Помоги проекту - поделись книгой:
Исторические факты волнуют людей меньше, чем исторические мифы. Факты ведь вообще дело скучное, для абсолютного большинства людей история осмысляется как миф. И не только история, а вообще все на свете. Даже само устройство мироздания осмысливается как миф.
Птолемей полагал, что в центре Вселенной находится Земля, вокруг которой вращается Солнце. Коперник считал, что в центре Вселенной находится Солнце, а Земля вращается вокруг Солнца. А Фридман показал, что и Солнце и Земля — части вечной бесконечной Вселенной, которая расширяется уже 18 миллиардов лет.
Но всё это — вовсе не мифы, а научные модели. Модель Птолемея позволяла понимать устройство Вселенной хуже, чем модель Коперника, но обе они сами по себе не несли в себе эмоции. Мир устроен вот так-то — и всё. Ну, и что должен делать школьник с такими моделями? Хоть с моделью Земли-лепешки, стоящей на спинах слонов, хоть с моделью вечной и бесконечной Вселенной?
А ничего. С фактами ничего делать нельзя, кроме как учить их, исследовать и запоминать.
«Зато» эти скучные факты можно превращать в мифы — и вот тогда-то всё становится совершенно замечательно. Можно, например, рассказать, что беднягу Коперника чуть не спалили живьем инквизиторы, потому что якобы католическая Церковь требовала верить в плоскую Землю, и убивала за веру в шарообразность Земли. Само по себе это полная ахинея, которую и вслух произнести не всякому позволит совесть.
И не была никогда шарообразность Земли какой-то запретной идеей.
И не было в Польше инквизиции — никакой, никогда.
И был Коперник католическим священником.
И покровительствовал ему сам Папа римский.
И вообще был Коперник очень практичным, приспособленным к жизни человеком.
Но «зато» расскажешь сказку про милого нескладного ученого чудака-Коперника, расскажешь, как его преследуют злые попы, — и возникает миф! Тёплый, уютный миф, в котором есть «свои» и «чужие», есть за кого переживать и на кого негодовать.
Конечно, Коперник не особенно удачный персонаж для мифологии… Но где-то рядом стоит Галилео Галилей. Модно ведь и «не знать», что пострадал он вовсе не из-за шарообразности Земли, а из-за интриг в Ватикане — в каковых интригах с упоением участвовал, да проиграл. Главное — пострадал… Публично отрекался от своего еретического учения — было дело?! Если верить легенде, встав с колен, крикнул: «А всё-таки она вертится!» Вот это миф! Вот это легендища! В таком мифе появляется уже всё необходимое, чтобы использовать его и для строительства своей собственной жизни, и для политических целей. Причём использовать совершенно независимо от того, кто или что, зачем и почему и вокруг кого или чего вертится. Тут трагедия ученого, затравленного серыми умами, понимаешь!
Вот и стихотворение Евгения Евтушенко:
А?! Каково?! С помощью такой формулы можно ведь и собственную мелкотравчатую подловатость на сто рядов оправдать. Солженицын призывает «жить не по лжи»… Идти на «открытое партийное собрание» смерть как не хочется — да и попросту лень… А тут ему, занюханному младшему научному сотруднику, подкидывают замечательную идею, с опорой на миф про Галилея…
…«Но у него была семья…» — бормочет стёртый жизнью человечишка и покорно топает на «открытое партийное». Как Галилей. Присоединяясь к великану науки…
Вот это — да! Вот это — астрономия! Вот это — «историческое знание»!
А то что — какие-то скучные светила… Какие-то математические формулы… Какие то тоскливые, совершенно не назидательные знания, что никто Галилея и не думал преследовать…
Научное знание — безличностно.
Миф заставляет лично «присоединяться» к чему-то.
Миф включает в себя и эмоции.
К счастью для народных масс, устройство мироздания давно осмыслено в виде мифов.
Например, в Книге Бытия, которой начинается Библия, не только описано, как именно Бог создал мир, но и сказано вполне определенно: «И увидел Бог, что это хорошо»[4]. Вот это уже миф!
Миф — это и объяснение мира, и отношение к миру. Это и знание, и эмоция вместе. Мифы нужны даже для создания образа Вселенной: а ведь движения космических объектов предельно далеки от интересов людей. Казалось бы — ну на кой бес нам эмоции по этому поводу?
В отличие от вращения Галактики, история стран и народов имеет самое прямое отношение к жизни отдельных людей. Особенно история стран и народов, которые существуют сейчас. Историю Рима и то трудно писать «чисто научно», но это хоть в какой-то степени возможно. «Чисто научную» историю Германии, Британии и России написать практически невозможно.
Историческое сознание человека мифологично. Всегда и везде, при всех социально-экономических формациях, люди нуждаются не только в описании истории и в её понимании. Я бы даже сказал — люди меньше всего нуждаются в строго научном понимании. Научное знание и объективное понимание много чего может показать такого, что народным массам знать совершенно не хочется: ни о себе, ни о соседях.
Напомни большинству вчерашних советских людей о геноциде финнов на Карельском перешейке в 1941 году — и он вам тут же выкатит кучу дичайших предрассудков, вроде бы «исторических», а по сути — нелепо искаженных фактов, вполне бредовых оценок, даже расистского свойства. Цель этого бреда — любой ценой оправдать если не лично товарища Сталина, то уж точно — Красную Армию и весь советский народ.
Нет-нет!!! Красная Армия никогда не совершала военных преступлений!
Что? Скелеты в болотах? Бутылочки из-под молока и детские скелетики? Снесенные артиллерией хутора, а в их развалинах — фрагменты человеческих костей?
Так ведь неизвестно ещё, чьи это скелеты в болотах, какого времени… Бутылочки для молока? Их подбросили! А чьи осколки снарядов? Точно советские? Может, это сами же буйнопомешанные финны лупили по собственным хуторам?! Причём из пушек советских калибров и снарядами советского производства?! А то народ-то эти финны такой… сомнительный народец, жестокий…
И вообще финны напали первыми! Вот! И вообще — за ними же ещё стояла Германия! Раз Германия, то не могли же мы… И дальше человечек выплёскивает ещё поток бреда на пять страниц.
Откуда бред? От того, что произносится короткое слово «мы». Произнеся его, человек, во-первых, присоединяется к одной из исторических сил. Само присоединение к сталинской Красной Армии бородатенького московского интеллигента с нательным крестом и локонами до плеч радует необычайно. Приятно думать, что, появись он в расположении Красной Армии 1940 года, не сносить бы головы этому «мыкающему» чуду в перьях.
Во-вторых, произнеся «мы», человек обретает «своих» и «чужих» в любом нужном историческом периоде.
Найти нужные силы «своих» и «чужих» в природе сложно, но если постараться — получается. Животные и даже геологические процессы могут быть «вредными» и «полезными», а значит, можно быть «заних» или «против них».
Изучение наук тем более можно представить как борьбу «своих» и «чужих», «хороших» с «плохими». Как в случае с Коперником и Галилеем.
Люди не хотят знать историю. Факты им глубоко безразличны. Но люди нуждаются в совместном эмоциональном переживании истории. В общем чувстве, общей оценке того, что хорошо и что плохо.
«Человек не в силах вынести, что он предоставлен собственным силам, что он должен сам придать смысл жизни, а не получить его от какой-то высшей силы, поэтому людям нужны идолы и мифы», — писал Эрик Фромм.
Вот! Законы эволюции Вселенной — сила безличная. Смысла жизни ни в их познании, ни в следовании им не проистекает ни малейшего. А вот борьба за то, что «она все равно вертится»! Тут возможностей хоть отбавляй.
…И сказал интеллигент с московской кухни, что это хорошо.
Ещё короче и жёстче определил ситуацию современный социальный психолог Серж Московичи: «Массы не могут жить под открытым небом»[5].
Миф что делает? Он использует факты и вроде бы с их помощью включает одинокого человека в историческую общность «своих». Миф делает тёплой и душевной жизнь — без мифов беспощадно-холодную. Миф включает человека в мир высших предначертаний и тем придает смысл исходно бессмысленному существованию.
Никакая научная истина в истории сама по себе никогда не станет широко известной «народным массам», не ляжет в основу поведения государственных деятелей, не войдет в учебные пособия.
Это произойдет, если научная истина хоть немного, но превратится в миф. То есть будет изгажена, искажена, полупридумана, но «зато» красиво ляжет на общественное и личное сознание. Скажу даже больше — научная истина для массового сознания может быть вообще не нужна. Факты чуть ли не вредны, а миф живет своей жизнью, и если факты противоречат мифу — тем хуже для фактов.
Мединский совершенно прав в том, что ИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ людей мифологично по определению.
Миф вовсе не отрицает фактов… он их «нужным» образом «поправляет». Миф не мешает изучать частные истины, он на них опирается. И потому миф всегда очень похож на правду. В том числе похожи на правду прямо противоположные мифы.
Сталин умер не в древние времена, а почти на наших глазах, в 1953 году 35 % жителей современной Российской Федерации жили в это время. Собственно говоря, и о самом Сталине, и об обстоятельствах его смерти мы знаем до обидного мало. Возникает множество вопросов… Действительно, а как умер Сталин? Сам или «помогли» ближайшие сподвижники? Или убили, как утверждает Мухин?[6]
Возникают, сталкиваются версии, защищаются диссертации, идет словесная война. Знаний это не очень прибавляет, «зато» возникает множество мифов.
Факты одни и те же — а мифы разные.
Фактов много, всегда можно выбрать «работающие» на миф.
Сталин был жестокий тиран с патологическими чертами характера? А разве нет? Он действительно таким и был.
Сталин был великий государственный деятель? А он и был великим государственным деятелем.
Зачем сразу после смерти Сталина сожгли его личный архив? Зачем уничтожили его личную библиотеку?
Эти факты можно трактовать решительно как угодно.
Какие тайны унес с собой Берия? Не осталось ли и по сей день в частных архивах книг, на полях которых делал пометки Сталин?
Это вообще можно придумывать, как угодно.
Опираясь на факты и делая домыслы, можно в меру своего удовольствия строить любой удобный миф. И про Сталина-негодяя, и про Сталина-гения. Нужно только взять «подходящие» факты и отбросить «ненужные».
Таким образом создается 80 % всего того, что называют «знанием истории». Причём каждый миф доказуем. Каждый миф логичен и рационален. С каждым мифом можно работать в политике.
Мединский прав: исторические мифы не изучаются и даже не осознаются. Грубо говоря, все охотно разоблачают «чужие» мифы. Но «свои» всегда считают непререкаемой истиной. Что, говоря откровенно, Мединский и делает. Он неоднократно предупреждает, что занимается не историей, а мифами об истории — что далеко не одно и то же.
Мифы истории — совершенно необъятная тема. Я рад, что её наконец-то начали обсуждать. Мединский стал тем человеком, который первым прошёл в эту дверь. Но понимает ли сам Мединский, какой муравейник разворошил и на какой пласт истории покусился? Не уверен даже после того, как В. Р. Мединский совершил покушение на мифы о революции 1917 года и Гражданской войне. Эта часть его работы, требования вернуть исторические названия улицам Москвы, названные именами коммунистических разбойников — яркий пример гражданского мужества и честности[7].
Теперь хочешь — не хочешь, благодаря В. Р. Мединскому нам придётся пересматривать многое в русской истории.
Миф и отношения народов
Правда и то, что исторические и политические мифы рождаются из бытовых, из литературных. Ничего нового! Невозможно отрицать, что мифы о России создавались начиная с XVI–XVII веков — в огромной степени усилиями путешественников в Россию или перебежчиков.
Эти мифы необязательно были чёрными, враждебными. Но они всегда были мифами — то есть большими или меньшими искажениями реальности.
От Барберини и Герберштейна в XVI веке до туристов XX века о России писали не то, чтобы уж полное враньё… Всё сложнее и тоньше. Писали удобную полуправду — то есть миф. Миф сочинялся даже не из каких-то негативных чувств. Просто каждый как понял — так и писал. Нормальнейшие записки путешественника, который в чужой стране редко так уж и всё понимает.
В результате что получается? Немцы в XVI–XVIII веках жили в лоскутной Священной Римской империи, состоявшей из сотен полунезависимых и независимых княжеств. Им централизованная Московия, потом Российская империя представлялась царством бюрократии и невероятного, нечеловеческого усиления всяческой власти.
Примерно так же виделась Россия полякам — у них шляхта жила в условиях анархии, которой позавидовал бы даже «батька» Махно. В конце концов, Махно мог сколько угодно называть себя анархистом, но создал-то он свирепое террористическое государство, в котором вольнодумие, говоря мягко, не поощрялось. А польский шляхтич РЕАЛЬНО имел право «вето» — то есть запрещения любого изданного королём закона, который лично ему не нравился. И имел право «рокоша» — то есть объявления войны своему собственному правительству. И между прочим, случаи рокошей бывали совершенно реально!
Ни один боец Махно ни права вето, ни права на рокош, то есть объявления войны «батьке» Махно, не имел. А дворянская сверхмахновщина в Речи Посполитой — имела! Потому и Россия казалась польским шляхтичам какой-то нечеловеческой и жуткой государственной машиной, подавляющей человеческую личность.
А французам и англичанам Российская империя такой вовсе не казалась: они приезжали из государств, которые по уровню централизации вполне могли поспорить и с Россией. И в которых бюрократия, кстати, была побольше и посильнее русской. Королевская Франция XVIII века, «демократическая» Франция XIX века — это буквально десятки тысяч чиновников, целая армия, в сравнении с которой русское «царство столоначальников» кажется просто убогим.
Но французы и англичане нервно относились к тому, что права человека в России не гарантированы писаным законом. Что они гарантированы неписаным обычаем — просто не замечали, потому что у них ничего подобного не было. А вот что в законах что-то не прописано — видели очень хорошо, и возмущались по этому поводу.
Англичанина Флетчера ещё возмущала нерациональность русской культуры, отсутствие того, что он готов был считать просвещением. Для него то самого рациональное отношение к жизни было так же очевидно, как солнечный свет. Столкнувшись с совсем другой культурой, Флетчер весьма огорчался и вовсе не из политической необходимости и не из ненависти к русским сочинял откровенный миф. Он так видел и, в конце концов, имел полное право так видеть.
Сами по себе бытовые и литературные мифы — это не хорошо и не плохо… Это как жара летом и холод зимой — то есть если даже и неудобно, то нейтрально. И вообще мало ли кто и что пишет.
В том, что рассказывает Мединский, есть только три не очень удобные для него истины:
Во-первых, у него получается, что мифы о России сочинялись исключительно по злобе и с целью напакостить. А это глубоко неверно.
Во-вторых, получается так, что злобные иностранцы клеветали на белую и пушистую, необычайно милую Россию — безо всяких на то оснований.
А в-третьих, литературные и бытовые мифы сочиняли не только о русских. Русские тоже сочиняли мифы о соседних народах. Да ещё какие!
Правда в сочинениях иностранцев
Мединский не обращает на это внимание — но Московия была для живших там русских священной страной святого народа, а её царь — своего рода наместником Бога на земле и земным божеством.
Начиная с конца XIV века московиты начинают называть себя эдак скромненько: «христиане». Так называют всех, о ком нельзя сказать, что он — дворянин, боярин, священник. Это название «чёрного» народа в целом, простонародья. Лишь много позже, с XVI–XVII веков, слово это начинают относить в основном к сословию земледельцев.
Всякое самоназвание народа — противопоставление себя всем остальным. Если мы — русские, то все остальные кто угодно, но не русские. Если мы китайцы… немцы… голландцы… то и остальные кто угодно, не китайцы, не немцы, не голландцы.
А если мы христиане, что тогда? Всё правильно, тогда все остальные — никакие не христиане. «Они думают, что она Россия есть государство христианское; что в других странах обитают люди поганые, некрещёные, не верующие в истинного Бога; что их дети навсегда погубят свою душу, если умрут на чужбине вместе с неверными, и только тот идет прямо в рай, кто скончает свою жизнь на родине», — свидетельствует Конрад Буссов в своей «Летописи Московской»[8].
«Если бы в России нашёлся кто-то, имеющий охоту посетить чужие страны, то ему бы этого не позволили, а, пожалуй, ещё бы пригрозили кнутом, если бы он настаивал на выезде, желая немного осмотреть мир. Есть даже примеры, что получали кнута и были сосланы в Сибирь люди, которые настаивали на выезде и не хотели отказаться от своего намерения. Они полагают, что того человека совратили, и он стал предателем, или хочет отойти от их религии… А тех, кто не принадлежит к их церкви, они и не считают истинным христианином», — поддерживает его А. Шлейзингер, написавший это в 1584 году.
До Петра Первого существовал обычай, по которому послы иных держав целовали руку царя во время приёма, и царь, «поговорив с послами любого государева, он моет руки в серебряном тазу, как бы избавляясь от чего-то нечистого и показывая этим, что остальные христиане — грязь»[9].
Напомню, что в те века был ещё обычай умываться после похорон или после встречи погребальной процессии. Так что же, царь считает послов пришельцами с того света?!
В определённой степени, да, считает именно что пришельцами с того света. Первобытный человек очень долго считал только существ своего народа — людьми. Все остальные человеческие существа вовсе и не были для него людьми. Соответственно, только свою страну, страну своего народа, он считает местом, где обитает человек. Те, кто населяет другие страны, — это или такие двуногие животные, лишь похожие на человека, или… покойники. Считали же папуасы Миклухо-Маклая «человеком с Луны», то есть человеком, пришедшим из царства мертвых.
Самоназвание «славяне» говорит о многом… Так называли сами себя люди, думающие, что только они умеют говорить. А кто все остальные? Они — «немцы» — то есть немые, лишенные членораздельной речи. По свидетельству Гоголя, слово «немец» в Малороссии дожило до XIX века не как название конкретного народа, а именно в своём первозданном значении: «Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед — всё немец»[10].
Древнерусское «гость» в значении — «купец» прямо производится от названия пришельца из потустороннего мира. Первоначально «гостем» называли покойника, пришедшего домой с погоста, с кладбища. Так что ещё древнерусские купцы до крещения Руси, которых описывает Ибн-Фадлан или Аахенские анналы, бывало, побаивались есть пищу, предложенную «гостями». Ведь живые люди не могут есть пищу мертвецов.
С принятием христианства вроде бы что-то меняется, но многое ли? Своя земля, Русь, начинает рассматриваться как святая земля. Земля, где живут христиане. Любая иная земля — как неправедная, грешная, населённая то ли чудищами, то ли страшными грешниками.
«Это восприятие, вероятно, имеет глубокие корни и, возможно, восходит к архаическим, дохристианским представлениям, которые затем переосмыслены в христианской перспективе. С принятием христианства святость Руси определяется её вероисповеданием, и замечательно, что жители этой страны — и прежде всего простой народ, поселяне — именуются «керестьянами», то есть «христианами»: обозначение простонародья христианами едва ли не столь же беспрецедентно, как и наименование «Святая Русь»[11], — свидетельствует такой крупный ученый, как Борис Андреевич Успенский.
В Московии первобытное ритуальное разделение на «свою» и «чужую» землю прорастает в отношения внутри христианского мира.
Духовник в средневековой Руси спрашивал у прихожанина на исповеди: «В татарех или в латынех вполону или своейю волею не бывал ли еси?» Или даже: «В чюжую землю отъехати не мыслил ли еси?» И накладывал епитимью на того, кто был в чужой стране или даже собирался туда поехать.
Другим интереснейшим следствием стали многие особенности «Хождения за три моря» Афанасия Никитина.
«…Грешное своё хождеше за три моря»… — так называет автор своё сочинение. Почему грешное? А потому, что путешествие совершено в неправедную землю: это антипаломничество, паломничество чуть ли не к сатане. Афанасий Никитин, получается, путешествует как бы на тот свет. В землю, обладающую свойствами ада.
В таком месте нельзя писать и говорить на «святых», «праведных» языках — русском, церковнославянском. И Афанасий Никитин писал на татарском, персидском, арабском языках. В нечистом, нехристианском пространстве надо пользоваться нечистым, «басурманским» языком. И к Богу ему «приходится» обращаться то как к «олло» (по арабски), то по-персидски («худо»), то по-татарски (таньгры). Он использует и мусульманскую молитву, но рядом вставляет «Иса рухолло, ааликсолом» — то есть «Иисус, дух Божий, мир тебе».
Плохо ему без поминания имени Христа, но и назвать его должно на «бесерменском» языке.
Эти представления важны и в политике.
При обсуждение брака Ксении Годуновой с герцогом Иоганном Датским «Семен Никитич Годунов [дядя царя] говорил, что царь верно обезумел, что выдает свою дочь за латина, и оказывает такую честь тому, кто недостоин быть в святой земле — так они, русские, называют свою землю»[12].
Сохранилась повесть XVII века о человеке, который попал в плен в Персию. Родные поминали его как покойника, и это помогло ему чудесно вернуться из плена. Персия — это тот свет. Поминать попавшего туда — вполне правильно, и такое поведение родственников помогает вернуть человека.
Даже при Петре, когда юношей отправили в западную Европу учиться, их матери и жены оделись в траур. А когда Пётр сам собрался путешествовать, Патриарх на коленях умолял Петра не ездить на запад, ограничиться рассмотрением географических карт. Путешествие царя за границу?! Это как желание при жизни сделаться покойником и продолжать править страной.
И в XIX веке все иностранное настолько неправедно для многих русских людей, что стал возможен такой текст знатока народных обычаев и поверий, Н. В. Гоголя: «…вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Чёрное море…по левую руку видна была земля Галичская»[13].
Прошу вас, читатель: возьмите карту, и мысленно встаньте на Украине, лицом на юг, — чтобы перед вами «засинел Лиман», а «за Лиманом разливалось Чёрное море». Ну, и с какой стороны окажется у вас «земля Галичская? Ну конечно, по правую руку! Но правая сторона в народных представлениях — это «правильная» сторона. И Гоголь уверенно поместил «неправильные» страны с «неправедной» стороны. Естественно, он вряд ли думал об этом специально, и написал, как написалось. Но тем ценнее свидетельство. Отметим и что «земля Галичская», Галиция, для него — земля неправедная, земля иностранная. Любопытно….
Поделиться книгой: