Метагалактика 1993 № 3

Альманах «Метагалактика» № 3 (1993)

Виктор Федоров

Когти дракона

Детективная повесть ужасов

Уже с ранних юношеских лет я проникся полной убежденностью в том, что углубленное и пристрастное изучение семейных архивных бумаг является занятием не столько неинтересным и бесполезным, сколько довольно рискованным и даже опасным, грозящим непредсказуемыми последствиями для всех дальнейших принципов и взглядов на окружающий мир. Нарушая покой усопших времен, оно нередко награждает беспечного исследователя весьма неприятными фактами и биографиями, заставляя впоследствии долгое время бичевать себя в душе за пороки и злодеяния тех, кого можно лицезреть лишь на потускневших фамильных портретах. И, разумеется, как прямое следствие легкомысленного любопытства, перед вами неотвратимо открывается коварная дорога к невольному сомнению в чести и репутации давно ушедших предков, до сего момента бывших вечным и светлым символом самого высокого и безупречного идеала.

Наверное, именно по причине вышесказанного, мой семейный архив незыблемо покоился в запретной темной комнатушке подвала, где кроме кип бумаг скопилось столь весомое количество паутины и пыли, что даже при. самом большом желании и крайней необходимости я мог попасть к немым свидетелям былого лишь с немалым трудом. Это своеобразное довольно мрачное хранилище могло просуществовать, не видя света, вероятно, еще многие и многие года, однако наступившее лето заставило меня поневоле отпереть изъеденные ржавчиной тяжелые запоры, из-за чего в свои неполные тридцать лет я и ношу на голове густые седины глубокого старика. Теперь для меня не существует никаких идеалов и я сквозь пальцы мрачно смотрю на все происходящее вокруг, сознавая, насколько ничтожна вся эта чепуха по сравнению с тем, что произошло со мной тем памятным июльским месяцем 1894 года.

Начало этой безумной до ужаса истории, перед которой меркнут лучшие творения средневековых сочинителей, положила моя страстная, но безответная и во многом непонятная, любовь к некой мисс Дортон — отпрыску древнего и знатного рода, но, как и подобает, девушке весьма своевольной и гордой. Уже к этому времени искренность чувств позволила мне сделать несколько прямых столь пылких и трогательных призваний, что они поколебали бы даже самое неприступное и черствое создание, однако какое-то злое напастие в моем случае распорядилось совсем наоборот. Именно после этого мисс Дортон стала воспринимать меня с еще более ярко выраженным безразличием, постоянно изматывая во время свиданий бесконечными личными впечатлениями о недавних спектаклях, украшениях своих знакомых и всевозможных достоинствах тех, с кем ей доводилось сталкиваться на приемах и торжествах в богатых столичных салонах и дворцах. Я сопротивлялся гнетущему внутреннему противоречию казалось, до последних сил, пока роковая капля не переполнила чашу моего терпения.

Смею прямо заверить, мой шаг меньше всего походил на открытый протест уязвленного наследника могущественного и старого рода, кем и являлся я в те времена. Опасаясь, что мои чувства, на сей раз загнанные в глухой тупик отчаяния, вдруг могут проявиться в какой-либо неожиданной и несуразной форме, я, чувствуя себя жалким и несчастным, по странной логике любви решил неизвестно зачем еще более ограничить свое существование, заперевшись на долгие дни в стенах своего дома с тем, чтоб не видеть и не слышать решительно ничего, что делалось вокруг… Поначалу все время добровольного затворничества я посвящал чтению пухлых романов, занимавших на многоярусных полках целую комнату, однако это, как я вскоре убедился, дало совершенно кратный результат и никоим образом не способствовало столь желанному успокоению души. Почти во всех произведениях я невольно находил себя и свою возлюбленную, встававшую перед. глазами почти после любого бегло просмотренного книжного листа. Чтобы хоть как-то развеяться и забыться, мое воображение требовало более острых впечатлений и вот тут-то, совершенно случайно, я и вспомнил о семейном архиве, представшем в моем мозгу в виде затянутых зыбкими облаками нехоженых фантастических земель.

Что называется я с головой окунулся в новое увлечение. Занимаясь столь скучным и, казалось, совершенно пустым делом, я, тем не менее, проявил поразительную усидчивость и упорство, граничившие с навязчивым азартом. Когда кто-либо приходил и интересовался моей особой, слуга каждый раз давал однотипный ответ: хозяина нет дома, либо он занят и принять никого Не может. Дважды эта участь постигала и мисс Дортон, хотя, когда Габриель сообщал мне о ее визите, у меня до острой боли сжималось сердце. И все же, сознание того, что я теперь оказался недоступным для ее глаз вселяло в меня настоящее дьявольское наслаждение и я с еще большим рвением принимался за скрупулезное изучение пожелтевших писем и бумаг, нередко с немалым трудом улавливая их смысл.

И вот, как-то ранним утром, когда я уже пребывал в мрачном подвале и дотошно копошился в покрывшихся едкой плесенью старых альбомах, сверху послышались явно незнакомые шаги, затем чей-то солидный бас и, наконец, по винтовой скрипучей лестнице Ко мне, запыхавшись, спустился мой слуга, чем-то озабоченный и потрясенный:

— Что там такое, Габриель? — не скрывая недовольства, процедил я. — Кому на сей раз не спится в такую рань?

— Сэр, мне велено передать, что прибыл… — он запнулся, — что прибыл поверенный в делах вашего двоюродного брата сэра Роберта Хугнера из Стерлинга. Как прикажете поступить, сэр?

Признаюсь, меня тотчас охватило на редкость неприятное оцепенение. Я никогда не верил в предначертание судьбы, но теперь мне поневоле пришлось задуматься о вещах, еще недавно считавшихся глупыми пустяками. Не далее, как вчера вечером я только впервые узнал о том, что у брага моего уважаемого отца был сын, а тут вдруг является собственной персоной его личный поверенный в каких-то делах!

От путанных и противоречивых размышлений меня отвлек мой верный слуга Габриель, неловко напомнивший о посланце из Стерлинга, и, несколько смягчившись, с явным нежеланием приказал провести гостя в свой кабинет, все еще с трудом укладывая в голове этот странный и подозрительный визит.

Стряпчий Астон оказался низкорослым суетливым человечком лет шестидесяти с весьма своеобразным низким тембром голоса, от которого, казалось, вздрагивали в рамах оконные стекла. Своим одеянием, мимикой и походкой он производил впечатление забитого деревенского жителя, впервые попавшего в столицу, однако уже с первых минут знакомства, поймав самое серьезное выражение его маленьких, блестящих глаз, я, сам не знаю почему, поспешил изменить Первоначальное мнение и проникся искренним почтением к раннему гостю.

Как и подобает в таких случаях, я начал нашу беседу с расспросов о дороге, погоде и самочувствии, на что, впрочем, получал самые скупые и неохотливые ответы. Постоянно суетясь, Астон то и дело посматривал на напольные часы моего кабинета, Совершенно не пытаясь скрывать опасений перед бесцельно уходящим временем. Вскоре в этом окончательно убедившись, я изменил тактику и уже без колебаний решил не спрашивать старика решительно ни о чем до тех самых пор, пока не узнаю истинной цели его внезапного визита.

— Сэр Роберт Хугнер, — услышал я новый всплеск раскатистого баса, — предупредив меня о том, что вы можете не знать о нем почти ничего, попросил передать вам это послание, ознакомиться с которым, вы сможете сразу после того, как я расскажу вам все на словах. Вот это письмо.

— Воля судьбы, мистер Астон! — подозрительно ответил я, окончательно запутавшись в чехарде мыслей, — Я только вчера узнал, что у брата моего отца был сын. Данный факт явился для меня полнейшей неожиданностью и вот теперь… Впрочем, я внимательно слушаю вас,

То, о чем мне поведал старый стряпчий выглядело до того невероятным, что бешеный поток самых захватывающих впечатлений превзошел в моем воображении все границы. Как оказалось, мой таинственный двоюродный брат, живший в одиноком старинном поместье, теснившемся у подножия гор, владел состоянием, которому мог вполне позавидовать самый родовитый аристократ. Лишенный каких-либо неразрешимых неурядиц и проблем, он, тем не менее, чуть ли не половину жизни провел в обществе старого слуги, в самых дремучих и недоступных местах, существование которых находилось за пределами самого смелого воображения. И вот теперь, решив навсегда покинуть Шотландию, Роберт Хугнер снарядил большой корабль с полным экипажем, готовым в самое ближайшее время поднять якоря и взять курс в сторону беспокойного океана. Разумеется, все эти сведения просто не могли не вызвать у меня оправданного недоверия, однако вся первая часть рассказа Астона превратилась в невинную шутку по сравнению с тем, что я услышал чуть позже. Затерявшийся среди седых загадочных скал старинный особняк Хугнеров со всей своей завидной утварью предназначался исключительно мне!

— Соответствующие бумаги уже подготовлены, сэр, — продолжал Астон, усмехнувшись моему крайне растерянному виду, — если сейчас вы дадите свое принципиальное согласие, то завтра же вечером мы будем у сэра Роберта, где окончательно оформим ваше право на владение поместьем.

Стряпчему Астону пришлось дважды повторить последнюю фразу, прежде чем я понял, что теперь настал мой черед.

— Ваша осведомленность, мистер Астон, в подобных вещах намного превосходит мою и все же я не стану этим злоупотреблять, — искренне ответил я, не переставая терзаться мучительными сомнениями, — Разумеется я крайне благодарен сэру Роберту, но согласитесь, ваш визит поставил меня в довольно щекотливое и затруднительное положение. Боюсь, что дать согласие, или же принять другое решение в столь узкие рамки времени превыше всяких сил. Вы, надеюсь, согласны со мной?

— Должен заметить, что и я, и сэр Роберт предвидели это, — невозмутимо продолжал стряпчий, не переставая смотреть на часы. — Жизнь иногда действительно изобилует ситуациями, при которых, порой, необходимы долгие и мучительные размышления на принятие, казалось, самых простых и безобидных решений. Как я уже говорил, сэр, я смел предвидеть ваши колебания и поэтому позволил себе потревожить вас в столь раннее время именно с тем, чтобы дать возможность как следует обдумать решение сэра Роберта. У меня в городе есть еще кое-какие дела, которые я надеюсь разрешить к четырем часам завтрашнего дня, после чего позволю себе повторно нанести вам визит и услышать окончательный ответ.

Учитывая то, что внезапно охвативший меня ураган мучительных размышлений что называется не давал возможности спокойно усидеть на месте, предложение старого Астона пришлось мне явно по душе. Больше всего на свете сейчас я жаждал побыть наедине с самим собой, надеясь навести порядок во всем том, что вторилось в моей переполненной впечатлениями голове, однако непонятная противоречивость чувств все еще старалась всеми силами удержать стряпчего в кресле моего кабинета.

— Как я понял, мистер Астон, — взволнованно говорил я, — сэр Роберт знает цену времени, если жалует мне на принятие столь затруднительного во многом решения всего чуть больше суток. А что, позвольте полюбопытствовать, будет в том случае, если я просто не вложусь в установленный срок и не приду к чему-то определенному?

— Вы являетесь, сэр, единственным наследником состояния сэра Роберта, — устало ответил стряпчий с ноткой раздражения, — и даже в том случае, если по определенным причинам с вашей стороны произойдет задержка с ответом, поместье «Поющий Камень» автоматически перейдет в ваше владение. Разница же состоит лишь в том, что через несколько дней корабль сэра Роберта навсегда докинет родные берега и ваш уважаемый брат никогда не осуществит мечту провести свой последний день на родине в вашем обществе, сэр.

Эти слова настолько умерили мой пыл, что препятствовать уходу Астон а я уже не стал. Когда наконец попрощавшись, посланец Роберта Хугнера поспешно удалился в сопровождении слуги, я впервые за два последних года взялся за сигару и, чувствуя от ароматного дыма сильное головокружение, решительно направил свои стопы в подвальное помещение дома. Там, в старой скрипучей качалке времен своего деда я недвижимо просидел не менее двух часов, с трудом отделавшись от навязчивого образа стряпчего Астона и окончательно попав в плен к призрачному лику Роберта Хугнера.

Итак, у меня, оказывается, существовал некий таинственный дядя, которого я никогда не видел, и двоюродный брат, о котором я вообще ничего не знал. Невольно мне пришлось вспомнить своего отца, всегда заметно хмурившегося, когда я без всякого умысла случайно заводил разговор о дяде, чей образ, признаюсь, частенько преследовал меня по ночам в виде самых кошмарных видений. И все же, самое неприятное открытие, повергшее меня в трепет, было сделано только сейчас, когда я, наконец, мог похвастаться превосходным знанием семейного архива. За несколько недель через мои руки прошли сотни писем и бумаг, однако ни в одной из них я не обнаружил даже слабого намека на брата отца, а тем более на его детей, словно, их никогда и не существовало. И вот теперь, помимо того, что мое воображение оказалось поражено страшным вирусом какой-то глубокой и Неприступной тайны я, ко всему прочему, должен буду вступить во владение одиноким старым поместьем в горах, уже сейчас олицетворявшим самое гиблое и мрачное место на земле. Не менее трех раз мне казалось, что исход будущей встречи со стряпчим Роберта Хугнера уже предрешен. Я мысленно готовил себя к тому, чтобы скорее стать нищим, нежели решиться на абсурдную поездку в Стерлинг, но тут-то предо мной и вставал нежный образ молодой Мисс Дортон. Моя любовь к ней сейчас, вероятно, не стоила и ломаного гроша, если она вообще помнила обо мне. Сколько могло продлиться мое безумное заточение в собственном доме — месяц, другой, но ведь все же когда-нибудь я выйду на улицу и обязательно встречу там юную леди в обществе видного кавалера, не склонного, подобно мне, к самобичеванию, переживаниям и дурацким драмам. Возможно, они будут настолько увлечены друг другом, что даже не заметят моего присутствия, будто мимо них Проплывет всего лишь жалкая тень призрачного невидимки.

Мне достаточно было только на миг представить столь мрачную картину, как от прежней нерешительности и колебаний не осталось и следа. Только старый, доживавший свое затерянный среди суровых гор мрачный дом мог спасти от еще более страшного одиночества, мучившего Меня в многолюдном, шумном городе, где так и не нашлось места для моих искренних и чистых чувств. Та неизвестность, ждавшая меня впереди и внушавшая панический трепет, вдруг стала настолько спасительной и желанной, что поспешно покинув темный подвал, я тотчас дал распоряжение удивленному Габриелю готовить в дорогу необходимые вещи, а сам бросился в гостиную за посланием брата, о котором каким-то образом совершенно забыл.

Письмо, переданное стряпчим Астоном, было написано на дорогой плотной бумаге, где в правом углу красовался доселе незнакомый мне богатый символикой многокрасочный герб. Хотя текст письма не занимал и четверти листа; мне пришлось затратить на него немало времени. В каждом предложении, фразе и даже отдельном слове я без труда просматривал еще непонятный, скрытый смысл, составлявший воедино какую-то зловещую тайну. Послание из Стерлинга гласило:

Дорогой Руперт!

Я решился написать эти строки в те тяжелые минуты, когда обстоятельства Ее Величества Жизни заставляют меня глубоком прискорбии покидать родную Шотландию, очевидно, навсегда. Не в силах больше вынести тяжкого одиночества здесь, под Стерлингом, я чувствую, что вообще не могу пребывать среди людей, всех тех, кого когда-то я так боготворил и любил. Мой корабль уже снаряжен и шкипер ждет последних приказаний, но я не могу уйти в вечное скитание по морям, оставшись в долгу у Вашего отца, а значит и у Вас. Одно представление о том, что по моей обители может ступать чужая нога вызывает в душе холод и замораживает сердце. Именно поэтому я хочу, чтобы Вам принадлежало то, что и без того принадлежит.

Меня навязчиво преследует мысль, дорогой Руперт, что дни мои сочтены, но я лишен всякого сомнения и том, что они превратятся я сущий ад, если я буду лишен возможности обстоятельно с нами кое о чем поговорить.

Роберт Дж. Хугнер

Стерлинг. 30 июня 1894 г.

Около трех раз подряд прочитав письмо, я спрятал его в самый дальний уголок конторки и, сам не знаю как, оказался в погруженном во мрак коридоре, с трепетом застыв перед потускневшим от времени портретом своего дяди — тем единственным, что оставил он наследникам после своей загадочной кончины.

«Значит, брат отца чем-то был обязан нашей семье, — чуть ли не вслух размышлял я, поймав вдруг какой-то лукавый, почти зловещий взгляд смотревшего на меня с портрета старика. — В эхом, вероятно, и крылась главная причина того, что само существование этого человека было для меня полной загадкой. Но что же тогда могло происходить, если без конца доверявший мне отец никогда не решался даже приподнять занавес этой неприступной тайны?»

Каюсь, в эти нелегкие минуты светлый образ мисс Дорван переставал для меня существовать, и все мое воображение было окончательно перенесено в далекий Стерлинг неумеренно подталкивая к самым решительным, а может и безрассудным действиям.

Времени хватало действовать лишь по наспех разработанному плану, я в первую очередь подверг самому обстоятельному допросу своего старого слугу, пришедшего в наш дом еще тогда, когда я только появился на свет. Пригласив его в кабинет, и усадив, словно именитого гостя в глубокое кресло, я угостил Габриеля дорогим старым вином, однако очень скоро мне пришлось с немалым сожалением убедиться в том, что в вопросах биография брата моего отца старик разбирался отнюдь не лучше меня. Впрочем, не знаю почему, но в мою душу закрадывались некоторые сомнения и когда наш неудавшийся разговор подошел к концу, я попросил Габриеля продолжить подготовку к предстоящему отъезду и как бы случайно добавил:

— Что ж, Габриель, в высшей стадии прискорбно, что вы с таким упорством скрываете то, что может иметь для меня определенное значение в будущем. Уверяю вас, мне теперь остается надеяться, что делаете это вы только из самых лучших побуждений.

Столь нехитрая с моей стороны уловка, как ни странно, оказана на слугу сильное воздействие. Неожиданно остановившись возле самых дверей, Габриель как-то тревожно посмотрел в мою сторону, даже не пытаясь опустить глаз.

— Прошу прощения, сэр, но я не смею вводить вас в заблуждение всяческими необоснованными, домыслами и вздорными слухами, — таинственно проговорил он, тяжело вздохнув. — Видит Бог, если бы передо мной сейчас находился кто-либо другой, я бы не открыл и рта.

— Говорите же, Габриель, говорите, что у вас там еще, — со вспыхнувшей надеждой воскликнул я и, заметив колебания слуги, вновь я препроводил его в кресло.

— Мне известно, сэр, что у брата вашего отца сэра Джеймса Хугнера никогда не было жены и всю свою жизнь до самой кончины он провел в полнейшем одиночестве, отгородившись от любого постороннего присутствия грядой неприступных скал. Более того, могу вам сказать, сэр, что он не умер в том смысле, в котором принято среди нас это понимать. Ваш дядя навеки исчез, не выходя из собственного дома, словно, растворившись в воздухе тех дальних, недоступных мест. Его разыскивали, наверное, около полугода, но все эти поиски так ни к чему и не привели. И тогда, сэр, — Габриель посмотрел на меня так, что мне стало не по себе, — тогда и стали распространяться ужасные утверждения, что брат вашего отца… не человек!

— А кто же, черт возьми! — не выдержав, я налил себе полную рюмку, — ради всего святого, только не молчите, Габриель.

— Оборотень, — мрачно процедил слуга, отчего я тотчас протрезвел. — Я передал вам, сэр, то, что слышал от сэра Джона и смею очень надеяться, что мое признание. никому не принесет вреда, Я дал слово вашему отцу, сэр, что сохраню обет молчания, но и противиться вашей воле я бессилен.

— Ваша совесть чиста, Габриель, — дружески сказал я, делая несколько кругов, вокруг кресла, — однако не в этом сейчас дело. Скажите, мой друг, вы сами верите в то, о чем только что мне говорили? …

— Не знаю, сэр, лично я никогда не был в Стерлинге и, признаться честно, никогда не видел сэра Джеймса. Очевидно, это все что я могу вам ответить.

— Значит, вот, где нашел-свою кончину старый Джеймс Хугнер, — уже не слушая слугу, процедил я. — Да, ничего не скажешь, милое место, если люди исчезают там, словно растворяясь в атмосфере. Да и название какое: «Поющий Камень»! Вы не находите в этом ничего странного, Габриель?

— Теперь я вижу, что вынужден приоткрыть завесу еще одной тайны, — после некоторых размышлений, мрачно ответил старый слуга. — Все, а чем сейчас я вам скажу, было передано мне вашим отцом с тем условием, что только в самом крайнем случае его подозрения станут вашим достоянием, сэр. Теперь, я уверен, этот случай наступил.

Габриель вновь сделал паузу, от которой я невольно подскочил с кресла, настолько томительной и ужасной показалась мне эта короткая минута молчания.

— До конца своих дней, сэр, ваш отец пребывал в глубокой убежденности относительно настоящего благородства Сэра Роберта Хугнера, о чем в разговорах со мной он упоминал почти постоянно. Не изменил он и своего отношения к вашему брату, когда ему стало известно о тяжелой болезни сэра Роберта, ужасной неизлечимой болезни души, приобретенной за весьма недолгий срок в стенах «Поющего Камня».

— Не хотите ли вы сказать, Габриель, что Роберт Хугнер был душевнобольным, — пробормотал я, и волосы поднялись дыбом на моей голове, настолько соответствовало все это полученному, мной письму.

— Я передал вам, сэр, лишь только то, что должен был передать. Клянусь, я ничего не утаил и ничего не придумал, — не без волнения тихо продолжал слуга, — и теперь, я еще раз очень хотел бы надеяться, что это никому не принесет никакого вреда.

Можно только представить, какой ужасный шквал вопросов готов был обрушиться на голову несчастного доброго Габриеля, однако внезапно охватившее меня странное оцепенение буквально сковало мой язык. Закончив на этом нашу встречу, я еще раз заверил слугу в том, что данное мной обещание относительно молчания с сего момента становится делом моей чести, я поспешно отослал его вниз, а сам путем, поистине, адских усилий усадил себя за письменный стол, где в течении четверти часа просидел без единого движения, не в силах пошевелить даже рукой. Только, когда в кабинете прогремел бой стенных часов, я несколько пришел в себя, впав, между тем, в состояние еще более острого страха перед безудержно уходящим временем. Словно в ожидании своего последнего дня, я принялся приводить в порядок личные бумаги, опасаясь уже не столько коварной мысли о смерти, сколько неумолимого бега стрелок часов, все приближавших меня к той роковой минуте, когда распахнется дверь гостиной и я увижу стряпчего из Стерлинга. Занимаясь счетами, письмами и дневниками, я, казалось, полностью ушел в работу, даже не заметив, как за окнами стало темнеть. Только внезапно нахлынувшая головная боль позволила мне сделать первый перерыв и я устало откинулся на высокую спинку кресла. Закурив очередную сигару, я печально взглянул на аккуратно сложенные бумаги, мрачно обвел глазами свою комнату так, будто вижу ее в последний раз, и тут же, подобно безумцу, вновь схватив перо, принялся за составление прощального письма мисс Дортон, появившейся в моем воображении с внезапностью всесокрушающего громового раската.

О, Боже, разве под силу мне было управлять своими мыслями в те ужасные минуты, когда зловещие признания старого слуги до сих пор изводили мой слух, отзываясь в голове десятикратным громовым эхом. Поистине, все было настолько дико, чудовищно и невероятно, что в определенные минуты самых острых переживаний я начисто отказывался верить самому себе. Мой отец, всегда слывший высокообразованным и современным человеком, и вдруг какой-то оборотень, отдававший явным невежеством и абсурдом! Разумеется, здесь вполне можно было допустить некий скрытый смысл, однако тогда это еще больше подтверждало существование какой-то глубокой семейной тайны, которая, подогревая повышенную подозрительность и нервозность, и лишала всякой надежды на дальнейшее безмятежное существование. Почти тридцать лет прожил я на свете в полном благополучии, будучи уверен, что еще с успехом прожил бы еще столько, и вот сейчас, после всего случившегося, я уже почти смирился с мыслью о наступлении того рокового дня, когда на прямой линии моей жизни внезапно появилась бездонная пропасть. Хоть и с трудом, я все же мог кое-как представить рассказ об оборотне ничем иным, как порождением лишенных оснований древних слухов и легенд, однако существовала и другая сторона моего незавидного положения, которая и уничтожала любую мысль о покое. Что могло понадобиться от меня, Руперта Хугнера, таинственному безумцу, скрывавшемуся от людского взора среди седых, покрытых туманом скал?

Как ни сильны были мои чувства к юной гордой леди, от идеи составления письма пришлось окончательно отказаться уже сейчас Бесповоротно запутавшись в самых противоречивых догадках, всеми мыслями а еще больше приблизился к безраздельному господству в старом таинственном поместье, подталкивая меня к намерениям и поступкам, до сего времени мне неизвестным.

Около десяти вечера, терзаемый туманными помыслами, я наконец покинул насквозь прокуренный кабинет и отказавшись от ужина, к величайшему удивлению слуги отправился на прогулку по вечернему городу.

Мне достаточно было свернуть за угол и миновать несколько узких переулков, чтобы понять, насколько сильно визит стряпчего Астона и доверительный разговор с собственным слугой сказался на моем настроении. Если раньше, предаваясь романтическим размышлениям, я всегда для прогулок выбирал только безлюдные, погруженные в молчание, и лишенные привычной суеты переулки, то теперь пребывание здесь, да еще под покровом ночи, становилось чем-то невыносимым. Полнейшая зловещая тишина, нависшие над мостовой темные дома с одинокими освещенными окнами и мрачный свет редких уличных фонарей создавали перед моими глазами гнетущую картину, достаточную для того, чтобы я почувствовал дрожь. Стоило только появиться на дороге запоздавшему прохожему, как я с невероятным биением сердца тотчас укрывался в ближайшем темном углу, обретая спокойствие лишь тогда, когда переставали быть слышны шаги и фигура исчезала. Моя грудь готова была разорваться, когда где-нибудь скрипели ставни или мяукала кошка, в голосе которой я всякий раз улавливал нечто похожее на приглушенный человеческий крик. Теперь я был уверен: ужасное дыхание далекого поместья каким-то немыслимым образом проникало даже в эти знакомые места. Страх перед мраком и гнетущей тишиной все сильнее подтачивал мое сознание и вскоре я чуть ли не бегом бросился в сторону шумного порта, где ноги сами меня привели в прокуренный зал дешевой таверны.

Мне трудно представить, как выглядел я, представитель знатного дворянского рода, среди пестрой толпы беснующихся от винных паров матросов, однако даже сама мысль о возвращении на пустынные улицы отбрасывала любые намерения покинуть эту вотчину хаоса и шума. Очень скоро я познакомился с молодыми капитаном из Амстердама и с величайшим азартом предался коварному пороку почитания Бахуса, с чем, казалось, бесповоротно растился еще два года назад. Как и следовало ожидать, крепчайший эль через некоторое время оказал самое благотворное воздействие на мое израненное воображение, позволившее сиять немыслимое напряжение и обрести иллюзорное состояние полного благополучия. Жуткий туман таинственности постепенно стал рассеиваться над «Поющим Камнем», и после очередной кружки эля я впервые рассмотрел в неожиданном подарке судьбы нечто забавное и привлекательное, одновременно почувствовав непреодолимое желание поведать свою историю голландскому капитану, разумеется, умолчав о самых деликатных местах. И тут, я с ужасом увидел, какие разительные перемены произошли с моим случайным собеседником, когда я закончил свой рассказ. В одно мгновение опорожнив кружку, голландец закурил трубку и произнес самым мрачным голосом:

— Мой корабль несколько раз садился на мель, сэр, и лишь чудом избегал пасти неподвластных воображению волн. Мне доводилось слышать ужасный стон океана и до сего момента я был уверен, что ни одному из смертных не доведется столкнуться с тем, через что прошел я. Теперь же от было уверенности не осталось и следа, так как у меня, подобно вам, никогда не будет возможности посетить резиденцию самого дьявола.

Мне трудно передать, чем оказалась охвачена моя душа после слов молодого капитана. Безумный ураган ужаса, рожденный в далеком Стерлинге, вновь обрел свою адскую мощь и неистово ворвался в шумную таверну. Я уже не слышал ни каскада голосов, ни звона посуды, перестав видеть. своего спутника и все, что меня окружало. Перед глазами с невероятной быстротой проносились какие-то пятна, на мгновения превращаясь в размытые очертания мрачного замка, вид которого мое воображение всякий раз рисовало окутанной дымкой зеленоватого тумана.

Насколько мне помнится, я больше не стал себя отягощать дальнейшим пребыванием в грязной таверне, справедливо решив, что легкомысленное увлечение элем только приблизит момент моего безумия. Быстро найдя кэб, я еще некоторое время бесцельно колесил по набережным Темзы, безуспешно избавляясь от тяжелого хмеля и не переставая удивляться тому, как мог я поддаться тлетворному влиянию Бахуса, чуть было не доведшего меня до настоящего сумасшествия. Рассудок вновь одержал неоспоримый верх над моими чувствами и выходя из кэба возле своего дома, я уже в сердцах отчитывал себя за непозволительное, столь неподобающее моему положению проявление жалкой мнительности.

Как я и приказывал перед прогулкой, Габриель, зная о моем позднем возвращении, уже давно спал, но меня охватила ярость, когда вопреки указаниям по всему дому был погашен свет. С немалым трудом проникнув в холл и в полной темноте нащупав тумбу, где всегда стоял подсвечник, я быстро убедился в его отсутствии, что выглядело не менее странным, чем погруженный во тьму дом. Не став все же звать Габриеля, я принялся отчаянно чиркать спичками, пока наконец не обнаружил подсвечник в самом дальнем углу холла на зеркальном трюмо. Что-то невероятно тревожное на мгновение пронеслось у меня в душе, однако когда тусклый свет от толстой свечи озарил холл, и я увидел, что здесь ничего не указывало на беспорядок, я окончательно отказался от намерения будить Габриеля и сняв плащ, бесшумно двинулся к лестнице, неся перед собой тяжелый бронзовый канделябр.

Как ни сильно во мне было желание поскорее добраться к постели, что, разумеется, являлось прямым следствием посещения таверны и утренних переживаний, я, вопреки собственной воле, направился в биллиардную, куда вела дубовая лестница, над которой красовался каскад фамильных портретов. К ликам давно ушедших предков я привык, казалось, настолько, что со временем просто перестал обращать на них всякое внимание, однако сейчас, в полутемном помещении я почему-то по целой минуте задерживался возле каждого из них так, словно, никогда не видел семейных полотен. По мере продвижения по дубовым ступенькам перед моим взором промелькнул закованный в рыцарские доспехи бесстрашный Роджер Хугнер; затем я остановился у облаченного в судейскую мантию сурового Артура Хугнера и, разумеется, дольше обычного простоял в полном восхищении перед внеземной красотой леди Френсис. Дальше последовал невероятно выразительный портрет генерала сэра Джорджа Хугнера и наконец на предпоследней ступеньке я замер перед портретом таинственного дяди. Как и утром, на меня смотрела пара злых узких глаз, чем-то напоминающих глаза пресмыкающегося. По телу вновь пробежал неприятный холодок и я уже собрался уходить, как тут с ужасом убедился, что не в силах сделать ни единого движения. Что называется, я врос в землю и только моя правая рука, как по воле гипнотизера, медленно приближала подсвечник к холсту портрета. На какое-то мгновение я опустил взгляд под ноги и когда поднял его, то перестал чувствовать самого себя. Глаза старика расширились с невероятной быстротой, грозя вот-вот вырваться из орбит. По мере того, как желтовато-зеленые белки наполнялись алой кровью, крючковатый нос, увеличиваясь, опускался вниз и вскоре достиг прорези рта, губы которого, почернев, оголили острие зловещего клыка. В эти жуткие, умопомрачительные минуты маленькое пламя свечи бесновалось как полоумное, делая из чудовища настоящее исчадие ада и обрекая его в плоть, а меня в дух. Мне казалось, что я перестал жить, настолько неописуемый кошмар сразил вслед за этим мои застывшие глаза. Как-то совершенно незаметно и без того леденящее душу лицо старика неожиданно стало покрываться светло-коричневыми пятнами, тотчас приобретающими грязно-зеленый, болотистый цвет. Почти сразу в местах появления отпечатков смерти образовывались глубокие шрамы, изуродовавшие до такой степени дьявольское лицо, что от лика Джеймса Хугнера не оставалось уже ничего, кроме пары ужасных глаз, чьи зрачки все заметнее сливались с безжизненными зелеными белками, превращаясь в омерзительные пузыри. Последнее, что навеки запечатлелось в моей памяти был ужасный полуоткрытый рот с двумя парами звериных клыков, между которыми виднелся редкий ряд частично сгнивших покореженных зубов.

Невероятное зловоние, хлынувшее с портрета в мою сторону, в один миг погасило пламя свечи, погрузив меня в когтистые лапы колючей темноты. Исчадие ада исчезло, хотя в воображении его вид приобрел еще более ужасные и отталкивающие черты. Слетев с лестницы так, будто перешагнул только одну ступеньку, я с воплем бросился навстречу темноте, уже окончательно расставшись с надеждой, что когда-нибудь наступит завтра и я увижу солнечный свет.

На следующий день я очнулся в своей постели от того, что кто-то настойчиво теребил кисть моей руки. Еще не понимая, где нахожусь и силясь вспомнить вчерашний день, казавшийся чем-то далеким и туманным, я с невероятным трудом поднял тяжелые веки, увидев рядом с собой верного Габриеля и доктора Гэлбрейта, который и разбудил меня прикосновением руки.

— Вот мы и проснулись, — тепло проговорил он, довольно потирая руки. — Я думаю, мистер Хугнер, теперь вы не станете отказываться от чашечки кофе и заодно полностью согласитесь со мной, что чрезмерное увлечение спиртным на фоне общей слабости организма весьма отрицательно влияет на мозг, иной раз подвергая его что называется ужасным потрясениям.

Ничего не ответив, я устало обвел глазами комнату и заметив, что на часах был полдень, с какой-то надеждой вопросительно посмотрел на слугу.

— Все ваши распоряжения, сэр, я выполнил еще вчера, — с готовностью ответил Габриель. — Смею напомнить, сэр, что через четыре часа вас посетит стряпчий сэра Роберта Хугнера.

Действуя из самых лучших побуждений, Габриель, как мне тогда показалось, решил до конца вогнать меня в могилу проклятым Стерлингом. Одно упоминание стряпчего вернуло меня к вчерашним ужасам, отчего грудь вновь стала надрываться от беспокойного биения сердца. Мне захотелось закрыть глаза и притвориться мертвым, лишь бы не слышать ничего вокруг, однако тут вмешался доктор, лилейный голос которого не только обратил меня к разуму, но и серьезно посеял недоверие в реальности всех вчерашних приключений.

— Я не ошибусь, сэр, если скажу, что причина вашего неважного самочувствия заключается в обилие самых невероятных и кошмарных сновидений, особый всплеск которых вы ощутили сегодняшней ночью. Не так ли?

— Все именно так, как вы говорите, доктор, — ответил я, сам не веря своим словам.

— Если вы хотите знать, милейший, мое мнение как друга и врача, то я целиком и полностью поддерживаю ваше намерение в самом скорейшем времени отправиться в ваши новые владения. Смена обстановки, как нельзя лучше, разгонит весь поток неприятных мыслей и, вспомните меня, вы никогда больше не испытаете таких ужасных ночей по той простой причине, что отпадет всякая необходимость поправлять настроение при помощи спиртного.

Рекомендация доктора Гэлбрейта действительно в довольно быстрые сроки позволили мне покинуть постель. Выпив приготовленный Габриелем кофе, я почувствовал себя намного лучше и уединился в биллиардную, где без труда убедил себя в правоте названной доктором причины столь кошмарной ночи. Для еще большей убедительности, набравшись смелости, и несколько раз прошелся под портретом Джеймса Хугнера, так и не найдя на нем ни единого заметного следа каких-нибудь изменений. Светлый солнечный день в свою очередь также поднял настроение, и все же на моей душе было тревожно. Уже почти согласившись с намерением своего брата, я больше всего желал перенести визит в Стерлинг на ближайшие времена и теперь полностью уверен, что только невероятная слабость и разбитость после ужасов ночи лишили меня всякого сопротивления судьбе. Еще раз вспомнив величие и знатность своего рода, представив милое обличив дорогой мисс Дортон, я тотчас принял решение отправиться к месту нового владения уже через несколько часов.

Как и следовало ожидать, Астон отличался особой пунктуальностью и появился в гостиной в тот самый момент, когда часы на стене пробили четыре. Мое решение, как я заметил, совершенно не повлияло на его настроение, никак не избавив старика от угрюмости и суеты. Теперь я уже не могу вспомнить подробно те последние часы, проведенные в стенах родного дома. В невероятной суматохе, переплетенной с ожиданием загадочной неизвестности, я умудрился начисто забыть дать Габриелю добрую половину необходимых указаний и, полностью переключив внимание на стряпчего Астона, покинул дом так, будто с этого момента он вообще переставал для меня существовать. Поистине, я жил только скорейшим разговором с посланцем «Поющего Камня», уже сейчас продумывая в голове очередность наиболее интересовавших меня вопросов.

Как пылал я надеждой, и как быстро угасло ее пламя! За всю долгую дорогу в купе первого класса Астон оказался совершенно глухим к моему безмерному любопытству, постоянно копошась в своем пухлом саквояже и не обращая на себя никакого внимания. Из рассудительного и серьезного человека он за какие-то часы превратился в моих глазах настоящее чудовище, способное на самую неожиданную и коварную выходку. Признаюсь, в эти минуты страшной растерянности я. как никогда близко, ощутил зловещее дыхание еще далекого и незнакомого Стерлинга, исходящее даже от старомодной одежды тамошнего стряпчего. Поняв бессмысленность и унизительность всех попыток завести разговор, я демонстративно отвернулся к окошку и с самым унылым видом уставился вдаль, туда, где на фоне слегка голубоватого неба таинственно проступали силуэты легендарных, покрытых странной дымкой сизого тумана величественных горных массивов.

Только за несколько десятков миль до конечного пункта нашей поездки Астон соизволил обратиться ко мне, наконец отложив свой проклятый саквояж.

— На станции, сэр, вас будет ждать экипаж, так что через каких-нибудь два часа вы сможете пожать руку сэру Роберту.

— Прекрасно и восхитительно сделать это глубокой ночью, — зло процедил я, что, впрочем, прошло мимо стряпчего.

Должен отметить, что именно тут они превратился на глазах в совсем иного человека. Старик весьма пространно принялся знакомить меня с прекрасными видами здешних мест, хотя подступавшая тревожная озабоченность сделала для меня все это излишним, с каким-то ужасом, грустью и тоской смотрел я на неказистые станционные постройки, за которыми кроме нескольких нарядных домишек было только небо, пустыри и вездесущие скалы. К моему счастью солнце еще не ушло за горизонт и здесь действительно по-своему было мило и тихо, но я никак не мог отделаться от представления унылой дождливой погоды, когда эти места, вероятно, на всем, своем бескрайнем протяжении превращались в безжизненные, гиблые пустыни я мрачными пейзажами потустороннего мира.

На смену более чем утомительной поездке в поезде пришло не менее неприятное путешествие в открытом экипаже, скрип которого на протяжении всего пути поразительно сливался в наводящую тоску грустную мелодию, уже сейчас ставшую для меня своеобразным гимном здешних безжизненных мест. От необычайной тряски на постоянных ямах и бугорках у меня до того разболелась голова, что я даже толком не заметил, как последние постройки остались позади и мы оказались в центре необычайного ландшафта, в один миг сразившего меня своей природной дикостью и великолепием. По обе стороны бегущей по небольшой возвышенности пыльной дороги раскинулись безбрежные холмистые пустоши, где единственными хозяевами были лишь одинокие стройные деревья, чьи кроны заботливо укрывали выросшие на фоне неба темно-фиолетовые громады скал. Кое-где таинственно поблескивали зеркала маленьких водоемов, наводивших здесь редкий и необычайный для горожанина запах свежести. Иногда на пути попадались скромные следы деятельности местных жителей, но и они, представленные в виде одиноких скирд и видневшихся вдалеке пасек, только дополняли здешние картины еще большим колоритом и глубиной.

Когда солнце уже почти ушло за впечатляющие очертания безмолвных седых гор, но правую сторону дороги неожиданно замаячила какая-то древняя каменная изгородь, то разрушенная до самого основания, то поросшая редкими кустами и травой, то такая высокая, что прятала за собой даже отдельные холмы. Сколько мы ни ехали, этому странному сооружению, казалось, не было конца, что просто не могло удержать меня от любопытства.

— Все, что вы видите, сэр, относится к временам римского владычества, — гордо ответил стряпчий, смешно обводя окрестности своей рукой, — и вообще, смею вас заверить, здесь имеется бесконечное множество того, что никогда не станет доступным жителю шумных и суетливых городов. Еще немного терпения, сэр, и перед вашим взором предстанет легендарный поющий камень, близость которого и определила название старого Поместья. Клянусь, подобное чудо вы не сыщете больше нигде на свете.

Не знаю почему, но я настолько был поглощен древними развалинами, что совершенно пропустил упоминание о камне мимо ушей, даже не удосужившись предположить, что он мог из себя представлять. Высота каменной кладки, между тем, вскоре достигла наивысшей точки, закрыв окончательно собой весь вид. Невольно создавалось впечатление, что конца ей не будет никогда, но тут-то я и понял всю поспешность столь неутешительного вывода. Как-то резко и неожиданно, словно по воле небес, стена растворилась на фоне наступавших густых сумерек и перед моими глазами выросли тяжелые очертания дома Роберта Хугнера.

Признаюсь, где-то в глубине души я с трепетом надеялся встретить среди каменистых пустошей и высоких скал наиболее вписывающийся в этот ландшафт громоздкий средневековый замок, однако то, что я увидел в действительности, просто не могло не бросить меня в смятение и дрожь.

Дом моего двоюродного брата был страшным вытянутым сооружением, поражавшим убожеством форм, бросавшейся в глаза внешней неухоженностью и каким-то особенно зловещим дыханием необычайно древней кладки. Несмотря на довольно значительные размеры он, казалось, самым непостижимым образом намертво врос в землю, причем так, что некоторые окна первого этажа высились над поверхностно всего на каких-нибудь несколько футов. Две невысокие башенки самого затрапезного вида — настоящая вотчина зловещих привидений, узкие окна, более всего походившие на бойницы и наконец покосившиеся от времени тяжелые стены внешне делали это строение запущенным и пустынным, воем своим видом внушавшем тревогу даже случайному созерцателю.

Ужас, и необычайная тоска настолько эти минуты сковали мою волю, что я брел за стряпчим, словно приговоренный к смерти, уже сейчас не понимая, как мог я так бездумно променять покой в своем уютном городском доме на настоящую пытку пребывания в этом чудовищном логове. Если само сооружение внушало просто омерзение, то первое знакомство с его обитателями явилось для меня настоящим верхом отчаяния. Слуга моего брата мне сразу стал до того неприятен, что я делал все возможное, лишь бы не поднимать на него глаза. Это был ужасно древний старик с бесповоротно сморщенным изможденным лицом и длинными космами волос какого-то неестественного зеленовато-голубого цвета. Он передвигался маленькими детскими шажками, но и это давалось ему с таким трудом, что, казалось, он вот-вот скалится с ног. Поначалу я даже думал, что он немой, однако при встрече с хозяином он впервые подал свой голос, более всего похожий на отвратительный металлический лязг.

Что касалось самого Роберта Хугнера, то несмотря на относительную молодость лет, он выглядел ничем не лучше старого Джонатана, еще более походя на отжившего свой век призрака из какой-нибудь забытой легенды. Все его движения были на редкость скованы и угловаты, а лицо заметно отдавало неприятной зеленоватой желтизной, словно у страдающего тяжелой неизлечимой болезнью. Еще более странным фактом для меня стало то, что даже при самом пристальном наблюдении я не нашел в сэре Роберте ни единой черты, схожей с тем зловещим портретом его отца, который поверг меня вчерашней ночью столь нечеловеческому испытанию. Разумеется, я вполне мог допустить, что что-то неизгладимо изменило его внешность, однако после всего пережитого, в моем воображении брали верх самые зловещие мысли, окончательно разбивая остатки всякого спокойствия.

Если в полном смысле страшное, отталкивающее выражение лица и шатавшуюся походку сэра Роберта я еще мог как-то понять, то характер хозяина ужасного дома в первые часы моего пребывания здесь казался сущей дьявольщиной. Откровенно скажу, ужин в честь моего приезда был устроен с королевской щедростью, однако имело ли это для меня какое-либо значение, если за все время продолжительной трапезы Роберт Хугнер обмолвился со мной всего лишь несколькими общими фразами, упорно продолжая хранить тяжелое молчание. Судя по тому, с каким отупением и безразличием он смотрел в свою тарелку, я понял, что мое присутствие интересовало его меньше всего. Вновь и вновь мне пришлось вспоминать мой искренний разговор за день до отъезда с верным Габриелем, уже совершенно не противясь утверждению того, насколько серьезно и неблагополучно душевное состояние моего брата.

Мне трудно передать, сколь тягостные и неприятные чувства овладели мной под этими тяжелыми сводчатыми потолками, чем-то поразительно напоминавшими старый заброшенный склеп. Проклиная все на свете, я несколько раз пытался обратиться к сипевшему рядом стряпчему Астону, надеясь завести хоть какой-нибудь разговор, но тут же я с ужасом убеждался, что эта сводящая с ума обстановка окончательно подрывала мою волю. Как ни сильно было мое негодование и безудержное любопытство, гробовое молчание нарушить я так и не смог. Да и вряд ли кому здесь это вообще было дано, кроме старинных часов, как мне показалось, подававшим на все необъятную округу единственные признаки жизни.

Только глубокой ночью мы все втроем поднялись в комнату хозяина, расположенную в самом дальнем крыле мрачного строения. Множество старинных гобеленов и различных дорогих украшений внешне прямо подтверждало то, что Роберт Хугнер был отнюдь не беден и владение подобным поместьем составляло удел далеко не каждого. Внутренне я торжествовал, и все же одна только мысль о том, что я останусь наедине с причудливыми статуэтками и узкими галереями, куда никогда не проникало солнце и все пропиталось плесенью и копотью свечей, решительно и беспощадно шло наперекор собственному искушению. Что ожидало меня здесь дальше, если всего за несколько застольных часов мне пришлось пережить больше тягостных минут, чем за все время тернистых и сложных отношений с мисс Дортон? Я вновь вспомнил это милейшее создание и тут что-то горячо обожгло мое сердце. Нет, думать, а тем более видеть гордую молодую леди было для меня превыше всяких сил. Только здесь, отрезанный от всего мира толстыми стенами ужасного дома, где тяжесть и полумрак неумолимо гасили всякие чувства, я смогу наконец обрести долгожданный затворнический покой! Именно эти внезапные размышления, очевидно, и вызвали во мне слабое подобие решительности, с которой я медленно переступил порог комнаты Роберта Хугнера, где господствовал еще более свирепый полумрак.

— Мне крайне неловко, дорогой Руперт, — вдруг поразительно быстро заговорил мой брат, — что после столь утомительной дороги я до сих пор лишаю вас сна. Однако, учитывая, что в самое ближайшее время я должен буду проститься с этими местами, а вы вступите в абсолютное единоличное владение «Поющим камнем», то вы, надеюсь, поймете почему для нашей встречи я выбрал столь неподходящее время.

— Смею вас заверить, я нисколько не устал, — осторожно ответил я, задумываясь над каждым словом, — более того, я готов принести в жертву всю ночь.

— Всю ночь? В этом вряд ли есть необходимость, — вновь устало пробормотал Хугнер. — Будем ценить время и поэтому хочу сразу спросить у вас прямо: что вам известно о моем отце?

Я никак не ждал этого вопроса с самого начала и, признаюсь, немало растерялся.

— К огромному сожалению, уважаемый Роберт, моя осведомленность в этом оставляет желать лучшего. Мне неизвестно решительно ничего кроме того прискорбного факта, что наши отцы не особенно любили друг друга. Совсем недавно я просматривал старые бумаги, во избавиться в полной мере от этого белого пятна нашей фамильной истории так и не смог.

— Верно, они не любили друг друга, — Роберт Хугнер вдруг резко отвернулся, — и причиной, уверяю вас, был только мой отец с его в высшей мере странными привычками. Он вступил во владение этим полным печали поместьем, когда я еще был младенцем, и ни одна живая душа не знает, почему он выбран именно эту глушь, где жизнь приобретает какие-то застывшие, неподвижные формы. Иногда мне кажется, что здесь останавливаются даже заведенные часы.

Роберт вдруг закурил сигару и продолжал уже более взволнованным голосом.