Втуненко

— Зря болтает моя Марья Саввишна! Кто подумает, и в самом деле я с участком имею сношение! Она меня подведет! Между нами, околоточный ходил с повесткой; я учинил дебош… Да, я еще дебошир! А Марья Саввишна сейчас: к нам ходит околоточный!

Он сплюнул; Марья Саввишна хранила молчание.

— Господин Вышневолоцкий! Насчет стариков сложилось такое мнение, что ежели сед, то и ретроград. Ошибка-с. Вот я, к примеру… На Татьянин день меня, как одного из старейших и благороднейших студентов Московского университета, на руках качали…[8] два пальца вывихнули… Нет дыма без огня, и если обо мне сложилось мнение добропорядочное, — значит, я добропорядочный. И вы меня с детства знаете, а Марья Саввишна околоточного называет по имени и отчеству! Нехорошо, Марья Саввишна, — обратился он к жене, — могут подумать, что ты не супруга Корнила Саввича Втуненко и что Корнил Саввич не образовал тебя, а, взяв из мастерской, где ты шила рубашки разным околоточным, предоставил тебя твоему собственному глубокому невежеству.

— Оставь уже, Корнил Саввич, замолчи! — сказала со смехом Марья Саввишна. — Без тебя видят наше образование… Что у вас на сюртуке: булавка модная?

Вышневолоцкий посмотрел на петлицу своего сюртука: певица, у которой он утром был в гостях, приколола ему на прощанье веточку свежего гиацинта. Он сказал?

— Нет, цветок.

— А я думала, что новая мода, — произнесла Марья Саввишна и вздохнула. — Пахнет?

— Слабый запах.

Марья Саввишна наклонилась к цветку, понюхала и опять вздохнула.

Толстый желтый кот мягко прыгнул на постель и мяукнул. Марья Саввишна взяла с тарелки пальцами головку наваги и подала коту.

— Знаете, сколько ему лет? — спросил Корнил Саввич. — Без малого пятнадцать. Пятнадцать лет мы женаты с Марьей Саввишной, пятнадцать лет кот свидетелем нашей борьбы за жизнь. Эх, много видел он горя! Дети каждый год умирали — случалось, голодной смертью. Я по три года без работы сидел.

— А собак покупал, — заметила Марья Саввишна.

— А собак покупал, верно-с. Без собак никогда не мог жить. Мое имя не раз было пропечатано, благодаря собакам. Портрет в журнале "Охота" и под портретом: собака такого-то. Какой-нибудь граф или миллионер читает и думает: должно быть, Корнил Саввич Втуненко богат; а Корнил Саввич Втуненко прозябает во мгле и пухнет на соломе… Поняли вы мой характер? Перл! Иси! Ну, Перлушка, встань! Встань, милый, порадуй меня!

Сеттер, неподвижно лежавший на подстилке, оживился и, виляя хвостом, подошел к хозяину.

— Будь здоров, Перлушка!

Корнил Саввич выпил. Он ничем не закусывал и только подносил к носу кусок черного хлеба, сильно нюхая его.

— Я вам сейчас покажу, какой у меня умница Перл. Смотри, Перлушка, ты болен, но любишь жареную рыбку…

— Андрюше надо оставить, — робко сказала Марья Саввишна.

— Останется. Гость ничего не ест… Перлушка, смирно!

Корнил Саввич положил на нос Перлу навагу и начал:

— Ел Греч, ел Булгарин[9], ел Лаврович, ел Шулейкин, ел Страстной бульвар…

Сеттер стоял неподвижно, опустив хвост, покорно глядя на хозяина своими красивыми, большими глазами.

— Ел Корнил Саввич Втуненко!

Пес подбросил носом рыбку и схватил ее в воздухе раскрытою пастью. Корнил Саввич с торжеством посмотрел на гостя.

"Тенденциозная собака", — подумал Вышневолоцкий.

— А кот не умеет?

— Выжил из ума… А впрочем, до сих пор амурится. А жирный, каналья. Сала много. Говорят, за границей котов едят…

Корнил Саввич с задумчивой, сластолюбивой улыбкой стал ласкать кота.

— Андрюша! — позвала Марья Саввишна сына. — Иди!

Вошел мальчик-горбунчик, с старообразным лицом н острыми плечами, приподнятыми до ушей.

— Поклонись гостю! — скомандовал отец. Горбунчик издали шаркнул ножкой.

— Кушай, детка.

Мать подала ему ломоть хлеба и пару рыбок. Андрюша отошел в сторону, к окну, и молча съел завтрак. Потом он поклонился гостю и, сказав: "Покорно благодарю вас, папаша и мамаша", — ушел назад.

— Хорошо учится… — произнес отец. — Ну-те, что же вы приуныли? Марья Саввишна, проси! Выходит так, что я один пью… Не хотите? Один выпью!

Алый цвет шагреневого носа Корпила Саввича стал еще гуще, щеки покрылись сине-багровым румянцем. В узеньких глазах блестела влага того пьяного бессмыслия, которое так противно трезвым людям. Но Корнил Саввич еще крепился и не хотел показать, что он пьян.

— Василий Темный! — говорил он, — не ожидал, что встречу… Василий Темный был великий государь. Но только я на его слепоте теорию построил. Сам Герцен погрозил пальцем: умно, Корнил Саввич, умно! А я его в ручку… Но, позвольте, вы к нам или в Петербург? Мое дело сторона, есть тут купец Самореин и очень нуждается в легком пере, потому что фабричный инспектор уголовщину возводит, а у него, надо сказать… — Корнил Саввич подмигнул Вышневолоцкому и дополнил речь жестом, который состоял в движении пальцем по неопределенному направлению.

Вышневолоцкий встал и начал прощаться. Хозяева удерживали его. Корнил Саввич едва стоял на ногах. Когда он сидел, то не казался таким пьяным. Вышневолоцкий уронил шапку — старик бросился поднимать ее и поскользнулся.

— Пьяненький, — сказала Марья Саввишна. — Что юродствуешь? Иди спать на диван.

Корнил Саввич поднялся, улыбаясь и мотая головой.

— А, не правится! Расскажу им, какой ты муж и каково мне с тобой. Был у нас, знаете, диван и надоел до того, что не могу видеть. Я позвала хламщика и продала диван за два рубля. А хламщик встречает через неделю и говорит: благодарю вас, Марья Саввишна, купил диван за два рубля, а в диване, под спинкой, нашел пять рублей… Кто же, как не Корнил Саввич? От жены прячет деньги и кутит, а людям говорит, что мы вместе пьем.

Корнял Саввич стоял, сонно улыбаясь. У Марьи Саввишны глаза горели, как угольки: ей было жаль пяти рублей. В отворенную дверь виднелось пространство за перегородкой. Там у окна сидел горбунчик, подперши голову рукой, и задумчиво смотрел вдаль, на златоглавую Москву.

Вышневолоцкий еще раз простился с хозяевами и ушел.

Тяжело было у него на сердце.

КОММЕНТАРИИ

При отборе произведений для настоящего издания в него прежде всего были включены произведения, в той или иной степени одобренные А. П. Чеховым. Публикуются также рассказы, небольшие повести, сатирические миниатюры, которые хотя и не получили чеховских отзывов, но являются вещами характерными для творчества автора, запечатлевшими быт и нравы эпохи. Из-за ограниченного объема сборника пришлось отказаться от включения многих вполне заслуживающих того произведений, как, например, от талантливых романов М. И. Альбова "Ряса", И. Н. Потапенко "Не герой" и др.

Отбор произведений потребовал просмотра множества отдельных изданий, собраний сочинений, комплектов газет и журналов. Неизученность творчества большинства включенных в двухтомник писателей составила особую сложность для установления первой публикации отдельных произведений. В связи с этим в комментариях указываются в основном только те источники, по которым печатаются тексты. Тексты печатаются по последнему прижизненному изданию.

Краткие справки о писателях содержат сведения об их жизненном и творческом пути, оценки современной им критики, а также информацию относительно их связей с А. П. Чеховым.

И. И. ЯСИНСКИЙ

Иероним Иеронимович Ясинский (псевдоним — Максим Белинский) родился в 1850 году в Харькове. Учился на естественных факультетах Киевского и Петербургского университетов, но курса не кончил, отдавшись всецело журналистике. Ясинский начал печататься в 1870 году, выступив как писатель демократического, народнического направления. Этот период его творчества запечатлен в сборнике "Семидесятые годы. Повести и рассказы" (СПб., 1901).

Молодого писателя привлек к участию в "Отечественных записках" М. Е. Салтыков-Щедрин, писавший Н. К. Михайловскому 11 сентября 1881 года: "По-моему, Ясинский талантлив" [10]. В 1881–1884 годах в журнале были напечатаны получившие одобрительный отзыв Салтыкова-Щедрина рассказы "Наташка" и "Спящая красавица", а также повести "Болотный цветок", "Искра божия", "Старый сад", "Всходы. Картины провинциальной жизни". Произведениям Ясинского, вышедшим в 1888 году в четырехтомном "Полном собрании повестей и рассказов", присущ характерный оттенок бытописания, в котором подчас звучат критические ноты. Они особенно ощутимы в его книге "Киевские рассказы" (1885), где много внимания уделено судьбам обездоленных, бездомных бедняков.

В середине 80-х годов в творчестве Ясинского произошел поворот от проблем, выдвигавшихся жизнью, к защите ценностей "чистого искусства". В 90-х годах в творчестве Ясинского выявляются охранительные тенденции, он становится сотрудником консервативной печати.

Как литературный критик Ясинский высоко отзывался о книгах Чехова "Дуэль", "Хмурые люди", "В сумерках", "Пестрые рассказы": "Из молодых беллетристов, выступивших на литературное поприще в восьмидесятых годах, Антон Чехов бесспорно самый даровитый, и его ожидает блестящая литературная будущность" [11],— писал он. Он более тонко и правильно понимал творчество Чехова, чем, скажем, народническая критика, постоянно упрекавшая писателя в "холодности". По поводу рассказа "Убийство", например, он утверждал, что "холодность" эта есть "редкий дар" объективности, которая сродни таланту Толстого. Общение писателей, познакомившихся в 1889 году, поддерживалось в первой половине 90-х годов. Отношение Чехова к творчеству Ясинского не было однозначным. 3 апреля 1888 года он писал Суворину: "Ясинский непонятен (это или добросовестный мусорщик, или же умный пройдоха)…" Эта "непонятность" в немалой мере вызывалась манерой Ясинского, в которой фантазия и живая наблюдательность сочетались с небрежностью, эскизностью письма, развязностью стиля. Но некоторые рассказы Ясинского Чехову нравились. Так, очерк "Пожар" (1888) Чехов считал "превосходной вещицей" (письмо Леонтьеву-Щеглову от 4 февраля 1888 г.), о повести "Дача на Черной речке" (1894) сказал, что "Ясинский выше Щеглова" (А. С. Суворину от 26 июня 1894 г.).

Признавая за Ясинским такие человеческие качества, как доброжелательность и внимательность (в письме к Л. А. Авиловой от 19 марта 1892 г.), Чехов одновременно видел и его беспринципность, проявившуюся в частности в согласии Ясинского сотрудничать в газете "Новое время", ранее подвергшей его произведения самой уничижительной критике. Та же беспринципность Ясинского сказалась и в 1896 году по время провальной премьеры чеховской "Чайки" в Александринском театре, когда некоторые писатели, рецензенты повели себя в высшей степени некорректно по отношению к драматургу. Чехов вынужден был зачислить Ясинского в круг тех своих знакомых литераторов, с которыми он "дружески и приятельски откровенничал, беспечно обедал, за кого ломал копья" (А. С. Суворину, 14 декабря 1896 г.) и которые в театре подвергли его глумлению.

В мемуарной книге Ясинского "Роман моей жизни" (М.-Л., 1926) есть глава, посвященная Чехову.

После Октябрьской революции Ясинский принимал участие в работе Пролеткульта, редактировал журналы "Красный огонек" (1918), "Пламя" (1919). В 1919 году вышли сборники его стихотворений "Воскреснувшие сны", "Книга любви и скорби", "На земле", пьеса "Последний бой". В 1923 году он осуществил перевод поэмы Ф. Энгельса "Вечер", Умер Ясинский в 1931 году в Ленинграде.

[12]