Затянувшийся полет - книга вторая

 Фашист шел на высоте около километра. Насколько Андрей знал, наземные цели тот атакует на скорости около восьмисот километров в час. Много! Его По–7Ф столько может не выдержать, даже если разгонится до такого сумасшедшего для поршневого самолета значения. Конечно, лучше перехватывать реактивного монстра после атаки — тот пойдет вверх, теряя скорость, и тогда… Но ведь важнее не допустить самой атаки! Эх, была не была! Рассчитав момент, Воронов переворотом ушел в пикирование. Немца при этом он потерял из виду, но отсчитывал его траекторию в голове. Будем надеяться, что, полагаясь на свою гигантскую скорость, тот идет по прямой. «Семерка» неслась в отвесном пике, стремительно набирая скорость и еще стремительнее теряя высоту. Шестьсот пятьдесят, шестьсот семьдесят, семьсот. Пора! Иначе продолжающий набор скорости самолет просто развалится на части под напором набегающего потока воздуха. Андрей потянул ручку направления на себя. Та сопротивлялась, не желая слушаться пилота. Слишком уж сильно давила на руль высоты масса проносящегося мимо воздушного потока. Летчик вцепился в упрямую ручку обеими руками. Нос самолета начал медленно подниматься. А скорость продолжает расти! Уже семьсот сорок! Что произойдет быстрее — самолет примет горизонтальное положение, прекратив разгон, или разрушится от скоростного напора? Семьсот семьдесят! Машина нехорошо вибрирует, жутко поскрипывая какими–то элементами конструкции. Но линия горизонта уже уходит под капот. Где же фашист? По расчету, тот должен был оказаться перед выходящей из пике «семеркой». Однако передняя полусфера пуста! Неужели он ошибся и выскочил впереди «Мессершмитта»? Тогда Андрей у того в прицеле! На новейший реактивный истребитель немцы явно неопытного лоха не посадят, поэтому… Отогнав вдруг заполонившую голову очень реалистичную, благодаря буйной фантазии, картинку своего прошиваемого тридцатимиллиметровыми вражескими снарядами истребителя, он дал небольшой крен, осматриваясь по сторонам.

 Ну, слава богу! Противник обнаружился слева и чуть ниже. Видимо, уже начал заход на свою наземную цель, поэтому они слегка и разминулись. «Двести шестьдесят второй» двигался чуть быстрее самолета Воронова, поэтому для попытки атаки оставались считанные секунды. Иначе вражина уйдет слишком далеко, а у «семерки» больше разгонного потенциала не оставалось. Андрей чуть добавил крена и дал левую педаль. Самолет нехотя пошел влево–вниз. Несмотря на грохочущий на максимальных оборотах двигатель, скорость падала — тяги винта для преодоления огромного сопротивления воздуха сильно не хватало. Только что было семьсот восемьдесят, а теперь уже семьсот сорок. Но если расчет на этот раз верный, то, несмотря на падение скорости, траектории обоих самолетов должны встретиться в одной точке.

 Истребитель неумолимо к этой самой точке и приближался. Воронов, ощущая, как бешено стучит от огромного нервного и физического напряжения сердце, откинул колпачок предохранителя и положил большой палец на гашетку. Будет только единственный шанс и его нужно использовать. Слева, увеличиваясь и быстро смещаясь в сторону прицела, появился «Мессершмитт». Разница в скорости между ними приближалась уже, пожалуй, к сотне километров в час. Когда противник начал «въезжать» в прицел, до него было около ста пятидесяти метров. Много! С такой дистанции и при одинаковой–то скорости попасть трудно. Но выбора не было. Выгадав нужное упреждение, Андрей нажал на гашетку. Три трассы устремились к стремительно удаляющемуся самолету противника. Первую секунду было неясно, попал ли Воронов, потом вся машина противника как–то одновременно окуталась облаком белесого дыма и тут же взорвалась.

 На земле его долго поздравляли с первой победой над реактивным самолетом фашистов. Андрей подробно описал свои действия в инструкции, и уже через два дня один из летчиков воздушной армии сумел повторить атаку примерно в такой же ситуации, сбив еще один «Мессершмитт». А на следующий день — погиб молодой пилот, не сумевший рассчитать момент вывода машины из пикирования. После чего пришлось запретить охоту на «двести шестьдесят вторых» всем летчикам–истребителям, у которых имеется менее сотни боевых вылетов. Да и немцы стали осторожнее, узнав на практике, что их новейшие реактивные истребители отнюдь не неуязвимы, и перестали по–глупому подставляться.

 Поэтому, отправляясь в Москву на очередную плановую конференцию ведущих пилотов ВВС, от доклада на которой отвертеться, несмотря на пребывание на другом конце континента не удалось, Воронов, глядя из иллюминатора транспортника на прекрасные южно–европейские пейзажи, мучительно размышлял над тактикой противодействия новой угрозе. Как ни крути, получалось, что если немецкие пилоты захотят уклониться от боя, то сделают это легко. А они не дураки лезть в маневренную схватку с заведомо более вертким противником!

 Внезапно ему пришла в голову мысль проверить, как обстоят дела с нашими реактивными разработками. Хотя в последние полгода он почти не бывал в Москве, тем не менее знал, что конструкторское бюро Люльки еще в конце сорок второго провело успешные стендовые испытания первого полноценного турбореактивного двигателя с осевым компрессором, готового к установке в самолет. И конструкторские бюро Поликарпова и Яковлева еще осенью получили задания на разработку истребителей с этим движком, несмотря на его малый ресурс. Ресурс–то потихоньку увеличат, зато к тому времени можно отработать и всю остальную конструкцию реактивного самолета. Интересно, как продвигаются дела в этом направлении?

 Быстренько закончив дела на конференции, он зашел в гости к Рычагову. Поговорив о фронтовых делах, рассказав о встречах с реактивным «Мессершмиттом» Андрей поинтересовался прогрессом в наших разработках. Главком охотно поделился новостями. Выяснилось, что Поликарпов задумал совершенно новую конструкцию, предельно оптимизированную под возникающие при использовании турбореактивного двигателя возможности. По описанию Рычагова выходило что–то среднее между имевшимися в прежней реальности машинами Миг–9 и Миг–15. Два двигателя, стреловидное крыло, мощное вооружение… Это будет настоящий зверь! Но сложность и новизна конструкции привели к тому, что пока КБ Поликарпова дальше макета не продвинулось.

 Другое дело Яковлев. Он не стал гнаться за новизной, а просто взял и установил новый двигатель на свой Як–3. С минимальными переделками конструкции. В результате на испытательном аэродроме НИИ ВВС уже активно летало восемь таких машин. И хорошо летало! Один, правда, разбился из–за отказа двигателя, но летчик успел покинуть машину. Воронов, конечно, загорелся опробовать лично…

 Уже следующим утром он был на месте, снабженный всеми необходимыми разрешениями. Получил подробный инструктаж от летчика–испытателя. Управление оказалось крайне легким, и если и отличалось от такового у своего поршневого «папы», то лишь в сторону упрощения. Ресурс двигателя, конечно, не радовал — десять часов. Много не налетаешь. Но двигателей было выпущено в достатке, так что испытательные полеты следовали один за другим.

 Андрей легко поднял машину в воздух. Выполнил базовые маневры. Самолет слушался прекрасно, даже лучше, чем поршневой аналог. Да, устаревшая, хоть и усиленная конструкция с прямым крылом более тонкого профиля не позволяла разгоняться выше восьмисот двадцати километров в час, но на данный момент этого было достаточно. На опытном истребителе уже стояло вооружение — две двадцатитрехмиллиметровые пушки.

 После посадки Воронов поделился впечатлениями с волнением ожидавшим его на земле конструктором:

 - А как вы считаете — можно ли уже провести фронтовые испытания вашей машины? — неожиданно спросил еще взбудораженный непривычным полетом пилот.

 - Считаю — можно! — с некоторой заминкой ответил Яковлев. Оно и понятно — с одной стороны — самые лучшие испытания, которые только можно пожелать боевому самолету. С другой — новая конструкция может таить в себе неизвестные еще дефекты, смертельно опасные в бою. Да и надежность двигателей Люльки, несмотря на все старания, была еще далека от требований к серийной машине.

 Утряска вопроса во всех причастных к делу бюрократических инстанциях занял дня три. Никто не хотел брать на себя такую ответственность, даже Рычагова не удалось полностью убедить. Пришлось обратиться напрямую к Сталину, благо и Андрей, и Яковлев имели прямые выходы на Вождя. Тот позвонил Рычагову и бюрократическое колесо, наконец, завертелось.

 Основным препятствием был вопрос перегонки самолета на такое расстояние. С имеющимся ресурсом о самостоятельном перелете можно было забыть сразу. Разбирать и перевозить по частям? Долго и сложно. Воронов предложил более приемлемый вариант — буксировку за бомбардировщиком на тросе, как планера, без включения собственного двигателя. На том и порешили. Як–11, как назвали новую машину, прицепили к Ту–2. Андрей сел в кабину Яка. Их сопровождал Ли–2 с запчастями и специалистами.

 В южную Францию добирались относительно долго, но без приключений. Фронт к этому времени уже сдвинулся почти до Марселя, и в распоряжении наших войск имелось несколько захваченных аэродромов с достаточно длинной полосой. На одном из них и разместили все хозяйство. Первый полет пришлось прервать почти сразу после взлета — отказал движок. Слава богу, успел развернуться и сесть. Двигатель быстро заменили на запасной. Этот отправили в Москву — пусть Люлька разбирается. Еще пришлось поменять покрышки колес — высокая посадочная скорость буквально «съедала» резину. Срочно нужна более устойчивая…

 И вот, наконец, он в фронтовом небе! Конечно, ему в сопровождение выделили целую эскадрилью, но та безнадежно отстала. Андрей не обращал внимания на сердитое бормотание ее командира в эфире, полностью захваченный новыми ощущениями. Превосходный обзор из кабины, непривычно большая скорость и скороподъемность… Мелкие недостатки, вроде сильного кабрирования при резкой даче газа, впечатления не портили. Будет жаль, если он не встретит в небе достойного противника!

 Но боги смилостивились и на горизонте появилось две точки, сопровождаемые дымным следом. Гм, даже несколько больше, чем хотелось, но где наша не пропадала? Воронов пошел на сближение. Вражеские летчики, видимо, не поняли, что имеют дело с равным противником, поэтому просто прибавили скорость, как делали обычно, если хотели избежать боя. Одинокий истребитель противника их не интересовал, наверное, имелись цели поважнее.

 Поэтому Андрей спокойно, как на учениях, развернулся следом за самоуверенно проследовавшим мимо врагом, прибавил газу и легко догнал ничего не подозревающего противника. Очередь — и один из двух двигателей заднего «Мессершмитта», загоревшись, отвалился от крыла и полетел вниз. Через секунду за ним отправился и сам потерявший устойчивость истребитель.

 Второй, будучи, видимо, опытным пилотом, сразу сообразил, в чем дело и начал маневрировать. Но «двести шестьдесят второй» особой маневренностью не отличался, и оторваться от легкого верткого Яка не смог. Тогда фашистский пилот решил рискнуть — ушел переворотом в отвесное пикирование, резко набирая скорость. Воронов с трудом удержался, чтобы в азарте боя не последовать за ним — конструкция Яка была рассчитана на гораздо меньшую допустимую скорость. Поэтому он, дав сильный крен, следил за противником с высоты. Тот, набрав скорость, начал выходить из пикирования, но вдруг уже почти выровнявшийся самолет клюнул носом и устремился к земле. Через пять–шесть секунд все было кончено: только столб черного дыма в месте падения напоминал о «Мессершмитте». Андрей усмехнулся — о затягивании на околозвуковой скорости в пикирование немцам еще явно было известно недостаточно.

 Довольный, он привел машину на аэродром. Вот и первая победа новой, перспективной машины. Начало положено!

Глава 19.

 Не помогло Рейху ни новейшее оружие, ни яростное сопротивление, ни мобилизация всех, способных носить оружие. После освобождения Франции Германия оказалась зажата с обеих сторон. Ни сырья, ни людских ресурсов больше из оккупированной Европы не поступало. Теперь с запада немцам угрожал почти такой же мощный фронт, как и с Востока. Помимо советских армий там сражались и войска новой Франции под руководством Де Голля, и двадцать итальянских дивизий, и, даже, две английские и три американские, высадившиеся таки в Нормандии, когда воздушная армия под командованием старых друзей — генерал–лейтенанта Савицкого и его заместителя, генерал–майора Воронова уже действовала с аэродрома Ле Бурже под Парижем. Конечно, такое количество союзных войск намного отличалось от того, которое те высадили в реальности Андрея, но тут важен сам факт, хоть и их участие в боевых действиях носило практически формальный характер.

 Ввиду угрозы с запада Германия вынуждена была начать переброску значительного количества войск с Восточного фронта для ее парирования, ослабив этим оборону там. Поэтому на Висле началась готовившаяся более полугода мощнейшая наступательная операция. Дополнительные удары наносились через Чехословакию и Австрию. Яростно сопротивлявшиеся фашистские войска вынуждены были отступать, а те, кто не успевал — попадали в окружение. В результате тяжелых многомесячных боев, к концу ноября сорок третьего года от Рейха остался лишь небольшой кусочек вокруг Берлина. Который, тем не менее, фашистские недобитки собирались оборонять до конца. Для чего весь город с пригородами был превращен в один сверхмощный укрепрайон. Вообще, о происходившем в столице Рейха в последние месяцы достоверной информации почти не было. Ходили слухи о нескольких попытках покушения на фюрера, но неудачных. Видимо, кому суждено отравиться, не будет застрелен.

 Как бы то ни было, советским войскам осталось сыграть заключительный аккорд в этой надоевшей всем мелодии, и откладывать последний штурм никто не собирался. Правда, и особой спешки не наблюдалось — здесь союзники опередить никак не могли, поэтому операция готовилась основательнейшим образом. Вначале почти месяц действовала почти только одна авиация. Прежде всего была практически поставлена точка на существовании Люфтваффе. Все известные аэродромы вокруг Берлина уничтожены, самолеты сожжены на стоянках, а самые настырные — сбиты в воздухе. Правда, ходили упорные слухи о секретном подземном аэродроме, где собрались самые лучшие асы покойного Люфтваффе, чтобы нанести последний сокрушительный удар. Либо, в другом варианте — прикрыть бегство руководителей Рейха, что больше походило на правду. Якобы, наша диверсионная группа видела вылетающие прямо из–под земли вражеские реактивные самолеты. Воронов не сильно доверял этим слухам, но у этих изобретательных немцев все может быть…

 Внизу, в четырех километрах под крылом истребителя, чернели развалины берлинских кварталов. Здесь не было массовых бомбардировок немецких городов стратегической авиацией союзников, поэтому и сами города, и их население пострадали намного меньше. Однако Берлин был исключением из этого правила. Серьезным исключением. Превращенный нацистским режимом в последнюю крепость Рейха, он и получил соответствующее отношение к себе. Месяц авиационной и артиллерийской подготовки к штурму оставил на месте города лишь груду развалин. А что делать, если практически каждое здание было превращено в укрепленную огневую точку?

 Вчера, десятого декабря, начался одновременный наземный штурм пригородов германской столицы. Офицеры союзников, прикомандированные к нашим штабам, даже начали делать ставки: успеют русские до Рождества снять с Гитлера скальп или нет? Причем все почему–то были твердо уверены, что живым тот в плен точно не попадет. Андрей этим тотализатором не интересовался. Хотя в последние дни стало скучновато. Самолеты противника исчезли из берлинского неба и делать летчикам–истребителям было решительно нечего. Даже на штурмовки их не посылали, так как вокруг Берлина было сосредоточено такое количество штурмовых и бомбардировочных полков, что те сами конкурировали друг с другом за получение боевого задания. Нет, истребители тоже летали — формально положено патрулировать воздушное пространство, но эти вылеты больше напоминали прогулки. Разве что, изредка, какая–нибудь чудом уцелевшая немецкая зенитка обстреляет, напоминая, что война еще не закончилась.

 Последнего «Мессера» Воронов сбил две недели назад. С тех пор он больше противника в небе не видел. Поэтому к чувству радости от такого близкого уже конца войны примешивалось еще и небольшое разочарование. «Соседи» , вот, работают в поте лица, а он — уже, по сути, турист. Да и давешний «Мессер» стал сорок девятой по счету подтвержденной личной победой Андрея. Одного, блин, до круглого числа не хватило! Он, в который раз, без особой надежды осмотрел воздушное пространство над почти поверженной нацистской твердыней. Но в нем, как и следовало ожидать, ничего не обнаружилось, кроме сотен чадящих и загрязняющих вонючей гарью весь воздух на километры вверх развалин. Только где–то в самом низу копошились стайки наших штурмовиков, поливающих огнем очаги сопротивления.

 Тогда страдающий от бессмысленности своего существования пилот решил тоже снизиться до бреющего. Там хоть как–то веселее. При удаче можно пальнуть из пушек по группе отбегающих на новую позицию немцев. Все равно конкретного задания у него не имелось, патрульное звено летало само по себе, а Воронов с ведомым вылетел просто на «свободную охоту». Он повел свою проверенную десятками боев «семерку» вниз. Реактивный Як–11 давно отправился обратно в Москву, после того, как ресурс взятых с собой сменных двигателей закончился. Впрочем, после первых восторгов и побед Андрей и сам опасался вступать в бой на этом сильно не доведенном еще до ума самолете, особенно после того, как в одном из полетов у него загорелся двигатель. К счастью, удалось его потушить и спланировать обратно на аэродром. Так что заканчивал войну опять на «старом» верном По–7Ф.

 Как оказалось, слишком низко лететь невозможно — дым от пожаров стелился у земли почти непроницаемой пеленой, сквозь которую даже очертания домов с трудом различались. С высоты этого не было заметно. Поднялся повыше, на пару сот метров. Прямо по курсу вдруг обозначилось здание Рейхстага. Еще с фашистским орлом на фронтоне, но уже довольно сильно разрушенное бомбежками. Не удержался, снизился и дал неприцельную очередь по нацистскому логову. Бессмысленно, зато как приятно!

 Развернулся и нашел здание Рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе. Ровно три года назад он гостил в нем в составе советской делегации. Еще тогда сказал ехавшему с ним в одном купе Василевскому, что они сюда еще вернутся, но встречать их будут отнюдь не цветами. Что же, и они тоже прибыли не в дипломатических костюмах… Василевский, вон, под конец войны выпросился у Сталина на фронт и, покинув теплое место начальника генштаба, командует сейчас штурмом Берлина. Ну а Андрей… Здание Рейхсканцелярии тоже не осталось без отметины от снарядов Воронова, что вызвало усмешку ведомого, ехидно поинтересовавшегося: на каких еще исторических достопримечательностях собирается оставить свою подпись командир и не лучше ли было согласовать туристический маршрут перед вылетом?

 Андрей не ответил, потому что, выполняя пологий вираж над городом, вдруг стал свидетелем невиданного зрелища: из чего–то похожего на железнодорожный туннель (из него выходили хорошо различимые полоски рельс) вылетел сноп огня и резво попер вверх. Моргнув от неожиданности, Воронов различил, что сноп огня существует не сам по себе, а вырывается из конца темного кургузого предмета. Ракета? Еще пару секунд у летчика заняло опознать этот предмет, а, вернее — догадаться, видно было плохо. Перед ним был ракетный перехватчик «Мессершмитт» Ме–163, еще одно творение старины Вилли! Так вот откуда слухи о подземном аэродроме! Теперь все понятно. Особенностью конструкции Ме–163 была необычная схема взлета–посадки: взлетал он не на своем шасси, которое заменяла ему выдвигаемая посадочная лыжа, а с помощью специальной сбрасываемой тележки. Вот ее то хитрые немцы и поставили, видимо, на рельсовое шасси, превратив участок туннеля в аэродром. Сесть туда, правда, невозможно, но скорее всего, это и не требовалось. Ракетный самолетик, выработав топливо, превращался в планер и мог приземлиться своей прочной лыжей на любой ровный участок земли. Вопрос только — для чего это понадобилось немцам? Неожиданно кого–либо сбить? Вряд ли. Или так решил слинять кто–то из нацистских бонз? А что — красивый план. Никто не догонит, а топлива хватит, чтобы улететь на полторы сотни километров. А если потом с набранной высоты пропланировать — то и на две с половиной. То есть — надежно вырваться из кольца окружения. На это есть шансы: декабрьский день короток, уже вечереет, через двадцать минут будет совсем темно. Как раз тогда пилот «Мессершмитта» может выпрыгнуть с парашютом в двухстах пятидесяти километрах отсюда. И ищи его свищи! А ведь многие деятели из фашистского руководства владеют пилотированием самолета !

 Последняя мысль вывела его из несвоевременных раздумий. Потом будем анализировать! Сейчас надо использовать представившийся шанс обломать хитроумного фашиста и, заодно, округлить счет. Немец все рассчитал правильно, кроме одного: даже ракетный самолет не набирает максимальную скорость мгновенно. Да, он быстро разгоняется, но у Андрея в момент старта противника уже было преимущество в четыреста километров в час и пятьсот метров высоты. Этот запас делает немца уязвимым еще секунд двадцать. Выражаясь сухим языком докладов (Ох уж эти конференции, из за них Воронов уже и в разговорах начал изъясняться академическим языком. Не то, чтобы это всегда было плохо, но часто вызывало удивленные взгляды собеседников.), пока совокупная энергия истребителя Андрея превышает таковую у противника, задача перехвата на данной дистанции имеет теоретическое решение. И он был полон решимости перевести его в практическое.

 На самом деле, все заняло меньше десяти секунд. Добавив газу, Воронов довернул в предполагаемую точку, где вражеский самолет должен оказаться к моменту их встречи. Огромный опыт не подвел — «Мессершмитт» в расчетный момент оказался в перекрестии прицела. Андрей от души, не скупясь, как обычно, выпустил в того длиннющую очередь. Палец еще не успел отпустить гашетку, как немец взорвался, оставив вместо себя ярчайшую вспышку. Полторы тонны ракетного топлива — страшная вещь! Истребитель тряхнуло так, что летчик чуть не выпустил управление из рук. Был бы на полсотни метров ближе — погиб бы вместе с неизвестным пилотом «сто шестьдесят третьего». Спасла интуиция, не позволившая слишком приблизиться к противнику. Который, кстати, так, видимо, и останется неизвестным — опознать тело после такого взрыва вряд ли возможно. Да и осталось ли вообще, это тело?

 После посадки Андрей подрулил к своему обычному месту на стоянке. Ориентиром служил захваченный при неожиданном штурме аэродрома немецкий реактивный двухмоторный бомбардировщик «Арадо» Ар–234. Гитлеровцы, ошеломленные стремительным прорывом «тридцатьчетверок», не успели уничтожить уникальную опытную машину, а у танкистов хватило ума не раздавить на радостях ценный трофей бронированной тушей, что иногда, при «отходняке» после горячки боя с ними случалось. Поэтому после перелета на этот аэродром, первое, что сделал Воронов — связался с Управлением ВВС в Москве и потребовал срочно выслать трофейную команду для перевозки объекта в НИИ ВВС. Хотя его так и подмывало лично опробовать в воздухе совершенно исправный «Арадо», тем более, что вся команда техников, обслуживавшая машину, попала в плен вместе с ней, но слишком уж ценный самолет…

 Еще вылезая из кабины, Андрей заметил толпящихся возле трофейной машины солдат, которым отдавал распоряжения полноватый офицер. «Ага, вот и «трофейщики» прибыли!» — догадался он и решительно двинулся к последним. Хрен его знает, кого там набирают в эти трофейные команды, может понимающих людей, а может и нет. Воронов в последние пару месяцев встречал всяких. Поломают там еще чего–нибудь…

 Приближаясь к месту действия, он еще издалека расслышал визжащий, чуть хриплый на морозе, голос стоящего к нему спиной толстого офицера, распекающего одного из своих подчиненных. Тот, видимо инженер, пытался доказать, что достаточно лишь отстыковать крылья от фюзеляжа и в таком виде упаковать. Иначе можно невзначай повредить что–либо. Офицер же орал в ответ, что у него нет под рукой таких больших контейнеров, значит, их надо где–то доставать. Это время, а начальство приказало доставить объект в кратчайшие сроки. Андрей решил вмешаться:

 - Что здесь происходит? — строго осведомился он, подходя.

 - А вам какое, — начал было офицер своим визжащим голосом, поворачиваясь к новой помехе, но вдруг осекся.

 - Андрей! — воскликнул он, хлопая глазами, но тут его взгляд упал на погоны собеседника и он тут же поправился: — Простите, товарищ генерал–майор!

 - Федоткин! Глазам своим не верю! — Воронов оказался удивлен не меньше своего бывшего командира. — Смотри–ка, полковником стал! Это где же?

 - Дык, с летной работы меня списали по состоянию здоровья, товарищ генерал–майор… Вот, в трофейной службе Главного Управления ВВС пристроили. Важная работа, нужная.

 - Да, это твое! В точку! Вон, раздобрел как! — усмехнулся Андрей, кивая на выпирающий животик полковника и, резко меняя тон, добавил: — Приказываю: при разборке трофейного самолета ограничиться отсоединением крыльев! Ясно?

 - Так точно! — слушавший с изумлением их беседу инженер убежал выполнять, а Воронов придвинулся ближе к выпучившему глаза Федоткину и, понизив голос, прошипел:

 - Только попробуй не довезти мне эту машину в целости и сохранности! Сам будешь ее ремонтировать! Каждый потерянный винтик лично на станке вытачивать! И плевать мне на твои сроки!

 В штабе его ждал Савицкий:

 - Ну, поздравляю с пятидесятым! Уже подтвердили с земли. А соседи оперативненько «положили» в выход этого туннеля пару пятисоткилограммовых, чтобы больше никто оттуда не выпорхнул невзначай.

 - Зря! — расстроился Воронов. — Там же разнесло, наверное, все и всех. Теперь мы точно не узнаем, кто это был!

 Командующий воздушной армией только пожал плечами:

 - Тебе не угодишь! Ну ладно, зато вон хорошие новости из Испании. На, почитай! — протянул он несколько скрепленных листов.

 Новости действительно были хорошие. После недолгих, но трудных переговоров с генералом Франко, протекавших на фоне демонстративно концентрирующихся возле франко–испанской границы двух советских ударных армий, последний, вместе с несколькими сотнями ближайших приспешников, погрузился на пароход и отбыл в одну из стран Латинской Америки. Передав власть временному правительству в обмен на гарантию отказа от судебного преследования. Судя по секретной сводке, советские войска уже маршировали, не встречая сопротивления, по древним кастильским дорогам, а срочно вылетевшее в Мадрид временное правительство пока состояло лишь из маршала Конева и еще пары советских генералов. Видимо, Франко сломался так быстро, что в Москве даже не успели выбрать подходящие кандидатуры из числа многочисленных испанских эмигрантов, обретающихся в советской столице со времен окончания местной Гражданской войны.

 «Интересно, как товарищ Сталин будет объяснять этот финт союзникам?» — размышлял про себя Андрей. Действительно, на тегеранской встрече речь об Испании не шла. То есть, согласно договоренностям, в отличие от всех остальных освобождаемых европейских стран, где власть сначала должна была быть передана совместной военной администрации союзников, а затем — избранному правительству, здесь Сталин мог делать все, что хотел. И, судя по всему, так и собирался поступать.

 А время шло вперед. Почти ежедневно Воронов поднимался в берлинское небо, но безрезультатно. Видимо, придется остановиться на цифре пятьдесят. Ну и ладно, лишь бы поскорее кончилось. С воздуха было хорошо заметно, как с каждым днем кольцо дыма, выдававшее передовые порядки наших войск, штурмующих последнюю нацистскую цитадель, сокращалось в размере. Двадцатое декабря выдалось ясным морозным днем. Около полудня Андрей, в сопровождении только ведомого — сильное прикрытие сейчас было ни к чему, вылетел на очередную «прогулку», как он называл все последние полеты. Дыма над Берлином стало явно меньше, чем в предыдущие дни. Признак ослабевшего сопротивления противника? Возможно, кольцо окружения уже сжалось до размеров нескольких кварталов вокруг административного центра. Ну и осталось еще несколько отдельных очагов сопротивления в других районах германской столицы.

 Вот и Рейхстаг. Еще стоит, как ни странно. А что это там над куполом? Он снизился до бреющего и отчетливо разглядел красный флаг, поднятый над главным зданием Рейха.

 - Ты видел? — возбужденно заорал Андрей в микрофон.

 - Видел! — так же, захлебываясь от восторга, ответил ему ведомый.

 Вернувшись на аэродром, он побежал в штаб и доложил об увиденном Савицкому. Тот взялся за трубку телефона. Долго не мог дозвониться до вышестоящих штабов, наконец, ему ответили. Генерал молча слушал доносившийся из трубки торопливый говор, потом медленно положил ее и повернулся к Воронову:

 - Через час объявят прекращение огня! Немецкая делегация прибыла для переговоров о капитуляции. Сообщили, что Гитлер покончил с собой! — сообщил он каким–то неестественным голосом и вдруг, как ребенок, подпрыгнул чуть ли не до потолка и изо всех сил обнял Андрея, заорав: — Ты представляешь! Это же конец войне!

 Празднование Победы плавно перетекло в празднование Нового Года. Впрочем, этот праздник был еще мало популярен, а тем более на фоне ТАКОГО события вообще отошел в тень. Ну а после, в начале января нового, тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда уже все запасы казенной водки и припрятанного трофейного шнапса подошли к концу, пришел приказ о перебазировании на Дальний Восток. Опытные командиры понимали, что, скорее всего, придется еще повоевать и там.

 Поглощенный делами Воронов неожиданно получил указание сдать дела и вылететь в Москву. С сожалением попрощавшись с Савицким — когда еще придется встретиться — собрал вещи и отбыл. Как оказалось, чтобы вскоре вернуться в составе советской делегации на победную конференцию с руководством союзников. Вместо полностью разрушенного Берлина встречу решено было провести в Мюнхене — городе, где в тридцать восьмом Англия и Франция, по сути, развязали Гитлеру руки для войны. По мнению Сталина, это было символично. Англичане свое мнение держали при себе. На этот раз Вождь открыто назначил Андрея своим советником по авиации и, соответственно, тот почти все время переговоров находился рядом с ним.

 На конференции союзники по антигитлеровской коалиции окончательно подтвердили новый статус Европы, как единого сообщества. Пока, под контролем союзной администрации, разрушенные войной страны должны были начать восстановление своей экономики, причем СССР разработал программу оказания способствующей этому помощи, предвосхитив подобные шаги союзников. Штатам, пока длилась война с Японией, не хватало ресурсов на оказание экономической помощи, а Британская Империя сама являлась банкротом. Так как через год в странах освобожденной Европы должны будут состояться парламентские выборы, советская помощь могла оказаться весомым фактором, повлияющим на их результаты. Тем более, что одновременно пройдут выборы в Общеевропейский парламент.

 Еще на конференции договорились о подготовке процесса против нацистских преступников, а также о количестве репараций, которые будут наложены на побежденную Германию. Сильно потратившаяся на войну Англия, устами своего премьера Черчилля, требовала огромных сумм, после выплаты которых немцы наверняка вымерли бы от голода. Американские требования были скромней, а СССР настоял на том, чтобы ограничиться минимальными репарациями. Имея ввиду долгосрочную перспективу.

 Наконец, третьим вопросом, обсуждавшимся в Мюнхене, стало предполагаемое вступление Советского Союза в войну с Японией. Сталин, не отказываясь от союзнических обязательств, предупредил Рузвельта, что переброска необходимого для решительных действий количества войск на Дальний Восток займет не менее полугода, особенно учитывая зимнее время. Это не сильно устраивало американцев, но выбора у них не было.

 Через пару недель после возвращения в Москву Сталин вызвал Андрея в Кремль. Тот надеялся получить новое назначение в действующую армию, ведь война с Японией уже не за горами. Хотя, конечно, отдыхать дома, с семьей, в уже полностью приобретшей мирный вид столице тоже было неплохо. Однако, как оказалось, вызвали его не за этим.

 - Как ты знаешь, в Мюнхене мы удержали союзников от подписания совместной декларации по Японии, с предъявлением ей конкретных требований по капитуляции, — начал Вождь. — Отделались объяснением, что пока не готовы составить наши требования к Японии. Но через два месяца будет новая встреча, и придется уже что–то подписывать. И обратной дороги уже не будет. Ты помнишь, мы с тобой обсуждали, что нам невыгодно вступать в эту войну? Так вот, мы тут на Политбюро решили, что необходимо попытаться уговорить японцев капитулировать на приемлемых для союзников условиях. Пока положение американцев на Тихом океане трудное, они не будут требовать слишком многого. Но когда мы вступим в войну… Проблема только — как уговорить японцев? После разрыва отношений мы даже не можем послать туда официальную делегацию…

 Еще на Мюнхенской конференции СССР был вынужден объявить о выходе из Пакта о ненападении с Японией и разрыве дипотношений. Так что дипломатические возможности сужены до минимума. Воронов почесал в затылке:

 - Как их уговоришь, товарищ Сталин? Это же самураи, блин! Таких не запугаешь! Хотя.., — ему в голову вдруг пришла интересная идея…

 На аэродроме в Токио его встречал только какой–то японский майор, говоривший по–русски, в сопровождении легковушки довольно потрепанного вида. Хотя визит, конечно, сугубо неофициальный, но эти гонористые япошки не упустили и здесь случая продемонстрировать свое мнение о советских «предателях». Вообще, после разрыва отношений, удивительно, что удалось договориться о встрече советского представителя, коим и являлся Воронов, с премьер–министром Японии Хидэки Тодзио.

 Долго ехали по мокрым от первых весенних дождей улицам пасмурного Токио, потом, вырвавшись, наконец, из объятий тесных кварталов, направились в загородную резиденцию правительства, где и должна была состояться встреча. По прибытии Андрея промурыжили в приемной еще почти час, впрочем, угостив небольшим ланчем или чем–то вроде этого. Наконец, провели в кабинет премьера.

 Тот восседал за массивным письменным столом явно европейского типа, одетый в парадную генеральскую форму. Вся грудь Хидэки Тодзио была увешана разными цацками, так что Воронову даже нечего было и думать конкурировать со своим несчастным десятком наград. Зря Сталин настоял, чтобы он ехал сюда при полном параде! Лучше было одеть гражданский костюм. Хотя, быть может, слово военного будет значить больше…

 - Присаживайтесь, господин генерал–майор! — на довольно корявом английском предложил Тодзио. — У меня мало времени, какое предложение советского правительства вы уполномочены передать?

 - Господин премьер! Для вас, наверняка, не секрет, что СССР, согласно своим союзным обязательствам, должен объявить Японии войну. Я думаю, вы понимаете, что после этого стратегическое положение вашей страны станет безнадежным. Ресурсов у вас катастрофически не хватает, поэтому, не далее, чем через два–три года вы эту войну с треском проиграете. В связи с этим советское правительство предлагает Японии капитулировать, чтобы предотвратить миллионы ненужных жертв и полное разрушение вашей прекрасной страны. При этом мы постараемся обеспечить наиболее мягкие из возможных условий капитуляции.

 Хидэки Тодзио молчал, насупив брови. Потом встал со стула и отрывисто произнес:

 - Наш ответ — нет! Вы, видимо, забыли, что такое честь, если предлагаете нам сейчас капитуляцию! Еще не все потеряно! Мы будем сражаться до конца! Я верю в победу! Если это все, что вы имели мне сообщить, прошу покинуть мой кабинет! — он театральным жестом указал на дверь.

 - Нет, не все, — спокойно продолжил Андрей, продолжая, в нарушение всяческих этикетов, сидеть. — Мы предполагали такой ответ. Ради этого не стоило лететь через полмира.

 - А ради чего стоило? — поинтересовался премьер, присаживаясь обратно.

 - Ради спасения японской нации, которой грозит смертельная опасность! — зловещим голосом заявил Воронов, наклоняясь к собеседнику и глядя прямо в его узкие черные глаза. — В СССР и США вышли на завершающий этап работы по созданию оружия на совершенно новом принципе действия — атомной бомбы. Наверняка ваши ученые тоже работают над чем–то подобным. Но они безнадежно отстали, а в наших странах бомба появится менее, чем через год. И, несомненно, немедленно будет применена. По крайней мере, американскими войсками точно. Нам в подробностях известны их планы ядерной бомбардировки ваших городов. Специальный бомбардировщик для этого, Б–29, пошел в серийное производство в прошлом году.

 - Ну и что? — стараясь сохранять безразличный вид, произнес Тодзио, хотя было заметно, что о таком оружии ему уже слышать приходилось. — Всего лишь мощная бомба. Это печально, но нас не сломит!

 - Это вас уничтожит! — с нажимом сказал Андрей. — Во–первых, вы сильно недооцениваете мощь этого оружия. Вот рассчитанная нашими специалистами на основании экспериментов карта последствий применения всего одной такой бомбы по Токио!

 Он протянул премьеру расчерченную расходящимися из центра города разноцветными кругами карту японской столицы. Тот начал ее рассматривать, закусив губу. Воронов давал пояснения:

 - В первом круге, радиусом два километра от эпицентра, не останется ни одного целого здания и ни одного живого человека. В следующем, до расстояния в четыре километра, устоят только самые прочные каменные здания. Большая часть находящихся в этом круге людей тоже погибнет на месте, немногие выжившие скончаются чуть позже от сильных ожогов. Далее, до радиуса в семь километров, загорятся все деревянные дома, которых в вашем городе большинство. Короче, до миллиона человек погибнут немедленно, и еще два–три — в следующие дни. Всего от одной бомбы!

 Андрей не стал рассказывать, что такие последствия произойдут от подрыва как минимум тридцатикилотонного заряда, до которого пока далеко. Первые бомбы будут иметь мощность в десять–пятнадцать килотонн. Хидэки Тодзио сидел, впившись к карту взглядом, но пока еще сохранял самообладание.

 - Вы, может быть, скажете: людей нарожаем новых, город отстроим? Тут–то и скрыто самое страшное из того, что я хотел вам рассказать. Наши ученые провели глубокое исследование долговременных последствий воздействия возникающего при взрыве радиационного излучения. Результаты неутешительны. При взрыве возникнет облако зараженных радиацией частиц, которое разнесется ветром на десятки километров от эпицентра. Частицы попадут в легкие миллионов людей и у этих несчастных никогда больше не будет нормального потомства! Вот, взгляните на результаты экспериментов наших ученых.

 Премьер немного дрожащими руками взял протянутую Андреем пачку фотографий. Фотографии были подлинные, содержавшие изображения различных мутантов, полученные в изучавших влияние радиации на живой организм советских лабораториях. Эта тема являлась первой, работы по которой начались после инициации ядерного проекта, благодаря влиянию Воронова, отмечавшего в якобы доставляемых из–за рубежа разведматериалах особую опасность радиации. Конечно, для этой поездки были отобраны самые жуткие снимки.

 Хидэки Тодзио долго молчал, потом поднял глаза и испытывающе посмотрел на собеседника. Андрей взгляд не отвел.

 - Почему–то я уверен, господин генерал–майор, что ваши слова — правда, — хриплым голосом начал премьер, вставая. — Нам нужно обсудить ваши материалы. Вас сопроводят в гостиницу.

 - Да, конечно. Я готов ждать, сколько нужно! — тоже встал Воронов. Уже на пути к двери его вдруг остановил вопрос хозяина кабинета:

 - Скажите, господин Воронов, — тихо произнес Хидэки Тодзио. — Как вы считаете, союзники согласятся сохранить в Японии императорскую власть?

 - Думаю, да. Также, как и территориальную целостность страны, и, возможно, небольшие вооруженные силы. Очищенные, однако, от военных преступников, как и правительство! — последнюю фразу Андрей произнес, глядя в глаза собеседнику, с намеком.

 - Я это понимаю, — спокойно ответил тот.