Помоги проекту - поделись книгой:
ВТУНЕНКО
Дом, в котором помещалась редакция "Разговора", стоял во дворе. Вышневолоцкий вошел в редакцию и спросил в передней, где живет редактор "Разговора" Лаврович.
— А они тут не живут, — отвечал мальчик в синей блузе, выбегая из боковой комнаты.
— А где же?
— А они тут не служат.
— Редакция "Разговора"?
— Типография господина Шулейкина.
— Но ведь вывеска, что редакция помещается…
— Здесь, здесь! — крикнул из глубины передней хриплый голос. — "Разговор" здесь! Пожалуйте! Что угодно?
Из-за грязного шкафа, разделявшего переднюю на две половины — темную и светлую, — выглянула незнакомая физиономия с толстым, смешно приставленным к лицу носом алого цвета и с длинной беззубой улыбкой.
— Вам что?
— Хотелось бы повидать Лавровича…
— Зачем?
— Надо.
— Как редактора? Господин Шулейкин его рассчитал. Чересчур расписался! И стихами, и прозой начал валять! Прошу покорно пожаловать… Вы не господин Стародубов?
— Нет, я Вышневолоцкий.
Петербургский литератор с любопытством окинул взглядом редакцию московского журнала, объявившего его своим сотрудником. Грязная клеенка покрывала стол, на котором лежали первые нумера "Разговора" с безвкусными виньетками. Два белых простых стула стояли по сторонам стола. На подоконнике лежали ваксенные щетки.
— Господин Вышневолоцкий! Очень приятно! Давно изволили пожаловать в Москву? Не по вызову ли господина Лавровича? Но я за него. Хозяин прямо сказал: "Корнил Саввич, разговаривайте!" Да, журнальчик был бы хороший, если бы умеючи взяться. А то ведь чего только нет: и Бисмарк, и Гладстон
Он с сожалением покачал головой, "Какой у него шагреневый нос, — подумал Вышневолоцкий, — как наперсток, истыкан".
Московский журналист продолжал:
— Я на литературе зубы съел! Полстолетия честно служу высшей идее! У меня взгляды и глубокое образование. Я со всеми корифеями был знаком… С Тургеневым, с Некрасовым… Вам удивительно?
— Мне по своим делам… Дайте адрес Лавровича! — проговорил Вышневолоцкий.
— Лаврович станет порицать меня и издателя, — начал журналист, оторвав кусочек бумаги и макнув перо в закапанную чернильницу, — так вы не очень-то верьте. Господин Лаврович забрал до двух тысяч денег еще в прошлом году, когда журнала не было. Весь год жалованье получал. Господин Шулейкин, бывало, каждое первое число на себе волосы рвет от чрезмерного горя, расставаясь с двумя радужными и, так сказать, бросая капитал на ветер… Получите адрес господина Лавровича.
Рот его растянулся в добродушную улыбку, и на кивок Вышневолоцкого одною головою он стал низко кланяться всем станом.
На улице Вышневолоцкий услышал, что его кто-то зовет. Он оглянулся: за ним бежал журналист в рыжем ветхом пальто и в облезлой меховой шапке.
— Господин Вышневолоцкий! Вышневолоцкий! А Вышневолоцкий!
Вышневолоцкий покосился из-за своих бобров на темного московского писателя, которого он не знал даже по фамилии и нос которого особенно ярко алел под золотистым лучом солнца-невидимки, скрытого высокими каменными домами.
— Позвольте узнать, вы
— Что вы хотите спросить? — произнес Вышневолоцкий, улыбаясь.
— Сочинитель романа "Силуэт"?
— Да.
Старик с умилением схватил его за руку,
— Читал! Все выдающееся читаю! Как же, с большим удовольствием! Был тронут! Дважды прослезился! Господин Вышневолоцкий!
Он замолчал, не находя слов или опасаясь высказать свое желание, и только уловив в глазах Вышневолоцкого что-то вроде расположения к себе, произнес:
— Отправляюсь завтракать… Живу близко, на Живодерке. Сделайте честь, ко мне хоть на пять минут. Позвольте представиться: Корнил Саввич Втуненко. По происхождению — малоросс, автор повести исторического характера: "Василий Темный"…
Вышневолоцкий хотел сначала отказаться, но вспомнил, что действительно когда-то в детстве читал "Василия Темного", и решил заехать к Корнилу Саввичу из благодарности и из любопытства.
Миновав множество деревянных домишек, извозчик остановился у ворот, над которыми торчала жердь с надписью: "Сие место продается участками". Корнил Саввич пошел вперед по мосткам, Вышневолоцкий следовал за ним и глядел вокруг на огромный пустырь, расстилавшийся по обеим сторонам мостков. Вдали виднелся желтый деревянный жиденький дом, о двух этажах, без всяких служб и сараев. Корнил Саввич торопливо и неровно семенил ногами. Он был в истоптанных сапогах. Его синие брюки были отрепаны назади каблуками, и чья-то заботливая рука заштопала их и наложила заплатки из черного сукна.
Перед самым домом лежала, выделяясь на снегу, мусорная куча. Вороны клевали ее и с хриплым криком кружились в воздухе. Корнил Саввич, радостно улыбаясь, сказал:
— А право, тут можно охотиться. Прежирные бестии!
Он посмотрел на ворон и прицелился палкой.
— Пожалуйте, пожалуете! По лестнице, сюда! Не бойтесь, что скрыпит: новый дом, осенью строен, еще не успел устояться.
Холодная стеклянная галерея окружала второй этаж. Корнил Саввич вел гостя мимо нечистых корыт и матрацев, которые, по его объяснению, вымораживались во избавление от некоторых мучителей, неразлучных будто бы со всяким новым домом.
— В опилках заводятся… самозарождение!
Наконец он постучал в дощатую некрашеную дверь. Вышневолоцкий зажал нос; какая-то маслянистая вонь отравляла воздух квартиры. На перегородку брошены были платья, полотенца и просто тряпки.
Красивая женщина, цыганского типа, с болезненным худым лицом и неопрятными волосами, выглянула и спряталась.
— Жена — Марья Саввишна, — молвил Корнил Саввич и потер руки.
Вышневолоцкий вошел по приглашению хозяина в небольшую светлую комнату.
Каштановый сеттер с умными, как у человека, главами лежал на ковровой подстилке. Перед ним стояла чашка с нетронутой овсянкой и вода в разбитом горшочке. Увидав хозяина, сеттер слабо повилял хвостом.
— Моя гордость! — вскричал Корнил Саввич, — несказанной красоты! Кличка — Перл. На стене, под стеклом — похвальный лист Перлу. На собачьей выставке всех удивил! За него двести дал, а пятьсот предлагали, да я отверг. Еще не дошел до того, чтобы собаками торговать. Перлушка, милый Перлушка! Что приуныл, брат, что призадумался? Болен, бедняжка! Не хочется к ветеринарам обращаться — живо уморят, Марья Саввишна, давала ему серку? Перлушка, милый мой Перлушка!
Корнил Саввич нагнулся, пес привстал и лизнул его в губы.
Вышневолоцкий сел на венский расшатанный стул и поднес к носу свой белый надушенный платок, потому что все еще не мог привыкнуть к зараженному воздуху, который, однако, не смущал хозяев. Бедность и неряшливость царили в комнате. Постель в углу незастлана. Вороха газет, между которыми видное место занимал "Разговор", валялись на комоде и на полках покосившейся этажерки, на столе. Сырость намочила обои. Внизу двойных рам были сделаны деревянные желобки, и их наполняла вода, струившаяся со стекол.
— Неприглядное жилище? — спросил Втуненко. — Семнадцать рублей плачу, — ух! как трудно достаются. Марья Саввишна, нам бы закусить чего-нибудь! А главное, водочки, водочки! капельку!
Он показал на пальце, сколько именно водочки.
— Корнил Саввич, я считал вас гораздо старее, — начал Вышневолоцкий. — Ни одного седого волоса… Сколько вам лет?
— Шестой десяток идет… Что, молод?
— "Василия Темного" я читал еще в первом классе гимназии… помню, с картинкой.
Втуненко закинул голову и хвастливо посмотрел на Вышневолоцкого.
— Теперь не пишут исторических романов, — сказал он.
Вышневолоцкий не возразил ничего.
— Нет той эрудиции! — начал Корнил Саввич, помолчав. — Марья Саввишна, помнишь "Силуэт"? Это — их сочинения!..
Марья Саввишна вошла с тарелкой в руке и с графинчиком.
Вышневолоцкий встал.
Марья Саввишна была в красной кофточке, застегнутой не на все пуговицы: их недоставало там, где они более всего были нужны. Поставив завтрак на стол, Марья Саввишна протянула гостю руку.
— Здравствуйте, не взыщите за угощение. Я, Корнил Саввич, купила наваги на десять копеек, да гусиных ланок.
Вышневолоцкий понял, что воздух был отравлен навагою, которой он терпеть не мог.
— Ну, будем же здоровы! — произнес Корнил Саввич, держа рюмку у рта. Он медленно проглотил водку, помотал головой и налил Марье Саввишне. — Она пьет не хуже меня!
— Неправда! Вот уж неправда! Я пью для удовольствия, а ты из жадности.
— Что же вы не закусываете? — спросил Корнил Саввич.
— Они непривычны к нашей пище, — произнесла Марья Саввишна. — Кушайте лапки.
Вышневолоцкий взял лапку.
— Почему нападаете вы на Лавровича? — начал Вышневолоцкий. — Я сейчас поеду к нему, и, может быть, недоразумение, которое возникло, мне удалось бы уладить.
— Ах, нет, напрасная забота-с! — вскричал Корнил Саввич. — Я одному только удивляюсь, что как вы, будучи истинно либеральным писателем, можете находиться в каких-то отношениях с господином Лавровичем? Господин Лаврович держится устарелых взглядов, несмотря на свою сравнительную молодость, и принадлежит к партии Страстного бульвара
— Неужели? — сказал Вышневолоцкий. — А вы говорили, Лаврович завел полемику с "Московскими ведомостями".
— Признаюсь, полемика-то была с "Русскими ведомостями", а я, по праву корректора, переделал… Так что ему должно влететь от Страстного бульвара-с.
Вышневолоцкий улыбнулся и спросил:
— Вы корректором в "Разговоре"?
— Управляю типографией Шулейкина и вместе корректор. Конечно, корректор корректору рознь… Другой не посмел бы. А я напутал: хозяин давно просил выставить господина Лавровича. Хозяину надо, чтоб журнал ничего не стоил, чтоб купцы платили за бесчестье, чтоб сотрудники печатали у нас ябеды и еще нам платили!
— Послушайте, я не пойму — вы за кого же собственно?
Корнил Саввич выпил рюмку водки и, блеснув глазками, шепотом произнес:
— За себя-с, за сохранение своей престарелой униженной личности!
Вышневолоцкий вдумчиво посмотрел на него; Корнил Саввич отвернулся.
— Марья Саввишна, — сказал он, беря жену за руку, — сколько нам, душа моя, необходимо в месяц денег?
— Да, если не пить, Корнил Саввич, то пятьдесят рублей надо. Меньше никак нельзя! — обратилась она к Вышневолоцкому и сделала жалобное лицо.
— А с питьем, Марья Саввишна?
Она улыбнулась.
— Много ты жрешь водки, Корнил Саввич. Господь тебя знает! Иной месяц на двадцать, а иной сотню пропьешь.
— Вместе с тобой, Марья Саввишна, вместе с тобой!
— Что срамишь меня при чужих людях?
— Ну, а все ж таки… Так вот, господин Вышневолоцкий, сколько денег нам надо, чего требует наша личность! Только не подумайте, что я принцип продам за рюмку водки. Нет-е, я человек стойкий. Меня какие люди уважали! Но ежели с одной стороны Лаврович, а с другой Шулейкин, то наплевать. Бьюсь как рыба об лед, ибо вечно, ежечасно, ежеминутно желаю есть, а также имею потребность кормить семью, состоящую из Марьи Саввишны, сына Андрея и из бесценного Перла. Поднимающий меч от меча погибнет
Он налил три рюмки водки и пригласил любезною улыбкой жену и гостя выпить. Вышневолоцкий едва дотронулся губами до рюмки. Он внимательно слушал Кориила Саввича. До сих пор он вращался в той литературной среде, которая всегда пользуется и уважением и достатком.
Он первый раз был в жилище забытого, несчастного старика, который считался когда-то почтенным литератором и теперь впал в нищету, испьянствовался и дошел до какого-то нравственного отупения… А между тем было же у него назади светлое время, когда он знался с "корифеями" и когда для него "принцип" не был звуком пустым… Хорошо еще, что какой-то подлый Шулейкин эксплуатирует старика. Что было бы о Корнилом Саввичем без Шулейкина?
— Не смею осуждать вас, Корнил Саввич, — сказал Вышневолоцкий. — Мне понятны причины, почему вы против Лавровича. Но я его помню хорошим человеком… Он мой товарищ.
— Хороший человек! У цензора крестил детей!
Вышневолоцкий рассмеялся.
— Что ж, если цензор порядочный человек! Гончаров был цензором
— Литератор — особа священная, — возразил Корнил Саввич и надменно указал на свою грудь.
— К нам околоточный в гости ходит, — начала Марья Саввишна, — тоже обожает литераторов.
— Ну, ну, ну! Какой околоточный! Рехнулась, матушка?
— А Николай Константинович?
Корнил Саввич тихонько показал жене кулак и пояснил гостю:
Поделиться книгой: