Голый человек

ГОЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

1

Все знали, что в Погребищах самый красивый мужчина — Прикота Илларион Михайлович, налоговый инспектор по продналогу. В этом вопросе сходились на одном — и дамы, и девицы, и мужская половина: Илларион Михайлович что-что, а красив безусловно.

Ну кто же не восхищался им, когда в солнечный день, обнаженный, стоял он на пляже у берега Десны, готовый броситься в воду, или лежал распростертым на песке, подставляя свои атлетические члены палящим лучам, покрывающим его кожу золотою перуновою бронью. Здесь, с непринужденностью отдыхающего бога, он предоставлял каждому убедиться в безупречности своего сложения, и не только убедиться, но и сделать соответствующие сравнения и выводы, так как вокруг до самой излучины Десны в летней истоме раскидано было множество мужских и женских тел во всем разнообразии положений, форм, оттенков кож и возраста. А должен сказать вам, что последние годы в Погребищах совместные купанья стали обычным, любимейшим времяпрепровождением, нисколько никого не смущающим.

Иные располагались на пляже, как дома, являя трогательную картину первобытной семьи, странной игрой случая объединенную вокруг самовара, иные пары удалялись несколько повыше под ивовые кусты и там созерцали друг друга, как некие Дафнис и Хлоя. Иные предоставляли взору лишь верхнюю половину своего тела, прикрыв нижнюю юбкою или трусиками, но большинство расхаживало голыми, утверждая, что все, что делается вполовину, тешит черта.

Так вот, в один из июльских дней, когда почитай что весь город наш высыпал на пляж, и Касьян Терентьевич Подмалина, весьма ответственный работник финотдела, человек тучный, благодушный, оставив на правом берегу жену, детей, служебные занятия, на левом берегу скинул с плеч еще и одежду — и нагой, розовый, счастливый лежал, распростершись под благостными лучами и растирал живот, как бы снимая с него тяготу революционной страды, а его приятель, Василь Васильевич Кок, бывший преподаватель женской гимназии, ныне служащий в Освите по дошкольному воспитанию, весь в желтом канареечном пуху, со втянутым животом, впалой грудью, с бородкой клинушком, совершенно голый, но с пенсне на горбатом носу, с жаром развивал мысль о том, то в обнаженном, здоровом, красивом человеческом теле нет ничего срамного и возбуждающего дурные мысли, — произошло нечто, заставившее Кока внезапно вскочить на ноги так резко, что пенсне с его носа упало в песок, а Касьян Терентьевич, лежавший в любимой своей позе — животом к небу, от неожиданности перевернулся и из-под руки стал смотреть в ту сторону, куда смотрел оцепеневший Кок.

Перед их взором развернулась широкая полоса песку, одним краем уползающая в речные воды, другим полого взбирающаяся вверх к ивовым зарослям, за которыми начинались луга. Во всю длину этой песчаной полосы до самой излучины можно было видеть разбросанными то поодиночке, то группами человеческие тела, половое различие которых можно было усмотреть только лишь на близком расстоянии, — вдали же все они были похожи одно на другое. В шагах пятистах от наблюдающих Кока и Подмалины, у самого берега реки, стояла Анна Сергеевна, супруга Василь Васильевича, и грациозным движением ноги плескала воду. Ее нежные формы казались особенно белыми, почти воздушными под лучами солнца, из-под красного чепчика выбивались золотистые прядки волос, одной рукой она придерживала изрядно полную, но округлую и высокопосаженную грудь, а другую… Но в том-то и был весь ужас — другую руку держал в своих руках стоящий рядом с ней мужчина. Что это был мужчина, сомневаться не приходилось, хотя он и стоял спиною к Коку и Подмалине, но рост, узкие бедра, широкие плечи, темный цвет кожи, коротко подстриженные волосы на обнаженной голове ясно показывали, к какому полу принадлежит этот человек, позволивший себе так дерзко и беззастенчиво стоять обнаженным бок о бок с прелестной Анной Сергеевной, обнаженной в той же мере.

На несколько минут Василь Васильевич потерял дар речи, дыша как курица, только что снесшая яйцо, в столбняке широко расставил волосатые тощие ноги, являя вид циркуля, готового описать круг, или цапли, проглотившей ужа.

Не в меньшем недоумении находился и Касьян Терентьевич, с той только разницей, что ввиду своей комплекции он оставался лежать на песке, хотя и подперся локтями, пытаясь из-под пальцев, прищурясь, разглядеть неожиданное зрелище.

— Это, вне сомнения, Илларион Михайлович, — наконец сказал он, — ни у кого нет таких плеч…

Касьян Терентьевич собрался сделать еще несколько замечаний, подтверждающих его мысль, но тут Василь Васильевич издал такой крик, так дрыгнул ногами, состроил такое зловещее лицо, так припустил ходу, раскидывая в стороны острые локти, пуская вдогонку им плоские пятки, таким вихрем пыли засыпал лицо Подмалины, что тот долго еще плевался, тер глаза, поминал черта и едва поднялся на четвереньки.

А Василь Васильевич чем дальше, тем быстрее перебирал ногами, тем ожесточеннее работал локтями, задыхаясь, изнемогая, теряя разум, несясь к намеченной цели. Ему казалось, что мир вокруг него рушится — бородка его, как темный вестник несчастья, улетала впереди него, глаза, потерявшие пенсне, дико блуждали в неясном зловещем тумане, жидкие волосы поднялись дыбом — он уже ничего не видел, не слышал, не понимал. Из горла его вылетали хрипы, вперемежку с какими-то возгласами, вроде: «ау, оу, ау, няу», которыми он, быть может, звал свою супругу; колени его начали дрожать, весь он покрылся холодным потом, несмотря на жару, и в ту же минуту, споткнувшись о камень, упал плашмя, грудью и подбородком чмякнув в береговую лужу.

Удар был так силен, что на мгновение Кок потерял сознание, но вода, в которую он окунулся, тотчас же привела его в чувство.

Он фыркнул, пустив из ноздрей две мутные струи, ладонями уперся в тину и, приподнявшись, вытянул вперед мокрую свалявшуюся бородку.

Подле себя глаза его различили две пары чьих-то голых ног.

— Что с тобой? — услышал он впереди себя знакомый нежный голос в то время, как сзади чьи-то руки схватили его под ребра, потянули вверх и подняли на колени.

Около Василь Васильевича стояла Анна Сергеевна и запыхавшийся Касьян Терентьевич. Разумеется, оба они впопыхах не успели одеться, попросту были голы, но даже не замечали этого, все внимание свое обратив на Кока. Издали к ним приближались еще несколько обнаженных фигур, привлеченных суматохой и криками.

— Что с тобой? — повторяла обеспокоенная Анна Сергеевна, но тут с Василь Васильевичем приключилось нечто совершенно необычайное. Мгновенно вскочив на ноги, он зашлепал пятками по луже, раскидывая вокруг себя брызги, поднял над головою кулаки и, потрясая их перед лицом испуганной жены, заорал диким голосом:

— Что? Что? Ты!.. Ты!.. Держите его!

И кинулся опрометью в воду. Далеко от берега, посреди реки, плыла лодка, управляемая сильными руками обнаженного гребца.

— Держите! — кричал Василь Васильевич пронзительно. — Это он — Прикота! Держите его, мерзавца!

И продолжал бежать по колена в воде вдоль берега, поспешая за лодкой.

— Держите! — крикнули с разных сторон прибежавшие мальчишки, как черти поскакав в воду.

— Держите! — раздалось еще несколько недоуменных голосов.

2

Любопытных собиралось все больше. Все они топтались на месте, махали руками, спрашивали друг друга: что? где? Сзывали к себе других и, ничего не понимая, пытались объяснить случившееся.

Иные бежали, как были — голыми, иные впопыхах на ходу натягивали кальсоны, иные стыдливо прикрывали спину юбкой, иные держали в руках шляпу, но все одинаково кричали и волновались.

Некоторые утверждали, что утонула девочка, и нужно бежать за баграми и лодками, другие божились, что вся кутерьма поднялась из-за вора, который, стащив у какого-то купальщика одежду, сбежал в кусты, а были и такие, преимущественно дамы, которые уверяли, что на пляже скрывается целая шайка бандитов, что один из них убил купавшегося завфинотделом, а теперь вместе с трупом уплыл в лодке, причем тотчас же поставили это на вид милиции, не озаботившейся нарядить на берег милицейских.

Но больше всех горячился Подмалина Касьян Терентьевич. Он перекатывался арбузом от одного к другому, шлепая себя по жирным ляжкам и розовому животу и, заикаясь от душившего его смеха, пытался рассказать все по порядку, но у него ничего не выходило, потому что, доведя кое-как рассказ до того места, где Василь Васильевич вскочил на ноги и стал похож на цаплю, проглотившую ужа, он начинал давиться, багроветь и только махал руками.

А тем временем Анна Сергеевна, крикнув дважды: Вася! Вася! и видя себя окруженной множеством незнакомых лиц, глядящих на нее с любопытством, закатила глаза и забилась в истерике на руках у подоспевших дам. Лодка уносилась все дальше, гонимая умелым гребцом и течением, а Василь Васильевич, пробежав саженей семьдесят, кинулся наперерез лодке, взмахнул несколько раз руками, нырнул и стал пускать пузыри.

— Тонет! Тонет! — закричали те, что стояли поближе, кидаясь прочь от берега.

— Тонет! Тонет! — запищали дамы и девицы, окончательно потеряв голову, и, толкаясь, падая, придерживая груди, шевеля бедрами, пригнувшись, рассыпались по кустам одеваться.

Кто-то попроворнее раздобыл лодку, в нее вскочили — актер Левкоев, два комсомольца, зубной врач Диапазон, парикмахер, четверо юношей неопределенных занятий, черных и тощих от загара, как воблы, девица Дунина из спортклуба в трусиках и Подмалина Касьян Терентьевич — красный, потный, проявляющий крайнюю распорядительность.

Стоя на корме, дергал он рулевую веревку, крича:

— Так держать, так держать! Лево на борт! Ну еще, ребятушки, понатужьтесь!

Комсомольцы и двое юношей налегали на весла, соревнуясь друг с другом, девица Дунина, вытянувшись на носу, окунала руки в воду, то и дело вскрикивая:

— Вот он! Вот он!

А остальные кренили лодку то на один борт, то на другой, рискуя опрокинуться в воду.

Голые зрители на левом берегу кричали:

— Дальше! Дальше!

Или:

— Ближе, ближе!

Публика на правом берегу, привлеченная шумом, улюлюкала и свистала, а Василь Васильевич Кок поплавком дергался на поверхности в самой средине реки, едва лишь шевеля пальцами.

Но тут актер Левкоев перевесился на животе за борт, вытянул руку, уцепился ею за волосы Кока, дернул кверху, ногой сшиб со скамьи зубного врача Диапазона, поскользнулся и, ахнув, увлек за собою всех в воду, а лодка, накрывшись килем, не спеша опустилась на дно.

Крики, стоны, свистки слились над рекою в неистовый вой: вода — в желтую пену, там, здесь, везде в скрипе уключин — весла, с пристани — два пассажира — пиджаки долой, на шею — круги, — шлеп в воду, завели волчком моторную лодку, — тах-тах по каменьям спуска скатились пролетки, дребезжа подвешенными под кузов ведрами, — начальник милиции Лишьдвой с тремя милицейскими, — из управления милиции в Губрозыск телефон:

— На берегу Десны кража со взломом.

С пристани в городскую больницу:

— К реке — санитарную повозку, — раненые…

Ногами, ногами в пыли, с пылью вверх, во все стороны, мальчишки:

— Голого человека зарезали в лодке, а он всех перетопил!

Сам же виновник, завидя погоню, забыв на левом берегу одежду, приседая, корежась от страха, краем города — овражками, по крапивным зарослям, — за поросятами в переулок — один, другой, третий — мелкой рысцой — и нет ничего — сгинул!

3

Тут началось нечто такое, что не поддается никакому описанию.

Только повыловили из воды утопающих, посадили в моторную лодку, доставили на правый берег, где уже собралось народа тьма, стали приводить в чувство Василь Васильевича, хлебнувшего воды добрую лохань, спохватились, что спасенные — голые, поехали за одежей, вернулись назад, как снова крики. Зубной врач Диапазон, натянув брюки, жилет, пиджак, — руками по карманам, туда-сюда, нет золотых часов с цепочкой.

— Это что же такое? — позвольте, товарищ Лишьдвой! Это же как назвать? Я с риском для жизни спасал утопающего, совсем без ничего кинулся в воду, а у меня последнее мое, трудом заработанное сжулили!

— Разве так можно?

А девица Дунина все еще в мокрых трусиках, с коричневой — кулачками — грудью — с другого бока:

— Безобразие! Черт знает что такое! Обратите внимание, товарищ начальник. Я не желаю! Эти несознательные нахалы позволяют себе по моему адресу, а мой костюм — ничего подобного! В нем мы даже на площади упражняемся. Сам товарищ Подвойский…

— Па-азвольте, товарищи! В чем дело?

Начальник милиции поднял руку, выпрямил стан, поправил у пояса кобуру с револьвером, шевельнул бровью:

— Нельзя же так в самом деле, товарищи! Будьте любезны — в очередь!

А сзади волной понаперла публика — не продохнешь.

— Всему виною красавчик наш, — объяснил любопытствующим Подмалина Касьян Терентьевич, — представьте себе, лежим мы с Василь Васильевичем на песочке, кругом тишина, рай земной — вдруг видим — идет Илларион Михайлович Прикота, представьте себе, — совершенно голый — и прямо к Анне Сергеевне.

Тут Касьян Терентьевич начинал строить такие рожи, что все покатывались со смеху, и уже ничего нельзя было разобрать, а каждый истолковывал слова Подмалины по-своему, само собою разумеется, в самом крайнем смысле.

Но в это время с другого берега с новой партией купальщиков прибыла Анна Сергеевна, уже одетая в легкое голубоватое, индийской кисеи платье, в шелковых чулках телесного цвета, с алой помадой на губах и с криками: — Что с ним? Где он? Пустите! Пустите! — через толпу выбежала в круг, где на траве, прикрытый скатертью из кают-компании и поддерживаемый доктором, лежал Василь Васильевич.

Но завидя жену, Кок замотал головой, замычал, закатил глаза, собрался с силами и — точно резаный:

— Не подходи ко мне — убью!

Толпа в сторону — прорвалась — на доктора, на больного, Анну Сергеевну сбили с ног, а тут же сзади крик:

— Вот он! Держи его, голозадого, держи!

Мальчишки кубарем — к лодкам, те из публики, что более робкого десятка, бочком — по добру по здорову, — так нет, начальник милиции товарищ Лишьдвой — милицейским: оцепить толпу, пропуск по документам, подозрительных для обыска в милицию.

А с берега:

— Поймали! Поймали!

И вверх по выезду волоком за руки — саженного голого мужчину-бородача, под уздцы — мокрую каурую лошадь.

— Он самый, голый бандит!

— Да я же, браточки, — коня купал!

— Ладно уж — в милицию, там разберут!

До сумерек тянулась волынка с документами, удостоверениями личности, с объяснениями в комендатуре, с личными обысками, извинениями, и только к вечернему чаю удалось товарищу Лишьдвою Николаю Павловичу добраться до дому, скинуть сапоги, плеснуть на распарившееся лицо воды, как над самым ухом телефон:

— Товарищ Лишьдвой?

— Я самый!

— Управдел исполкома говорить будет.

— Слушаю.

— Что же это ты, лахудра, лошадь мою задержал?

— Какую лошадь?

— Как какую? Он еще спрашивает! Два часа битых жду в управлении — в уезд ехать надо, ругаюсь, звоню — говорят: — «выслали». Да где же она? Черт ее раздери! Только сейчас добился — прибежал кучер, говорит: — «Лишьдвой задержал». Вот новости.

— А, чтоб она пропала!

Брякнул трубку на ручку, схватил со зла салфетку с хлеба, мазнул ею по мокрому лицу — и опять:

— Дрр-др-р-р!

— Что еще нужно?

— Начальник милиции?

— Я! Я!

— Что же это у вас, товарищ, безобразия такие? По улицам голые бегают!

— Какие голые, товарищ Власов?

— Это я вас спрашиваю — какие! Что вы мне голову дурите! Только что от меня завсобез, сам не свой, кричит, что так дела этого не оставит, — подрыв власти. Люди смеются. Встретил знакомого из Киева, а он ему — «что же это вы, товарищ, спите! — у вас нищие голыми бегают! Я сам сегодня одного встретил». — Вы понимаете? Сейчас же распорядитесь поймать. Мы к съезду готовимся, а у нас такие безобразия!

— Уф! ну и ну!

И только отвернулся от телефона, как вваливается Хруст — начугрозыск. Занял собою полкомнаты, настучал огромными сапожищами, наклубил дыму из толщенной трубки по-шерлоковски, сел верхом на стул и басом:

— Ну, теперь он у меня под ногтем.

— Кто?

— Да Прикота этот самый. Давно я под него подкапывался. И такой он, и сякой, и немазаный! а мне сразу подозрителен показался. Слишком хорош, сверх меры хорош — значит, дрянь! Красавчик тоже! Бабий цаца!

— Да что же из того?

— А вот то, что всему он виною! Представь себе, — заманил на пляже жену Кока, изнасиловал ее на глазах у мужа, да мало того, стащил часы у Диапазона. Правда, зубодер никудышный этот Диапазон, а все-таки. И драла…