конечно же, его душа, сломленная за эти годы, просто не в состоянии была вынести' Столь чудовищную пытку пустыми стенами и, постепенно, лишь сохранив человеческий облик, он перевоплотился в живой, отталкивающий своим видом угрюмый призрак.

И вот теперь на его месте должен буду оказаться я!

Эти размышления, подкрепленные недавними переживаниями в один миг сделали бессонницу чем-то окончательно непреодолимым. Стараясь не думать о доме, своем брате и всем, что меня здесь окружало, я вскочил с постели и прямо босиком принялся блуждать по комнате, туманно соображая куда себя деть. Совершенно случайно я оказался на минуту у узкого полураспахнутого окна, поняв наконец причину столь ощутимого неприятного озноба. Решив немедленно оградить себя от невыносимого дыхания сырого холода, я вплотную приблизился к окну и тут впервые увидел то, что до сего момента было тщательно укрыто от меня беспробудной пеленой тайны «Поющего Камня».

Я только мог догадываться, что вообще происходило в эти ночные часы по ту сторону старинных стен, разумеется, предвидя самое ужасное, однако из щели окна вдруг заструился до того свежий, преисполненный радости и благоухания воздух, что я оказался плененным странной легкостью и восторгом, окрасившим настроение в ранее недоступные тона приятного трепета. Стоя у полураспахнутого окна в каком-то загадочном оцепенении, я все более переставал верить в то, что кроме этих, покрытых пеленой дикого безмолвия застывших мест, на земле могут существовать какие-либо другие. Постепенно я погружался в зыбкий здешний туман, откуда, казалось, не существовало выхода, как нет его у вечности. В глубине души я даже слепо радовался тому, что уже ничего не напоминает мне прежнюю городскую жизнь, тягость которой была куда болезненней здешнего предожидания чего-то сверхъестественного, зарождающегося среди таинственных долин и не знавших человека вересковых пустошей.

По меньшей мере четверть часа пробыл я у высокого окна, вдыхая атмосферу ночной свежести и давая полную свободу своему воображению, ни на минуту не переставая упрямо всматриваться в темноту. Разумеется, ночная мгла оказалась непреодолимой для моих уставших глаз. Осознав вскоре полную безосновательность всяких надежд что-либо рассмотреть и, ко всему, сильно продрогнув, я уже вознамерился еще раз попытаться найти желанный покой в постели, как тут мой взор буквально впился в колючую тьму, невольно сделав меня неподвижным. Сплошной фон ночи прорезали два маленьких зеленоватых огонька, чем-то напоминавших тусклое свечение гнилых пней. Но, Боже, уже через мгновение от моего предположения не осталось и жалкого следа: две зеленые точки пришли в движение и плавно приближались к самым стенам дома. От всего кошмара новой догадки закружилась голова и я чуть не потерял сознание, когда окончательно убедился, что на сей раз приблизился в своих подозрениях к самой правоте. Пара мерцающих холодным светом зеленоватых огоньков была ни чем иным, как кошмарными дьявольскими глазами! Еще мгновение, и я готов был присягнуть, что мой наполненный ужасом взгляд вырвал из густой тьмы зловещие очертания невероятно сгорбленной фигуры, в широкополой шляпе, в один миг бесповоротно растворившейся в сплошном мраке глубокой ночи. Последнее, что нарушило этой ночью мой зыбкий покой, когда я уже засыпал, был бесконечно далекий гудок железнодорожного состава, уходящего туда, где я бесповоротно оставил свою прежнюю жизнь.

Теплое летнее утро, несмотря на всю свою первозданную свежесть, никак не повлияло на обитателей мрачного дома — этих страшных жрецов уныния и тоски. К своему ужасу я заметил, что от солнечного света и тепла они оба осунулись еще больше, приобрев окончательно завершенный самый безобразный вид. После легкого завтрака дыхание Роберта Хугнера вдруг стало настолько прерывистым и тяжелым, что я невольно проникся подозрением самого худшего. Буквально на глазах его изможденное лицо охватила странная желтизна, ничем особо не отличаясь по цвету от толстых восковых свечей. Иссохшие руки моего брата теперь задрожали, словно у горького пьяницы, чередуясь своей пляской с частым подергиванием век. Весь этот ужас, который я сейчас не в силах передать, происходил на глазах старого слуги Джонатана, однако он, сгорбившись над камином, не соизволил сделать ни единого движения.

От предчувствия, что вот-вот сейчас с Робертом Хугнером случится, вероятно, ужасный душевный припадок, мне стало казаться, что я сам лишаюсь рассудка. Не в силах больше наблюдать как он корчился возле кресла, я стал украдкой поглядывать на дверь и тут вдруг за моей спиной прозвучал его негромкий голос:

— К превеликому моему сожалению, Руперт, должен заметить, что у нас остается совсем мало времени. Некоторые обстоятельства вынудили меня ускорить свой отъезд и поэтому я намерен немедленно исполнить свое вчерашнее обещание и показать вам то, что дало название нашему поместью. Сейчас стоит полное безветрие, поющий камень молчит и вам представляется полная возможность увидеть его во всей своей первозданной красоте…

Если до этих слов Роберт Хугнер едва переставляя ноги, постоянно хватаясь за высокие спинки кресел, то сейчас его проворство могло поразить кого угодно. С большим трудом поспевая за своим братом, я миновал гнетущий фасад здания и завернул за угол, где предо мной раскинулась необозримая панорама величественных гор. Начинаясь почти у самого цоколя поместья, к скалам шел пологий уклон, чем-то поразительно походивший на запущенную избитую дорогу. Чуть выше странный подъем, пересекала невысокая, но довольно крутая каменная ступень, а в нескольких десятках ярдов за ней, загромождая небосклон, высилось то, что могло одновременно ввергнуть в ужас и вызвать почтительный восторг у самых искушенных жизнью, видавших виды стариков.

Это была огромная, черного цвета скальная глыба, имевшая почти правильную кубическую форму и стоявшая, вопреки всему, на ничтожном, почти незаметном бугорке. Несмотря на свое болезненное воображение, Роберт Хугнер оказался прав — находясь здесь, было почти невозможно избавиться от предчувствия, что она вот-вот рухнет вниз и скатится по спуску прямо на дом, выглядевший отсюда жалкой частицей чего-то ничтожного.

Где-то на недосягаемой высоте плоская вершина камня странно поглощала плывущие редкие облака. На какое-то мгновение мне даже показалось, что недвижимы именно облака, в то время, как давящая на сознание каменная глыба плавно раскачивалась и уже сползала со своего постамента. Представив весь ужас нарисованной собственным воображением картины, я невольно зажмурился, а когда решился открыть глаза, Роберт Хугнер уже карабкался к самому подножию дьявольского творения, проявляя поразительное для самого себя проворство. Все еще не переставая испытывать неприятную дрожь, я, в свою очередь, также засеменил по странной каменистой тропе, терзаясь самыми зловещими Предположениями относительно того, кто и когда мог ее здесь соорудить.

Признаюсь откровенно, во всей этой истории поющий камень, несмотря на свой весьма зловещий вид, произвел на меня куда меньше неприятных впечатлений, нежели сам Роберт Хугнер, его слуга и их, а теперь уже мой таинственный дом. Довольно быстро я успокоил тогда себя тем, что этот причудливый монолит, простоявший в столь немыслимом положении, простоит еще столько же, если не больше, ибо никакая существующая в природе сила не способна сдвинуть его со своего крохотного постамента. Однако, оказавшись вскоре у самого его подножия так близко, что он стал давить на нервы одним своим видом, я вновь погрузился в то странное состояние тревоги, избавиться от которого не смог до самых последних мгновений пребывания в здешних краях.

В тени заслонившего солнца каменного исполина мы пробыли совсем недолго, но только надо было видеть с какой поспешностью, словно спасаясь от лютого зверя, Роберт Хугнер поделал путь назад:

— Теперь высидели все Руперт, — тяжело дыша промолвил он, когда мы оказались на почтительном расстоянии от скалы, — после вашей небольшой прогулки я преисполнен уверенностью, в том, что вряд ли будут иметь место упреки в мой адрес относительно того, что я что-либо от вас утаил.

Уже по одной интонации слов своего брата я понял, какой панический ужас внушал ему этот грандиозный монолит, пошатнув, таким образом, свои прежние предположения. Конечно, не столько на редкость мрачный дом с его темными гобеленами и узкими окнами, сколько призрачная гроза колоссального обвала и была основной причиной того, что его родовое поместье так поспешно переходило в мои руки.

— Какой же силы должен быть ветер, чтобы он заставил скалу заговорить? — самым зловещим тоном спросил я, чувствуя внутреннее удовольствие от того, как Роберт Хугнер трепетал от одного упоминания гигантского камня.

— На это способна лишь сильная буря, а она в наших местах не такая уж редкость, — серьезно ответил брат, невольно вызвав у меня внутренний смех.

Не знаю почему, однако эта короткая утренняя прогулка к постаменту легендарного поющего камня заметно подорвала мой общий интерес к здешним необычным местам, притупив всю остроту восприятия столь загадочной и во многом таинственной обстановки. Едкий туман беспробудной тайны как-то сам собой рассеялся и предо мной возник старый, покосившийся дом, нуждающийся, ко всему, в дорогостоящем ремонте; теперь меня постоянно будут окружать лишь безжизненные мрачные пустоши, делающие из любого пустое чучелоподобное существо, каким стал мой несчастный брат, и наконец, о боже, я окажусь начисто лишенным всего того, что в привычном мире составляет цель человеческого бытия! Поистине, отчаянию, страху и жалости к самому себе во мне уже не хватало места.

Почти весь оставшийся день после прогулки к поющему камню был посвящен церемонии передачи мне старого поместья, закончившейся весьма полным осмотром бесчисленных помещений и прилегающей вековой рощи с небольшим, заросшим болотной травой живописным прудом. Во время бесконечных хождений по залам, лестницам и переходам я искренне восторгался богатством своего странного брата, при всех мыслимых усилиях, тем не менее, так и не сумев найти причину невероятной запущенности и беспорядка, бросавшихся в глаза чуть ли не на каждом углу. Невольно создавалось впечатление, что Роберт Хугнер был бесконечно далек от всего этого, и тогда у меня возникал вопрос, сводящий с ума своей недоступностью. Каким же занятием вообще предавался здесь этот несчастный человек, если на полках обширнейшего хранилища древних рукописей все было пронизано нитями толстой паутины, дорогое охотничье оружие оказалось сплошь покрыто толстым слоем пыли, а ворота пустующей конюшни жалко покоились на одной-единственной петле?

Казалось, каждая новая минута пребывания в «Поющем Камне» неумолимо порождала очередную загадку, испускавшую какое-то грозное дыхание и пронзавшую воображение раскаленной стрелой. Несколько раз, доведенный до полнейшего отчаяния, я осторожно в двусмысленной форме обращался к молчаливому Роберту, однако стоило мне только изложить свою мысль, как его охватывал всплеск настоящего безумия. Становясь вдруг необычайно разговорчивым, Роберт Хугнер погружался в пространные рассуждения, интересовавшие меня меньше всего, довольно проворно находя путь, чтобы уйти от моих очередных вопросов. Любой другой на моем месте тотчас расценил бы его поведение как лишенный смысла вихрь идей, но я вдруг понял, насколько здесь все было сложнее и запутаннее. С жаром перескакивая с одной темы на другую, Роберт так и не смог скрыть от меня своих уставших глаз, тщательно следивших за каждым моим движением.

Окончательно расставшись с намерением в эти минуты что-либо прояснить, я, тем не менее, продолжал возлагать скудные надежды на поздний ужин, где присутствие стряпчего Астона, по моим расчетам, должно было хоть немного сблизить меня с Робертом Хугнером. На первых порах так оно и намечалось — мой брат вернулся к теме наших семейных отношений, однако уже второй бокал вина, выпитый с дьявольской жаждой, вновь надел на него безжизненную маску полного безумца. Полностью потерянный интерес к столь питавшему надежды вечеру я пытался компенсировать грубыми нарушениями рекомендаций доктора Гэлбрейта, что очень скоро дало свои результаты. Ощутив на себе все коварство старого вина, я окончательно запутался в смысле длинных речей Роберта Хугнера и, уже совершенно не слушая своего собеседника, внутренне подготавливал себя к наступлению второй ночи, казавшейся ужасной черной дырой. Вероятно, после столь обильных возлияний я уже приближался к грани душевного срыва, и вот тут-то мое сознание как-то само собой переключилось на ранее незримые моменты в поведении Роберта, явившиеся для меня своеобразной защитой от всеохватывающего чувства обреченности.

Я готов был побиться об заклад, что мой брат куда-то спешил, начиная заметно тяготиться затянувшимся вечером. С каким-то неподдельным страхом поглядывал он на желтый циферблат огромных часов, и когда стрелки вскоре замерли на двух ночи, в Роберта вселилось поистине дьявольское возбуждение, скрывать которое он даже не стал. Дальнейшее пребывание в мрачной гостиной теперь было для меня не столько полнейшей бестактностью, сколько тем долгожданным предлогом, под которым я наконец уединился в своей комнате, где первым делом, словно насмехаясь над словами своего доктора, достал из буфета бутылку вина. Еще немного, и моя абсурдная затея, зародившаяся при свете свечей в гостиной и победившая остатки благоразумия, была доведена до конца. Поручив свою душу Богу и призвав на помощь мужество своих предков, я, охваченный эйфорией постижения какой-то зловещей фантастической тайны, робко подошел к двери с твердым намерением проследить, куда так торопился глубокой безлунной ночью мой странный брат.

Затаившись, я простоял в проеме до тех пор, пока мимо не проплыла фигура стряпчего Астона, направлявшегося в свою спальню. Выждав предусмотрительно еще несколько минут, пока не хлопнула дверь в глубине дома, я бесшумно выскользнул в коридор и, ступая, как кошка, медленно двинулся к боковой лестнице. Недавняя экскурсия по дому, проведенная лично Робертом, оказалась как нельзя кстати, и моя зрительная память, незатронутая чарами хмельного, позволила мне прекрасно ориентироваться в бесконечных темных переходах. Я был полностью уверен в невозможности заблудиться во чреве старого дома, однако по мере продвижения меня все чаще стала посещать одна отвратительная мысль, всякий раз погружая в сиюминутное оцепенение. Как буду выглядеть я, если кто-либо из обитателей «Поющего Камня», даже тот же Джонатан, вдруг увидит меня крадущегося, подобно ничтожному вору, по погруженным во мрак комнатам и коридорам своего собственного имения! Клянусь, неоднократно я хотел отказаться от своего сумасбродства и повернуть назад, однако к несчастью мое воображение, подогретое добротным вином Роберта Хугнера, вскоре нашло простейший выход, отдававший правдоподобием и положивший конец всяким колебаниям: меня изводит неотступная бессонница, и я направляюсь в библиотеку, надеясь, что какой-нибудь роман избавит меня от этих страданий.

Посчитав сего вполне достаточным, я наконец ступил на порог гостиной, в воздухе которой все еще витал приятный запах манильских сигар Роберта. В помещении горела одна единственная свеча, в-свете которой я увидел прибранный стол, аккуратно расставленные стулья и почти угасавшие красные огоньки в зеве камина. Гостиная была пуста и вся обстановка отвергала любую мысль, что по крайней мере этой ночью она станет свидетелем чьего-нибудь тайного визита. Эта первая неудача несколько остудила мой пылавший жаром энтузиазм, но, разумеется, далеко не настолько, чтобы мне пришла в голову светлая мысль повернуть назад. Азарт охотника помимо воли переходил в необузданную страсть и, немного поразмыслив, я двинулся к спальне своего брата, по дороге не отказав себе в искушении заглянуть в комнату с рыцарскими доспехами и библиотеку. Как и следовало ожидать, все они были погружены в полный мрак, кроме спальни Роберта Хугнера, озаренной ярким пламенем огромного камина, но также лишенной каких-либо видимых признаков жизни.

Теперь, стоя на пороге и мрачно смотря на высокое пламя камина, я не знал, куда себя деть от нахлынувшего чувства бессилия, уже не особенно волнуясь тем, что мое присутствие здесь в любой момент может быть обнаружено. Итак, Роберта Хугнера в доме не было; он действительно куда-то торопился и, несмотря на всю свою немощность, сумел опередить меня и исчезнуть. Пожалуй, в любой другой обстановке происшедший со мной казус только вызвал бы на лице растерянную улыбку, но сейчас, утопая в полумраке, я почему-то был уверен, что пропустив исчезновение Роберта, я совершил ужасную оплошность, самым роковым образом сказавшуюся в будущем на моем пребывании в старых стенах «Поющего Камня».

С самым хмурым видом я побрел прочь от пустой спальни, не видя во мраке собственных ног. Проклятая темнота до того давила на грудь, что к моему горлу все ближе поднимался ком мерзкой тошноты, заставивший меня ускорить шаг. Я уже почти добрался до лестничного марша, не питая никаких сомнений относительно предстоящих действий, как вдруг за спиной где-то совсем рядом раздался леденящий душу скрип. В мгновение ока я укрылся за массивной колонной, и когда нашел в себе мужество осторожно выглянуть из-за нее, то увидел, как в конце коридора мелькнул дорогой халат Изверга, так запомнившийся мне по первой ночи. Я не знаю, сколько времени я простоял в трепетном размышлений, но еще больше я и сейчас поражаюсь тому, какая дьявольская воля заставила меня тогда сделать первый шаг.

Роберт Хугнер двигался своей старческой шаткой походкой, неся в одной руке легкий канделябр, а в другой огромную связку длинных ключей, чей лязг прорезал безмолвие, словно ружейный выстрел. Нас разделяло совершенно ничтожное расстояние и всякий раз, когда, как мне казалось, Роберт готов был вот-вот обернуться назад, у меня подкашивались ноги и разрывались виски, но, к моему облегчению, а вернее, к полнейшему несчастью, его лицо было устремлено только вперед. Когда мы миновали последний лестничный марш, повеяло жутким холодом, и я наконец понял, что конечной целью странной ночной прогулки Роберта являлся подвал, то место, где в огромных бочках находились впечатляющие запасы старого вина. Вот лязгнул металл, и мой брат, с невероятным трудом распахнув тяжелую дверь, сделал первые шаги по каменному полу подземелья. Несмотря на то, что дверь так и оставалась распахнутой настежь, я невольно остановился у самого порога, уже не зная, был ли теперь какой-либо смысл продолжать столь предосудительное занятие и стать свидетелем того, как под покровом темноты, в глубоком одиночестве этот несчастный человек предается коварному пороку наслаждения хмельным.

Услышав, как вновь лязгнул замок, я уже представлял себе Роберта, принижавшегося к одной из бочек, но именно здесь в мою душу настойчиво вкралось какое-то непонятное сомнение — из винного хранилища должны были доноситься шаги, хотя тишина не была прорезана ничем подобным. Одного этого оказалось достаточным, чтобы я сделал несколько осторожных шагов и, приблизившись к распахнутой двери, краем глаза заглянул за нее.

Как я и предполагал, дверь холодного подвала оказалась открытой, однако стоящий чуть в стороне Роберт Хугнер отнюдь не спешил предаться возлияниям. Поставив на пол подсвечник и положив сюда же связку ключей, он странным жестом ощупывал древнюю кладку стены, и тут я с удивлением замели, как его трясущаяся рука извлекла из стены небольшой камень. Почти тотчас за этим темный подвал сотряс нарастающий тяжелый гул, дошедший до самого моего сердца. На мгновение мне показалось, что рушатся тяжелые пилоны, хотя действительность на самом деле оказалась еще более неожиданней: мощная стена сдвинулась в сторону и обнажила узкий проход в крохотное помещение, посредине которого находился деревянный ящик размером с саркофаг. Обливаясь потом, я превратился в само зрение.

Постояв с пол-минуты на пороге образовавшейся дыры, Роберт наконец поднял с пола подсвечник и переступил порог тайника, что позволило мне еще более ужаснуться невероятным подобием покрытого материей ящика с усыпальницей мертвеца. Боже мой, я готов был проклясть самого себя за то, что покинул этой ночью теплую постель, но разве могло это что-либо изменить, если жуткое оцепенение сковало мои силы!

Между тем, мой брат, дыхание которого я слышал даже в десяти ярдах, без особых усилий снял крышку ужасного ящика и, бережно проставив ее к стене, мрачно склонился над тем, что было внутри. Постояв так с минуту, Хугнер стал что-то шептать, и несколько раз обойдя таинственный ящик, вдруг поспешно бросился к выходу. Мысль о том, что случайно он заметил меня, обожгла мое сердце, но и на этот раз я ошибся. Покинув мрачный склеп, Роберт юркнул в соседнюю дверь в заковылял по каменным плитам винного подвала, судя во шагам направляясь в самый дальний его конец. Казалось, весь ужас только что созерцаемого должен был непременно убить весь мой рассудок, и я до сих пор не перестаю удивляться тому, как могло случиться совсем наоборот.

Итак, пока этот безумец будет блуждать по темным галереям хранилища и опорожнять кружку с вином, мне предоставится вполне достаточно времени, чтобы проникнуть в тайник и хоть мельком взглянуть на содержимое зловещего ящика-саркофага. Реальная опасность оказаться застигнутым за этим занятием была весьма высока и, что называется, убивала своими последствиями, и все же я нашел довод, заставивший соблазн одержать верх над колебаниями: каждый шаг Роберта в подземелье отдавался многоголосным эхом, и его приближение к выходу никак не могло остаться для меня незамеченным. Осознав, что каждая потерянная минута чревата именно тем, что бросало меня в дрожь, я с застывшим дыханием ступил на предательские каменные плиты и миновал узкое зево хитроумного тайника.

Стоило только наклониться над ящиком и увидеть то, что покоилось на его дне, как течение времени перестало для меня существовать. В зловещем саркофаге, скрестив руки на груди, лежала молодая длинноволосая женщина, пронзавшая меня холодным взглядом широко раскрытых безжизненных глаз. То, что благодаря своему собственному безрассудству, я обнаружил в доме мертвеца, уже не вызывало никаких сомнении, но разве мог я предположить, что за вызванной этим открытием волной отчаянного ужаса меня ждало вообще нечто невообразимое! Сначала мои глаза остановились на кроваво-красных губах покойницы, которые, казалось, вот-вот зашевелятся, и мертвец заговорит. Затем я невольно перевел взгляд на чуть тронутые слабым румянцем нежные щеки, после чего наши глаза наконец встретились. Мне показалось, что кровь всего моего тела, собравшись в единый мощный поток, неистово устремилась к вискам, превратив голову в готовое вот-вот разорваться раскаленное пушечное ядро. На меня негодующе смотрела пара безжизненных блестящих глаз, полное отсутствие помутнения в которых бесповоротно отбрасывало всякую мысль о том, что передо мной мертвое тело!

Поистине, зрачки ее были прозрачны и чисты, словно горный хрусталь, чего в те ужасные минуты страха и отупения никак нельзя было сказать о моей голове. Охваченный диким порывом внезапного безумия, совершенно позабыв о том, что вскоре здесь может появиться Роберт Хугнер, я что было силы сжал тонкую руку мертвеца, и тут потоки крови стали покидать мою измученную голову. Новое открытие, в один миг прояснив затуманенное ужасом сознание, расковало грудь и заставило замолчать невыносимый стук в висках: на дне ящика пребывал не мертвец, а изумительнейшей красоты искусно выполненная кукла, впитавшая в себя самый изысканный вкус талантливого мастера. Признаюсь честно, сменившее необъятный страх искреннее восхищение перед внеземными чертами этого поразительного творения упрямо продолжало удерживать меня возле деревянного ящика и только благодаря неведомой воле, уже в самый последний момент я услышал приближавшиеся шаги своего брата, каким-то чудом успев укрыться в неглубокой темной нише в стене.

Покинув царство винных бочек с какой-то неописуемой жалостью на лице, Роберт Хугнер, кряхтя, еще некоторое время усердно возился с тяжелым замком хранилища, после чего только вновь подошел к деревянному ящику. Именно сейчас я вдруг осознал, что мое укрытие более чем ненадежно, и стоило только Роберту обернуться, как я буду непременно замечен. Выход из столь щекотливой ситуации представлялся только один: воспользовавшись тем, что Хугнер стоял ко мне спиной, проникнуть бесшумно к лестнице и, не оборачиваясь, направиться к себе. Решившись, я уже сделал первый шаг, на мою беду оказавшийся последним. Время было упущено: взяв куклу на руки так, словно это была живая спящая женщина, мой брат первым направился к выходу, пройдя рядом со мной так близко, что я слышал его прерывистое тяжелое дыхание.

Уже тогда я понял, что причина того, что я остался незамеченным, крылась не столько в моем проворстве, сколько в его поразительном увлечении сказочной куклой, затмившей в восприятии моего несчастного брата все вокруг. Как ни тяжелы были отдельные минуты этой ужасной ночи, я, все еще пребывая в темном, сыром подвале, уже начинал благодарить себя за свое безрассудство, выгнавшее меня в столь поздние часы из моей спальни. Мои нервы оказались подорваны до предела, но тем не менее, зловещий ореол мистической тайны, окружавший «Поющий Камень», теперь уходил в небытие, оголяя истинную причину господства здесь самых мрачных, безжизненных цветов. Мой брат, своим безумием создал в этих и без того унылых местах столь же безумный, закрытый для посторонних, призрачный мир, непостижимая жизнь которого и окунает любого в бурлящий грозный поток черного ужаса.

Шаги Роберта Хугнера уже стихли на крутом лестничном марше, а я все продолжал стоять в мрачной холодной нише, терзаясь невыносимыми противоречиями. Еще немного, и я вдруг почувствовал первые признаки настоящего отвращения к самому себе, все более наполнявшего душу отвратительной тяжестью, которая и выгнала меня наконец из мрачного подземелья. Как мог я, потомственный дворянин, с таким упоением выслеживать несчастного безумца, предаваясь ко всему этому безоглядному чувству страха в своем собственном доме.

Весь обратный путь к спальне занял у меня почти в два раза больше времени, хотя выбрал я самую короткую дорогу. Нельзя было сказать, что недавние ночные ночные впечатления особенно способствовали сну, однако дававшая о себе знать сильная усталость, то и дело рисовая перед глазами теплую, уютную постель. На подходе к спальне я еще более ускорил шаг и буквально подскочив к дверям, сильно дернул за ручку.

Уже после второй попытки я понял всю несостоятельность дальнейших усилий — дверь была прочно заперта изнутри на массивный чугунный засов. Все это было настолько неожиданным и диким, что я просто не мог правильно истолковать случившееся. Так и не осознав, что запереть дверь изнутри без чьего-либо присутствия там никак не возможно, я в порыве досады и отчаяния бросился по коридору к комнате Джонатана, намереваясь позвать его на помощь, однако уже после первого поворота меня остановил довольно неприятный скрип за свиной. Резко обернувшись, я похолодел: дверь только что запертой спальни медленно распахнулась, и оттуда чуть ли не на четвереньках выползла мерзкая сгорбленная фигура в черном балахоне и широкополой помятой шляпе, из-под которой пробивались длинные космы голубоватых волос. Клянусь Богом, стоило мне только подумать о преследовании, как расплывчатые очертания этой сущей дьявольщины тотчас скрылись за поворотом коридора, и когда я подбежал к тому месту, галерея на всем своем протяжении была пуста. Мне ничего не оставалось делать, как вернуться к дверям спальни, где меня поджидало то, от чего побагровев от ярости и почти лишившись разума, я прямиком устремился к комнате Роберта Хугнера. Мне достаточно было только переступить порог своих покоев, как в нос внезапно ударило такое зловоние, что я с трудом сдержал тошноту. До сих пор меня не перестает бросать в дрожь от одних воспоминаний, настолько чудовищна была эта смесь запахов — болотной гнили, присутствия мертвеца и чего-то совершенно непостижимого, о чьем происхождении даже трудно предположить. Ужасным запахом в комнате пропиталось решительно все, и даже направляясь к своему брату, я не переставал ощущать его невыносимое дыхание, исходящее, казалось, даже из моей одежды.

Сказать честно, истинные цели, с которыми я так спешил увидеться в столь поздний час с Робертом Хугнером, на протяжения всего моего недолгого пути пребывали в невероятно густом тумане. Как мне представлялось, это был страх одиночества, перемешавшийся с чудовищными, недоступными сознанию картинами уходящей ночи, последние из которых все более начинали чем-то напоминать чье-то иезуитское изобретательство. Я был невероятно далек от веры в пробуждение здесь сил потустороннего мира, все более предаваясь подозрениям о хитроумных проделках своего брата, чье безумие с какой-то дьявольской целью вполне могло пуститься на сумасшедшие интриги, выбрив своим оружием непреходящий черный страх. Именно с этим намерением разобраться во всем раз и навсегда, я буквально летел к комнате Хугнера, то и дело попадая в плен к зарослям колонн.

Высокая дубовая дверь покоев Роберта оказалась распахнутой настежь, что заставило меня поневоле заметно сбавить шаг. Лившийся оттуда поток света обладал каким-то странным фиолетовым оттенком, и когда до меня, вдобавок ко всему, донесся загадочный приглушенный говор, я вообще застыл на месте, не дойдя до порога немногим более двух ярдов. Затаив дыхание, я понял, что не ошибся: слабый голос принадлежал моему брату, хотя разобрать удавалось только отдельные слова. Позабыв о своих намерениях проявить решительность и твердость, я попытался представить, кто мог быть столь поздним собеседником, как тут образ прекрасной куклы сразил мое воображение, заставив невольно сделать еще несколько шагов в сторону распахнутой двери. От одного предположения, какая сцена могла ждать меня за ней, меня тотчас бросало в дрожь. Жалкий безумец, истерзанный вечным одиночеством, вне всякого сомнения находил свое маленькое счастье в близости с безжизненным подобием красоты, и мог ли я, чей духовный мир был переполнен самой пестрой палитрой бытия, вторгаться в его маленький, хрупкий мирок, занося туда воздух совершенно чужой для него жизни! От одной только этой мысли меня, казалось, отбросило на несколько шагов назад, но, Боже, на самом деле я все приближался к зеву двери. Словно пребывая в густом, беспробудном тумане глубокой дремоты, я поравнялся с широкой полосой тусклого света и одним глазом заглянул за угол.

Нет, моему взору не предстала эта предосудительная сцена, которую всего минуту назад так ярко нарисовало разгоряченное воображение, однако то, что я увидел, до такой степени не укладывалось в голове, что, потеряв всякую осторожность, я чуть ли не полностью вошел в дверной проем.

Понурив голову и неестественно согнувшись, Роберт Хугнер пребывал в глубоком кресле, не переставая смотреть в сторону камина, где стояло прекрасное творение неизвестного умельца. Даже сейчас, после посещения подвала я напрочь отказывался верить, что вижу перед собой всего лишь куклу, настолько линии ее фигуры и черты лица были насыщены молодой свежестью непорочной жизни. Казалось, еще одно мгновение, и плененный чарами ее неповторимых, тронутых кокетливой улыбкой глаз, я готов буду, позабыв обо всем, броситься к ее ногам, но тут неизвестно откуда взявшийся сквозняк вдруг поднял тяжелую штору на окне, заставив тем самым Хугнера выйти из оцепенения, а меня еще плотнее прислониться к стене. Подскочив с кресла, мой брат вступил в отчаянную схватку с разбушевавшейся шторой, но силы оказались неравными. Очередное дыхание сквозняка сорвало полотно с петель и, падая, оно поглотило в бесчисленных складках Роберта Хугнера, Я только с ужасом наблюдая, как плененный материей, он продолжал беззвучно бесноваться на ковре, однако переступить порог комнаты я так и не смог, начиная питать поистине непреодолимый страх перед стоявшей у камина куклой, лицо которой, как мне показалось, повернулось несколько в сторону. Я был настолько этим поражен, что с немалым запозданием заметил, как огромное окно со звоном распахнулось и ураганной силы ветер, ворвавшись в покои с диким ревом, стал сокрушать все на своем пути. Мое лицо в один миг оказалось обожжено колючей ледяной прохладой, но и этот безумный порыв стихии не в силах был заставить меня закрыть глаза.

Сначала неистовые порывы воздуха сорвали с куклы черную шаль, после чего ее прекрасное лицо буквально утонуло в бушующих волнах длинных волос. Сказочное изваяние чуть покачнулось и, опередив мою самую ужасную догадку, рухнуло в зев пылающего камина. На какое-то мгновение чудовищный столб огня, породивший невыносимый гул в дымоходе, сделал фигуру куклы невидимой. С калейдоскопической быстротой длинные языки пламени меняли свою окраску, то угасая, то, казалось, врываясь в комнату, наполняя ее нестерпимым жаром. Именно в один из таких промежутков, когда столб бушующего огня заметно спал, я и стал свидетелем той леденящей душу картины, наложившей на мою память несмываемый отпечаток до самых последних дней. Словно в самом кошмарном сне, я видел, как объятая желтым пламенем кукла адски корчилась в огромной пасти старинного камина, протягивая в мою сторону сильно обожженные тонкие руки. Еще через секунду комната озарилась нечеловеческим воплем, тотчас смешавшимся с новым неистовым порывом холодного ветра, который и захлопнул передо мной обе створки тяжелой дубовой двери. Ужасная картина с пылающим камином и его жертвой исчезла, и наступившая полная темнота, как и в последнюю ночь моего пребывания в своем столичном имении, спасла меня от разрыва сердца, препроводив в мир, где перестает существовать даже память.

Можно только представить, через какую страшную пытку прошло мое воображение, если проснувшись на следующий день, я даже не счел нужным удивиться почему я пребываю одетым в кресле своей спальни, плотно сжимая пальцами окурок погасшей сигары. Далеко не сразу заметил я и стоявшего здесь же мерзкого Джонатана, с коварной улыбкой посматривающей на буфет, где все еще покоились три распечатанные бутылки. Я уверен, что именно это обстоятельство и заставило меня подскочить с места так, будто я вообще не спал.

Итак, все повторилось в той же последовательности: сначала чрезмерное увлечение вином, потом болезненные, сводящие с ума размышления, и наконец адские видения, завершившиеся густой, беспробудной темнотой. В Лондоне об этом догадывались доктор Гэлбрейт и мой слуга, но какое впечатление я произвел здесь! Надеясь найти ответ на этот ужасный вопрос, я вновь краем глаза взглянул на проклятые бутылки и перевел взгляд на Джонатана, лицо которого уже не выражало ничего.

— Мне приказано передать, сэр, что отъезд сэра Роберта перенесен на сегодня и в его распоряжении осталось не более двух часов. Принимая во внимание вашу усталость с дороги я не решился разбудить вас ранее полудня. Теперь же сэр Роберт ждет вас в гостиной.

— Благодарю вас, Джонатан, — мрачно ответил я, не переставая чувствовать легкое головокружение, — я не задержу сэра Роберта и сейчас же спущусь.

Данное обещание явиться в гостиную я исполнил, тем не менее, только через добрых четверть часа, встретив своего брата уже не в зале с камином, а под мрачными сводами главной галереи. Как ни трудно в это было поверить, но в первые мгновения нашей встречи я даже засомневался, что предо мной именно Роберт, а не какой-либо незнакомый старец с обвислыми, словно жерди, худыми руками. Было бы смешным сказать, что после ужасной ночи я выглядел свежо, но у меня подкосились ноги, когда при тусклом свете фонарей я увидел пепельно-серое лицо своего брата, полное бескровие которого делало из него зловещего, давно усопшего мертвеца. Кое-как ответив на скупое приветствие, я, словно безвольное создание, засеменил но его стопам, только с немалым трудом догадываясь, что затеял он на сей раз.

Минуя просторный холл, Роберт Хугнер провел меня доселе неизвестным проходом, напоминающим тоннель, и вскоре мы оказались на свежем воздухе рядом с парадным подъездом, неподалеку от которого стоял старый закрытый экипаж.

— Ну, вот для меня все и кончено! — довольно громко воскликнул мой брат, не скрывая в голосе нотки восторга.

Что-то пробубнив в ответ, я недоверчиво взглянул в его сторону и тут был окончательно поражен тому, какое изменение претерпела его внешность. Заметно оживившись и повеселев, он в одно мгновение сбросил уродливую маску глубокого старика, превратившись в человека, по меньшей мере не внушающего отвращения. Изменение в его поведении каким-то образом коснулись и меня, несколько сгладив в памяти непостижимые события первых двух ночей. Все вдруг предстало в совершенно ином свете, хотя, признаюсь, стоя тогда на ступеньках парадного подъезда «Поющего Камня», я даже не пытался взять в толк, почему при виде экипажа на бледном лице Роберта Хугнера проступил отчетливый румянец. На какое-то мгновение мне даже показалось, что наступает та долгожданная минута, когда просветление на душе Роберта подтолкнет его наконец к искренности, но Боже, как мог я позабыть о том, что даже течение жизни проходит здесь совершенно в другой плоскости, не имея решительно ничего общего с той, которую покинул я до сих пор неизвестно зачем.

Так ничего больше и не сказав, и на целых два часа оставив меня на попечение собственного одиночества, Роберт занялся приготовлением к отъезду с таким усердием, что практически на протяжении всего этого изнурительного времени я видел его фигуру лишь мельком. Покорившись воле судьбы, я расположился в ветхой старинной беседке, с немым изумлением наблюдая за всей этой суматохой, неумолимо во всем походившей на самое безоглядное бегство.

Должен заметить, все же эти несколько часов невеселых размышлений пролетели как-то совершенно незаметно, и вскоре на пороге я увидел Роберта в столь торжественном строгом туалете, что невольно приподнялся со скамьи. В руках он держал кожаный саквояж, с которым обычно обходят своих пациентов сельские врачи, и какой-то небольшой зеленый сверток, что к моему удивлению и составляло весь его скарб. Чуть поодаль от брата я заметил сгорбившегося Джонатана, одно выражение лица которого бросило меня в дрожь, настолько сильно в нем стало проявляться нечто дьявольское и коварное.

Наше прощание длилось совсем недолго и было начисто лишено даже символического сожаления и теплоты. Хугнер вновь вскользь упомянул наш давнишний семейный конфликт, восторженно отозвался о моем отце, еще раз особо подчеркнул желание исполнить свой священный долг. Последнее, на чем он сосредоточил мое внимание, был все тот же слуга Джонатан, продолжавший, как к ранее, как-то странно, с глубоким унынием и тоской, поглядывать в сторону далекого леса.

— Конечно, Руперт, — тихо говорил мой брат, вцепившись в ручку дверцы экипажа, — вы можете обзавестись более многочисленной молодой прислугой, чтобы развеять одиночество и приукрасить сей слишком суровый дом. Однако, поверьте, без Джонатана первое время вы просто не сможете обойтись. Старик очень привязан к этим древним стенам, знает здесь каждый кирпич и каждую щель, и в любом другом месте без всего этого ему будет довольно нелегко. Одним словом, я очень надеюсь на ваше милосердие и доброту, которую старый слуга оплатит вам самой преданной службой.

Мне ничего не оставалось делать, как заверить Хугнера в том, что не имея никаких возражений против его рекомендации, я именно так и поступлю, хотя на самом деле вся моя душа внутренне противилась этим безумным мыслям. Поистине, одной встречи с этим ужасным стариком глубокой ночью было достаточно, чтобы оборвалось в груди сердце, и душа навсегда покинула тело, настолько адским и нечеловеческим было его серое обличив. Уже сейчас я, казалось, был полон решимости отдать все, что угодно, лишь бы остаться под старыми мрачными сводами совсем одному.

Мы пожали друг другу руки, и Роберт Хугнер, даже ни разу не обернувшись, покинул свое бывшее поместье. Словно каменная статуя, смотрел я вслед старому экипажу, впервые задетый мыслью, чуть было не заставившей броситься вдогонку кареты. Мой брат явно что-то не. договаривал, но неужели даже в самую последнюю минуту… Мне стоило только об этом подумать, как экипаж внезапно остановился, не удалившись от фасада и на сотню ярдов. Распахнулась дверца, и появившаяся фигура Роберта буквально стала притягивать меня к себе.

— Я очень хочу, чтобы вы выслушали меня, Руперт, но ради всего святого ни о чем не говорите, — зловеще прошептал он, тупо глядя себе под ноги, — Все ваши предположения оказались верны: я действительно безумец, но посудите сами, какой душевнобольной признается вам в своем недуге? Но я делаю это, и делаю потому, что не желаю переносить на вас свою незавидную участь. Здесь в «Поющем Камне» безраздельно властвует сила тьмы и черного ужаса, совладать с которым не смог я и не сможете вы. Уезжайте отсюда поскорей и не испытывайте роковую судьбу. Ваша непримиримость ко злу только обернется для вас бедой, хотя, — он запнулся, — хотя, я все же пребываю в полной уверенности, что наступит час, когда это дьявольское гнездо будет уничтожено навсегда.

Меня словно обдало ледяным ветром, и я даже заметил, как захлопнулась дверца кареты. Отвратительно поскрипывая рессорами, экипаж Роберта Хугнера, подобно призраку, быстро исчез за высокой каменной изгородью. Свесив голову и тяжело вздохнув под непосильной ношей немыслимых впечатлений, я обреченно побрел к подъезду своего нового имения, где кроме мрака, гробового безмолвия и неизвестности, меня ждало то, о чем впоследствии я буду страшиться вспоминать даже на шумных, многоголосых улицах своего родного города.

По случайному стечению обстоятельств, замешкавшись, в доме еще находился стряпчий Астон, что было встречено мной с невероятным облегчением я надеждой. Сложив свои последние дела, он уже собирался уходить, и вот, зная, что такое остаться здесь одному, я проявил столь завидную настойчивость, что Астон все же сдался и снял свой причудливый плащ. Только после того, как была опорожнена первая бутылка старого добротного вина из запасов Роберта Хугнера, я понемногу стал свыкаться со своим новым положением и, отойдя от лавинообразного потока первых, настраивающих на само уныние острых впечатлений, к полудню наконец почувствовал себя настоящим владельцем отнюдь не лишенного богатства имения.

Так мы засиделись далеко за полночь, даже ни разу не посмотрев на часы. После очередной бутылки благородного хереса все время замкнутый в себе стряпчий вдруг настолько оживился я повеселел, что превращаясь в прилежного слушателя его долгих, безупречных речей, я по четверть часа не смея раскрыть и рта. Во многом, прочем, он повторял то, что я уже знал от Роберта, и все же в этот вечер моим достоянием стало немало нового. Сначала мы долго и горячо говорили о поющей скале, потом в весьма осторожной форме я поинтересовался личностью Джонатана, и уже под самый конец встречи, когда нас обоих безудержно клонило ко сну, разговор как-то сам собой перешел на моих новых соседей.

То, что рассказал мне изрядно захмелевший стряпчий, я в полной мере осознал только на следующее утро, когда еще давали о себе знать неприятные последствия затянувшегося ночного застолья. Оказалось, что на десятки миль вокруг нет никого, с кем я мог бы хоть изредка переброситься словом. Моим единственным соседом был весьма странный веселый старик, все свое время посвящавший археологическим изысканиям у подножия скал и, по словам Астона, на этом чрезмерном увлечении окончательно спятивший с ума. Однако и его маленький, полуразрушенный домик, превращенный в настоящий склад извлеченных из земли камешков и черепков, находился от меня на столь приличном расстоянии, что и мысли быть не могло о каких-либо более менее частых встречах. Поистине, мне ничего не оставалось, как коротать время либо в полном уединении, либо поневоле привыкать к обществу угрюмого Джонатана, способного свести с ума любого только немыслимыми морщинами своего лица.

То единственное, что спасало меня в первые дни пребывания в «Поющем Камне», были именно визиты стряпчего Астона, чье непомерное увлечение безграничными запасами винных погребов давало мне повод частенько оставлять его на ночлег. Однако, словно по воле злого рока, уже через неделю произошло событие, положившее конец его спасительным визитам, и для меня потянулись серые, безликие дни, полные самых смутных и тревожных ожиданий.

В тот памятный вечер я сразу заметил происшедшие в стряпчем странные перемены. Более того, я чувствовал, что эта наша встреча приобретает некий совершенно иной оттенок, и не ошибся.

— К сожалению, сэр, на сей раз я сильно ограничен в свободном времени, — самым мрачным голосом говорил он, стараясь уйти от моего взгляда, — Нынешний мой визит целиком связан с поручением сэра Роберта, исполнить которое я пообещал именно сегодня, в день, когда исполняется ровно неделя его отсутствия в «Поющем Камне». Сразу позволю заметить, что я ограничусь только фактами и воздержусь от любых комментариев, без которых вы, вероятно, никак не пожелаете меня отпускать. Однако…

— В таком случае, я даю вам слово, что вы не услышите от меня не одного вопроса, — неуверенно ответил я, начиная подозревать приближение нового наплыва ужаса.

— Благодарю вас, сэр. Итак, я передам вам одни небольшой эпизод из жизни вашего брата, имевший место в этих стенах около полугода тому назад. Сэр Роберт принимал тогда в «Поющем Камне» некоего уважаемого джентльмена, являвшегося старим другом и приятелем покойного отца. Как было заведено всегда, сэр Роберт оказал гостю самый радушный и торжественный прием, завершившийся далеко за полночь. Разумеется, самое большое внимание в разговоре было уделено старшему Хугнеру, и вот тут-то ваш брат неожиданно убедился в том, что на протяжении целого часа они делились воспоминаниями, совершенно не понимая друг друга. Именитый гость утверждая, что посещал склеп старика Хугнера в апреле 1591 года, но кто-кто, а сэр Роберт лучше любого другого знал, что в указанное время отец был в полном здравии я пребывал в своем родовом имении. Это и есть все то, сэр, о чем я наделен полномочиями вам рассказать.

Я не знаю, где взялись те силы, удержавшие меня тогда от каких-либо вопросов. Вероятно, непостижимый, бредовый характер скупого сообщения стряпчего вверг меня в полное отупение, и я, насколько мне помнится, даже не смог противиться его поспешному уходу. Как я уже говорил, это была наша последняя встреча, оставившая у меня на душе очередной отпечаток дьявольского наваждения. Угнетенный собственными мыслями, целых два дня я провел в полном одиночестве и только, когда оно стало окончательно невыносимо, заставил себя кое-как смириться с присутствием старого слуги.

Несмотря на свою отталкивающую, безобразную внешность, как и обещая Роберт Хугнер, Джонатан действительно оказался на редкость преданным и исполнительным слугой, хотя все мои опасения перед ним неумолимо продолжали расти. Я всегда старался держать его в поле зрения, словно он что-то замышлял, и никогда не подходил к нему ближе полудесятка футов. С еще большим пониманием я начинал относиться к странной болезни своего брата, с ужасом замечая, что силы начинали покидать и меня, и я становился все более беззащитным перед этим дряхлым косматым стариком.

Последующие ночи вообще оказались для меня прямым воплощением самых тяжелых моральных испытаний. Как правило, большую часть темного времени суток я проводил, сидя в глубоком кресле, улавливая самые ничтожные шорохи и скрипы. Когда это становилось невыносимым и мое воображение расстраивалось окончательно, я запасался любой толстой книгой и пытался вникнуть в ее смысл до тех самых пор, пока не начинали слипаться веки и я вообще переставал что-либо соображать. Только тогда, погасив не более половины свечей, я с ужасом отправлялся спать.

Днем я Частично восстанавливал растраченные силы, отвлекаясь тем, что в сопровождении угрюмого Джонатана кропотливо и дотошно обследовал каждый угол своего нового имения, с каким-то необъяснимым недоверием привыкая к тому, что все это отныне принадлежало мне одному. И вот, когда я уже более-менее стал свободно ориентироваться среди лестничных маршей и коридоров, зная даже местонахождение любой книги в обширной библиотеке, постоянное присутствие слуги все больше вызывало во мне непримиримое раздражение и гнев. С этого времени мои исследовали. помещений старого поместья проходили в полном одиночестве, но и теперь, когда рядом никого не было, я постоянно чувствовал незримое присутствие отвратительного старика. Я знал, что он находился или на кухне, или в своей тесной каморке, или где-нибудь еще, однако мое воображение каждый раз рисовало его сгорбленную фигуру, стоящую именно за моей спиной. Когда это стало для меня чуть ли не навязчивой идеей, я после очередных, вошедших в привычку ночных раздумий, наскоро составил письмо Габриелю и вызвал Джонатана, приказав отнести конверт на станцию.

Лишь проклятый старик покинул пределы поместья, как я тотчас почувствовал сладкое избавление от чего-то невероятно тяжелого и неприятного, предвкушая прелести воцарившегося одиночества. Полная уверенность в том, что на протяжении целых пяти часов я буду здесь совершенно один внушила мне такую неописуемую радость, что не теряя ни минуты, я, словно на крыльях, устремился в библиотеку, где среди сотен томов старинных книг я уже давно в тайне надеялся отыскать следы отца Роберта Хугнера.

Я даже не знаю, какая дьявольская сила завела меня тогда в боковую галерею. Стоило мне только переступить высокий порог арочной двери и сделать всего несколько шагов, как пол вдруг стал уходить из-под ног и я устремился куда-то вниз, чувствуя в ушах лишь пронзительный свист и созерцая перед собой непонятные темные полосы. Сильный удар в спину последовал почти незамедлительно, хотя мне показалось, что я успел долететь- до самого центра земли. Еще несколько мгновений я решительно ничего не соображал, но стоило мне только прийти в себя, как в висках застучали десятки молотков.

Только в самые мрачные часы темного средневековья кто-либо мог придумать такую адскую западню. Я оказался на дне узкого, довольно глубокого сырого колодца, чьи гладкие, как мрамор, стенки без единой зазубрины исключали любую мыслимую возможность выбраться отсюда без посторонней помощи. Свет проникал сюда через узкую щель на самом верху, через которую была хорошо видна висевшая на расписанном потолке тяжелая люстра.

Даже трудно сейчас поверить, что находясь в этой ловушке, мне как-то удалось сохранить самообладание. Еще и еще раз я тщательно прощупал стены, вновь убедившись в правильности первого предположения. Нет, без помощи Джонатана я не выберусь отсюда. никак, но ведь он вернется только через пять часов! Нахлынувшее чувство досады чуть не свело меня с ума. Почти пять долгих, мучительных часов здесь, в сыром, коварном подземелье! А вдруг по дороге со стариком что-то случится и он не вернется никогда? Вот теперь-то я осознал весь ужас замаячившей на горизонте самой мучительной смерти. Стараясь переключить мысли на иное направление, я стал нервно блуждать по холодному дну колодца, уже не столько думая о том, что ждет меня впереди, сколько стараясь хоть немного согреться.