Помоги проекту - поделись книгой:
Так что в конце месяца получу сравнительные деньги. Вот на них перепечатаю свой том стихотворный с 65 по 70 год. И пришлю весь том. Это все-таки чуть получше, чем предыдущее.
В «Авроре» моя повесть усердно читается вся и всеми, пока — нормально.
Был юбилей Блока. Выступал Евтушенко, полысел, в алых носках, читал «За городом вырос пустынный квартал» Блока. Строки «Ты будешь доволен собой и женой, своей конституцией куцей» читал, обращаясь к президиуму. Президиум снисходительно улыбался. Этот штатный революционер всем поднадоел.
Ничего (почти ничего) не предпринимаю для своего «самоутвержденья». Пусть уж лучше «под лежачий камень вода не течет», чем плыть бревном по течению.
Встретил Бродского, он в прострации. Встретил Горбовского, он пишет пьесу для детей и мечтает о прозе. Встретил Кушнера, он переводит. Время золотое — за всех стихи пишет Евтушенко.
Приглашают в Польшу на два месяца, по частной визе, но говорят, что по новым законам так быстро (после Парижа) нельзя. Не — льзя.
Современность слишком современная. Опять эмигрирую, на сей раз — в древнегреческие мифы. Так-то вот живем и хлеб жуем.
Как только получу деньги, приеду в Москву просто так, без командировок и обязательств.
А самое главное — БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ!
Большой поклон Василию Абгаровичу! Обнимаю Вас!
Ваш —
54
Дорогая Лиля Юрьевна!
Спасибо Вам за письмо.
Не пишу я совсем не потому, что хоть на один день забываю о Вас, — только потому, что нечего, нечего, нечего.
Были у нас Пушкинские дни. «Литгазета» поручила мне написать о сем событии в лирическом, как они умеют выражаться, плане. Написал. Слава богу, хоть не в стихах. Не написал только главного: когда я вышел из дома, чтобы отправляться на Дни, около дома, на Пискаревском проспекте, у какого-то завода, на газоне четыре девушки в белых халатах рвали одуванчики. «Что вы делаете? — спросил я. — Уж не венки ли собираетесь плести?» (Офелии, тоже мне!)
«Нет, — сказали они, — приказало начальство сорвать все одуванчики». — «Зачем, — удивился я, — кому они помешали вдруг?» — «От одуванчиков — пух, — сказали девушки, — а пух засоряет атмосферу».
Через неделю начнут цвести тополя. Пуху будет в миллион раз больше. Что же, четыре мильона девушек в белых халатах выйдут вырывать тополя! Красота! Да здравствует атмосфера!
Вот Вам и Пушкинские дни, на которых читает свои стихи неизбежный «друг степей калмык» — Д. Кугультинов[172], против которого я ничего не имею, даже уважаю, но, будучи калмыком, не стал бы выступать в этой роли.
Вот, собственно, единственное событие, нарушившее весь мой обывательский образ жизни. Пишу что-то неинтересное, привычка графомании.
В «Совписе» утвердили мою книжонку стихов, где про Париж и про Элладу.[173] Есть там десяток неплохих, но это опять не книжка — все равно что отрубить пальцы и показывать их людям, уверяя — вот эти пальцы принадлежат Иванову. А где ИВАНОВ?
Записался на осень в Италию: писательско-туристическая группа. Поеду ли — бог весть! Да и не очень пылаю желаньем. Лучше бы в лес, по грибы, но это лето такое безнадежное, не знаю, сумею ли вообще выбраться из города?
Будьте здоровы! Наверное, в Переделкине сирень! В Царском Селе — дивная! Обнимаем Вас, Василия Абгаровича!
Ваш —
П. С. Марину таки выгнали с работы. Она хочет обжаловать в Москву. Но кому? Как?
55
Дорогая Лиля Юрьевна!
Приехал Кулаков из Москвы и сказал, что Вы больны. Серьезно ли? В Москве ли, в Переделкине?
Приезжал Гильвик[174], он дружил с Арагоном и Эльзой Юрьевной (в какой мере — не знаю) и сказал, что Арагон в больнице. Как все грустно, тем более в наше время (тем более!). Гильвика Вы, наверное, помните, он несколько раз встречался с Вами в Париже, это, по слухам, один из ведущих французских поэтов, коммунист.
Этот год у меня был самый бесплодный из всех моих 35 лет. Не по количеству написанного(написано мно-о-го халтуры), по несамостоятельности, постоянной болезненности и резкой неврастении. Нужно взять себя в руки. Все сволочь — деньги, которые откуда-то нужно добывать (первая нота «до», потом — «бывать»).
Перечитываю сейчас записные книжки Блока. Бедный! Это я не про жалость, а про его бесконечность. Какой милый канцелярский мальчик (а в 40 лет!) и какая
Холодно у нас. Звонил Варшавским, чтобы узнать, что с Вами, но их совсем нет дома. И вообще совсем ничего нет.
Книжку мою (стихи) утвердили на 72-й, в начало года, но ни радости т<ак> н<азываемой> творческой, ни тем более денег она мне не сочинит, — все старое, все съедено.
На лето было несколько заманчивых (казалось бы!) предложений: поехать на два месяца на Памир с альпинистами, поехать на Камчатку с вулканологами, но что я с ними буду делать? Петь песни про туризм? Отвык от коллективизма. Ну их всех. Кончится, скорее всего, тем, что буду сидеть один, как сова, в Петербурге и сочинять какие-нибудь миражи про белые ночи. Не знаю.
Будьте ЗДОРОВЫ! Это ОЧЕНЬ важно для всех, кто Вас любит!
Обнимаю Вас и Василия Абгаровича!
Ваш
Какое сегодня число, не у кого спросить, кажется 24<-е>.
56
Милый, дорогой Виктор Александрович,
была больна, пролежала две недели. Сейчас гуляем понемногу. Болело (вернее — побаливало) сердце, перебои, слабость… Надеюсь 8-го поехать в город, вымыть голову.
Гильвик был в Москве, не дозвонился нам, прислал письмо. Это старый приятель и считается хорошим поэтом. Переводил для Антологии.
Варшавские в Комарове.
Сердечный припадок Арагона длился двадцать часов, пульс — 260. В больнице был 4 дня, а сейчас уехал с шофером на 2 месяца — отдохнуть и писать. Никому не оставил адреса, но почта будет следовать за ним.
Где Марина? Что с ее работой?
Третий день дождь. Гулять трудно — слякоть непролазная.
Вася пишет понемногу. Чтоб не заходили «на огонек», без звонка из Дома творчества, повесили записку: «Жаждем одиночества до 6 часов!» Не на всех действует.
Грустно? Конечно, грустно. Если б я могла «сочинять какие-нибудь миражи про белые ночи»! О, если бы…
Пишите мне, родной мой.
Обнимаю
57
Дорогая Лиля Юрьевна!
Не сумел ни зайти, ни позвонить, потому что (уже говорил по телефону) в Москве был всего несколько часов. Нечего все-таки в Москве делать! И никого в этом городе у меня нет, кроме Вас. И что толку было звонить перед отходом поезда!
Маршрут наш был: Рим (2 часа) — Венеция — Флоренция — Ассизи — Рим (1,5 дня). Оказывается, сейчас ездит тьма туристов советских. Во всех городах на всех углах — родная речь. Чего они меня мучали перед отъездом — уму непостижимо! Ну уехал, ну приехал. Здравствуйте! Почему придают такое значенье этим пустым и никчемным отлучкам — не знаю.
Пустым и никчемным, ибо: все как в кино, сплошные музеи, автобусы, самолеты, соборы, завтраки, обеды, ужины, двойные номера — и т. д. Прелестно! Больше таким путем не поеду. Ничего не помню. Был болен.
Дивная Венеция! Особенно ночная, со светящимися шариками, с блеклым светом каналов и — о чудо! — с песнями по ночам. Уходят спать рано, тюрьма там красная и высо-о-окая, на всех стенах — вива Сталин! — еврейские звезды, листовки Мао, но все это — так, примелькалось, утром двое бронзовых сторожей времен республики бьют алебардами в бронзовый колокол, бенгальский рассвет и гондольеры, седые могучие ребята все — и поют, черт бы их побрал, играют на лирах, выражаясь фигурально, то есть выманивают у туристов лиры. И даже луна в Венеции — есть. Нищих очень много, и все в замше и с девушками.
Флоренция нас запутала. С удовольствием постоял на месте, где был сожжен Савонарола, хороший там люк.[176] Ассизи: мы как раз попали на праздник Франциска Ассизского, сидели полночи у замка Барбароссы и слушали колокола. Рим — тоже бегом, Ватикан был закрыт, а форум захватили американцы с фото-, кино- и прочими аппаратами. Но все — хорошо. Кроме таможни, где та-а-акая серьезность и ответственность, как будто мы по крайней мере ездили заключать пакты с Антарктидой.
Вот и все. Семь дней. Все остальные дни — впереди. Худо дела-то у меня. Бесперспективность. Нет мне квадратного метра в этом городе, — чертов круг. Еще раз поздравляю Вас с днем рожденья! БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ! Большой поклон Василию Абгаровичу! Обнимаю Вас!
Ваш —
58
Дорогой, милый Виктор Александрович,
письма Ваши прелестные, но душераздирающие… Что же будет?!
Был у нас Кулаков, подарил «Орфея» и еще две красивые гуаши. Дадим окантовку и повесим, на радость всем.
Помните Арсения из «Кругозора»? Он ведает сейчас художественно-литературным отделом газеты «Сов<етская> Россия», а из «Комс<омольской> правды» ушел. Хочет печатать Вас и о Вас. Он — умный и очень хороший, честный человек. Подарил мне ленинградский «День поэзии. 1971».[177] Стихи Ваши, как всегда, хороши. Не поняли мы, кто спал с Вами и ел Ваши сласти??
Перечитывала вчера «Пьяного Ангела». Наслаждалась. Колдовство! Удивительно музыкально, но грустно, грустно…
На улице слякоть. Сейчас выйдем, опустим письмо.
В<асилий> А<бгарович> кланяется. Я — обнимаю.
Ваша
59
Дорогая Лиля Юрьевна!
Писал Вам письмо из Латвии, потом звонил по двум телефонам, потом дозвонился Варшавским, узнал, что Вы больны, потом встретил в Комарове (я сейчас в Комарове) Кулакова и он «оповестил» немножко.
Когда-то действительно писали письма, было настоящее искусство эпистоляра, которым владели далеко не только писатели. Сейчас с популяризацией телефона и телеграфа все мы разучились писать. По существу, мы пишем и не письма, а коротенькие сообщения о каких-то своих маленьких или больших событиях. А поскольку
Это лето в моей мало трудящейся в последнее время жизни было в какой-то мере переломным. Я написал сравнительно большую книгу стихотворений и поэм (примерно 1500 строк) и в ней же эссе, или концентрированных рассказов, листа на 4. Уезжая, я задумал написать книгу чистую, классическую, но из всех дум осуществилась только «классическая» форма, никакой «чистоты» не получилось.
Мне кажется, что уже канул в прошлое период тоники, то есть стиха сугубо разговорного, ибо «отговорила роща золотая» и сегодня говорить особенно-то и не с кем. Времена публичности канули в Лету и сейчас немыслимо быть одновременно и «публичным» и Художником, что с такой беспощадной блистательностью доказали, предположим, Евтушенко и иже. Ибо эти «публицистичность» и «народность» со временем так или иначе превращается в самое обыкновенное хамство, взаимоунижения, хвастовство — поэтика и этика денщиков и кухарок.
Может быть, все-таки лучше «дарить кобылам из севрской муки» изваянные вазы[178]?
Я для себя открыл новый период Возрождения, что ли, неоклассицизма, может быть, но это очень условные и упрощенные термины. Писал тернарные баллады[179]… не столь, конечно, ново, но и не столь гнусно, как сентенция «для народа». Для всякого художника круг его читателей сужается с каждой секундой, и нужно иметь немалое мужество, чтобы смотреть в лицо легионам, в это двуглазое чудовище множественного числа и не окаменеть и не раствориться (ЖРУТ ЖИР!).
Сейчас обрабатываю эту свою летнюю книгу и хочу представить ее Вам не во фрагментах, а целиком выстроенную и перепечатанную. Для этого нужен еще приблизительно месяц.
Личных новостей у меня никаких. Кажется, Марина сама стала понимать, что ей нужно лечиться (раньше — наотрез отказывалась). Пытаются пристроить ее на какое-нибудь не очень привилегированное отделение в Бехтеревке, чтобы там лечили, а не потакали.
В Комарове — бабье лето. Теплынь, грибы. Море, как это ни странно для Балтики — чистая лазурь. И вообще осень — единственное время года, когда я оживаю и работаю, не потому что осень декоративна, а просто в ней нет того экстремизма весны, которую ненавижу. Тихо.
Близко знакомых тут нет, слава богу, никого нет — «здравствуйте», «до свидания». Тружусь. Кормят отвратительно, но я не так уж и прихотлив (вот — опять воспоминания о самом себе). Рад, что написал эту книгу и что смогу ее закончить без оглядок и прикидок. Два года я маразмировал, сейчас — в совершенно нормальной трудовой форме. Еще и очень много перевел и не очень скучных поэтов — польских классиков: неожиданно после Польши обнаружил, что не так уж плохо знаю польский.
Так что, как видите, Хлестаков расхвастался. Но это так.
Кулаков не оставляет своей
Сам я на это неспособен. Никак. Эти
А самое главное — не болейте, пожалуйста!
Будьте здоровы! Обнимаю Вас! Василия Абгаровича!
Ваш
60
Дорогая Лиля Юрьевна!
Закончил сегодня набело совершенно новую повесть о Державине — заказал журнал «Нева»[180], сегодня и отнесу, а там все в руках Господних.
Дело, наверное, кончится печально: стану заправским державиноведом! На-до-ел он мне! Кстати, могла бы получиться интересная работа «Державин — Маяковский». Эти два поэта поразительно похожи и по складу характера (не судьбы — это другое), и по своим общественным тенденциям, и по формальным приемам. Интересно, как Маяковский относился к Державину и знал ли его хорошо?
Теперь вот какое дело. Не знаю, говорил я Вам или нет, но давно, после разбора черновиков Маяковского «Про это», у меня возникла мысль написать «Легенду о Лиле Брик». Работа это не моментальная, а наоборот — очень серьезная и кропотливая. Поскольку она должна быть сугубо полемична и достаточно точна, придется переворошить груду воспоминаний и книг, брать интервью и т. д. Это — очень на много времени, ибо сейчас оторваться от всего и сесть, как Вы понимаете, — ни средств, ни сил. Но потихоньку, крупица за крупицей я давно откладываю в своей «позорно легкомысленной головенке».[181]
Пожалуйста, сообщите мне, нет ли кем-нибудь написанной вашей биографии? На любом языке. Могли бы Вы, если я в ближайшее время буду в Москве, по возможности подробно рассказать вашу биографию и в связи с Маяковским, а в основном — вне его? Замысел достаточно злой: сравнение Личности Женщины и всей ненавидящей ее мелкой мерзости, завистливой и пошлой.
Поделиться книгой: