Земля Горящих Трав

Стейру вспомнилось, как Сеславин смотрел на него, в упор, словно на равного. "Зря льстишь себе, ублюдок, мы не равны!" — стиснув зубы, сказал себе правитель мира.

Сеславин с Ярвенной снова изучали порт — новости политики, экономики.

— У них очень странно понимают власть, — рассуждала Ярвенна. — Везде прослеживается одна мысль: что судьба и благополучие Земли висит на волоске, и стоит канцлеру и властям вообще допустить хоть маленькую ошибку, все рухнет. Земля похожа на корабль, который идет среди мелей и рифов: неверный поворот руля — произойдет крушение. Но это с одной стороны. А с другой — они или отрицают существование каких-либо законов истории, или у них тут невероятный плюрализм, и самые популярные идеи — мистические. Я просто теряюсь…

— Да как раз все понятно! — бросил Сеславин. — Людей запугивают, что дело власти выше их понимания, что изменение строя или смена канцлера запросто может привести к катастрофическим последствиям, вот и все.

— Дело власти выше понимания простых людей, — повторила Ярвенна. — Как раньше утверждали религии: смертные не могут судить о замыслах богов… — она вздохнула.

Теперь иномирцев подолгу подвергали перекрестным допросам. Вопросы повторялись, формулировались иначе, звучали из разных концов помещения, потому что допрашиваемого всякий раз сажали посередине, под лампой.

Сеславин больше, чем Ярвенна, вызывал раздражение Стейра. Прежде всего, парень был порывистее и проще в выражении своего протеста. Но появилась и другая причина враждебности, которую вызывал у Стейра один вид иномирца. Недавно канцлер с высокомерной усмешкой сказал ему:

— Я понимаю, почему ты меня так ненавидишь. Ревнуешь к своей Ярвенне? Не бойся: она не в моем вкусе.

Сеславин ответил:

— Ярвенна — моя невеста.

Это прозвучало с таким гордым доверием к Ярвенне и с такой искренней уверенностью в себе, что Стейр был уязвлен. Канцлера не волновала Ярвенна, хотя он и одобрял ее ярко-зеленые глаза. Но иномирец не дрогнул, он даже не допустил мысли, что Стейр может стать ему соперником! Канцлеру — властителю и одновременно эталону красоты своего мира — приходится считаться с этим самоуверенным самцом?! С этой минуты его еще больше стал раздражать Сеславин.

Потом Стейр, смеясь, рассказывал Армиллу:

— Представляешь, парень ревнует ко мне! У канцлера Земли Горящих Трав нет других дел, как приударять за его девчонкой! Какой-то бред!

Армилл махнул рукой:

— Что ты хочешь, Алоиз? Они оба помешаны на своей значимости. Личности! Совершенно гипертрофированное самомнение.

Стейр просматривал пленку допроса.

— Человечество воспроизводит само себя, — говорила Ярвенна. — Если большая часть человечества — невежественные и нищие люди, они будут раз за разом воспроизводить невежество и нищету. Поэтому для нас недопустимо ваше деление людей на элиту и простонародье. Мы стремимся, чтобы человечество Обитаемого мира перестало воспроизводить энтропию вообще. Смысл нашей цивилизации — эволюция человека. Например, мы не можем допустить, чтобы воспроизведение и развитие нашей культуры зависело от чьей-нибудь личной воли, поэтому земля, недра, воздух и предприятия в нашем мире никогда не могут быть частной собственностью. Мы верим и в природную доброту человека, но благо не может исходить ко всем из рук одного. Защищая свое право на биологическую и культурную эволюцию, мы считаем возможным с помощью закона или даже силой препятствовать тем, кто хотел бы для себя лично более гуманных и выгодных условий, чем для всех остальных людей.

Агент, проводивший допрос, обратился к Сеславину:

— Вы работаете на производстве, не так ли? Вы убеждены, что можете судить о решениях властейсвое, понимать их действия, хотя сами не являетесь профессиональным управленцем?

— По-вашему, управленец — кто: пастух, конвоир, поводырь? — нахмурился парень.

— У вас верят, что правитель делает что-то непостижимое, и с каждым его шагом связана судьба миллионов, — терпеливо объяснила Ярвенна, — а миллионы непосвященных стоят вокруг, наблюдают за священнодействием и выполняют приказы. Иногда ваши журналисты или политики истолковывают им смысл "обряда" и намекают на то, что глубинная его суть все равно останется для людей непонятной. У нас все не так. Я уже сказала, каков главный принцип нашей жизни. Правительству приходится действовать в границах всем известных и общепринятых ценностей. Один наш философ сказал: "Мы правим своим вождем, чтобы он правил нами".

— Вам никогда не приходило в голову, что ваши правители вам лгут? — спросил агент.

— Мы так не думаем, — отрезал Сеславин. — Но предположим, что лгут. Это хорошо, когда правители вынуждены лгать народу, скрывать от него правду, говорить вслух только справедливые вещи, а закон нарушать втайне и дрожа от страха. В стране, где все устроено плохо, правителям не приходится ничего прятать и лгать, они просто все делают по-своему.

Алоиз Стейр стиснул зубы. Он понимал, каким хочет видеть его этот фанатик: боящимся прогневать народ, лгущим, суетящимся, воровато осмеливающимся пользоваться доступными ему благами. Нет, Стейр не лжет! Он давно уже диктует людям, во что они должны верить.

Армилл и Стейр часто завтракали вдвоем. Армилл всегда ел охотно и много, Стейр большей частью пил и рассуждал.

С того момента, как канцлер отдал приказ стимулировать паразита, чтобы он питался более жадно и на один уровень поднял общее могущество ивельтов, прошло достаточно времени. Нынче утром Стейр из озорства сжал в ладони бутылку коньяку — и она лопнула, оцарапав его стеклом. Стейр с усмешкой посмотрел на окровавленную руку — как на глазах затягиваются порезы, не оставляя после себя даже следа.

— Пора отправить наших гостей обратно в их мир, — сказал он Армиллу. — Нужно только напоследок сделать две вещи.

Армилл понимающе посмотрел на него:

— Материалы для психокоррекции готовы.

— Отлично. Все, как я говорил?

— Разумеется, — Армилл поставил бокал на стол. — Это девианты. Но ничего, мы подавим их деструктивные свойства.

— Пусть вернутся в свой мир и расскажут, что мое правление — спасение для Земли. От каждого моего шага зависит судьба миллионов. Мощь ивельтов не знает предела, возможности безграничны. Лучше Обитаемому миру не соваться в мои дела, — подчеркнул Стейр.

— Само собой, — сказал Армилл. — После психокоррекции наши гости не станут с этим спорить.

— И еще до коррекции, — с нажимом добавил Стейр, — попробуй взломать им сознание. С тех пор как мы стимулировали паразита, сил у нас должно хватить.

— Буду удивлен, если не хватит, — задумчиво подтвердил Армилл.

— Выжми из них все, что можно, — напутствовал Стейр. — Я хочу видеть все, что у них записано здесь, — он постучал себя пальцем по лбу.

Армилл вызвал Сеславина на очередной допрос. Сеславин помнил, что обещал канцлеру дать согласие на несколько допросов под сывороткой, чтобы доказать правдивость своих ответов во время обычных бесед. Парень полулежа устроился в анатомическом кресле, зажимы сами собой защелкнулись, обхватывая не только ноги и руки, но и пояс, шею и грудь. После того как Сеславин однажды сломал зажимы, их поставили новые, более прочные.

Но дальше, вместо привычного уже укола, над его головой вдруг нависла небольшая серая полусфера. Агент опустил ее и деловито закрепил у иномирца на лбу.

— Эй! Зачем это? Я буду сопротивляться! — тревожно предупредил Сеславин. — Не делайте этого!

Сеславин повел глазами — у него больше не было возможности даже повернуть голову. С прохладной полусферой, охватывающей лоб, он стал частью какой-то системы: от полусферы вели проводки к плоскому экрану у стены, от экрана — к металлическому обручу на голове Армилла, и обруч снова замыкался на полусферу.

— Это абсолютно не больно. И совершенно безвредно, — равнодушно произнес Армилл. — Это не займет много времени.

— Мы так не договаривались! — воскликнул Сеславин. — Я не дамся!

Вводя себя в боевое неистовство, он напряг все мышцы, пытаясь оттолкнуться от кресла спиной и локтями и разомкнуть зажимы. Он чувствовал, что сейчас треснет обруч, который сковывал его грудь. Но стоявший возле него агент взял его за плечо, наклонился и посмотрел в глаза. Сеславин ощутил приказ "лежать", которому почему-то не смог противиться: его мышцы обмякли, тело стало чужим. Полусфера начала странно давить на лоб, экран замерцал бело-голубоватым светом.

Армилл жестом приказал агенту отойти и сам перехватил взгляд Сеславина. Тот пытался сомкнуть веки, но его глаза остановились и застыли открытыми.

Сеславин чувствовал, как чужая власть пытается окончательно подчинить его себе, проникнуть в сознание. Его лицо все больше каменело в исступленном напряжении, делалось заостренным и изможденным, как у мертвого. Экран шел полосами и рябью, аппаратура была не в состоянии расшифровать ни один мыслеобраз. Армилл подался вперед, опираясь руками о кресло, наклонившись над Сеславином.

— Сигнала нет, — подал голос агент у экрана.

— Сам знаю, — стиснув зубы и морщась, откликнулся Армилл. — Еще немного…

Экран снова рябил.

— Дальше нельзя, — медик тронул Армилла за плечо. — Он не выдержит.

Армилл коротко выругался:

— Отключай! — и стащил с головы обруч.

Лицо Сеславина стало совсем резким и неподвижным. Медик подошел и сделал ему укол. Уставший, бледный Армилл налил себе сока из автомата у стены, выпил залпом, сел в низкое кресло.

— Упрямая сволочь, — пробормотал он, вытирая платком вспотевшее лицо. — С таким психокоррекции не получится: неисправим. Заберите его… — махнул он рукой. — Сутки пусть валяется в камере, отдыхает.

…Ярвенна и Сеславин остановились посредине изогнутого мостика над ручьем. Это был огромный парк вокруг даргородского университета. Даже не парк — целый лес с узкими тропинками, теряющимися в высокой траве, с редкими полянами, на которых среди шиповника и боярышника стоят деревянные скамьи. Над головой нависают ветви толстых, старых лип. В кронах перепархивают редкие птицы и жужжат пчелы. Ярвенна только что сплела себе венок из маленьких белых цветов на длинном стебле. Сеславин в кожаных штанах, в льняной рубашке, перепоясанный широким ремнем, был одет так, как обычно одеваются даргородские мужчины. Сеславин и Ярвенна посидели на перилах мостика, посмотрели в воду и снова углубились в парк. Посреди небольшой тенистой поляны Ярвенна замерла, ощущая, как звенит летний воздух.

— Люди обычно с трудом определяют растения, — говорила она Сеславину.

— А я хорошо, — похвалился тот. — Хочешь, проверим.

— Ну давай! Вон за той сосной заросли малины, видишь? А за ними — спуск в овраг. Что растет в овраге?

Сеславин закрыл глаза, сосредоточился на овраге, стараясь почувствовать настроение этого места.

— На склоне растет куст бузины… много семян клена проросло… клевер, белая кашка, репей… брусники немного… мох, конечно… полынь…

— Все правильно, но полыни там нет! — улыбнулась Ярвенна, полынница-полукровка. — Это оттого, что я рядом с тобой, тебе чудится полынь!

Они оба засмеялись.

— А глаза отводить не умеешь? — спросила Ярвенна.

— Не умею, — согласился Сеславин. — Покажи.

Ярвенна отступила на шаг и внутренне прислушалась ко всему, что росло и двигалось вокруг: и к липам, и к стеблям травы, и ко мху. Ярвенна ощутила ритм, в котором колебались ветви и трава, почти неуловимое подрагивание листьев и их теней на траве, и представила, как она сама сливается с этим движением. Сеславин увидел, что она исчезла. Ее не было нигде.

— Ярвенна! — Сеславин начал оглядываться. Он чувствовал, что она рядом, потому что ему по-прежнему чудилась поблизости полынь, и даже будто бы доносился легкий полынный запах.

Ярвенна появилась там, где стояла.

— Видишь? Раньше это называлось — навести морок. В старину люди думали, что полевица вправду становится невидимой. На самом деле я стояла там же, где и была — а исчезла я в твоем восприятии.

— С тобой в прятки не поиграешь!

— Конечно, — подтвердила Ярвенна. — Но чтобы так исчезнуть, человек должен совсем ни о чем не думать. Ты должен отрешиться от себя, от того, что ты — Сеславин, и слиться со всем вокруг: с деревьями, кустарником, травой. Даже мне это далось непросто, хотя моя мама — настоящая полынница.

— Я так никогда не сумею, — усмехнулся Сеславин.

— Особенно ты, — серьезно сказала Ярвенна. — У тебя такой характер, что тебе очень трудно сказать: "Я — это не я".

Сеславин рассмеялся:

— Моя душа нерастворима?

— Даже в соляной кислоте! — поддержала Ярвенна.

Сеславин пришел в себя через несколько часов. Голова кружилась, мутило, перед глазами мелькали черные искры. "Что со мной сделали? Получилось у них или нет?" — с тяжестью на душе думал он.

Парень приподнялся на руках, медленно спустил ноги с койки и сел, наклонившись к коленям и свесив голову. Врач, увидев его через систему слежения, вошел вместе с охраной, деловито закатал Сеславину рукав рубашки, готовясь сделать инъекцию.

Сеславин не мешал ему. Он уже привык, что для здешних он вещь, с которой работают и стараются держать в порядке. Но Сеславин попробовал добиться от врача:

— А Ярвенна? С ней тоже это делали? Что с ней? Где Ярвенна?

— С ней все в порядке, — затертой фразой ответил врач. — Успокойтесь.

Сеславин заранее знал, что ему ничего не скажут: никому нет дела до его чувств, он просто должен не мешать работать с собой тем, в чьи обязанности это входит!

— Ложитесь, — посоветовал врач.

Но, видя, что Сеславин остался сидеть на койке, ничего больше не сказал и ушел. Вскоре агент принес поднос с едой и поставил на маленький столик возле кровати.

Сеславин тяжело встал:

— Где Ярвенна?

— Успокойтесь и поешьте, — произнес агент.

Сеславин протянул руку к столику и с неожиданной силой швырнул в стену поднос:

— Я не буду есть, пока не увижу Ярвенну!

Агент молча вышел за дверь. Вскоре явился уборщик, а спустя некоторое время медик — с инъекцией питательного раствора.