Земля Горящих Трав

Это был обрывок какой-то песни Ярвенны. Он, должно быть, пришел в голову потому, что со стуком в висках и ощущением холода Сеславин медленно приходил в себя. Но не сияние небес, а слепой мрак стоял перед глазами.

— Аттаре!.. — тихо позвал Сеславин и сжал зубы от внезапного приступа тошноты.

В ответ раздался едва слышный стон, невнятное:

— Ааа… свет…

Сеславин через силу стал подниматься, повел плечами, освобождаясь из-под кучи обломков. Он наконец сообразил, о чем просил Аттаре… Сеславин облекся сиянием. Стало видно.

Подземный храм был засыпан. Аттаре и Сеславин оказались точно в норе. Аттаре лежал навзничь под завалом земли и камней, запрокинув голову, и его лицо при свете казалось совсем белым. Сеславин наклонился над ним, чувствуя, что душа проваливается куда-то в безнадежность.

— Аттаре, ты жив?.. Слышишь?…

Сеславин стал откапывать его, надеясь, что, если ему станет легче дышать, он придет в себя. У самого Сеславина дыхание по-прежнему вырывалось из груди с хрипом. Может статься, оттого что в этой подземной норе не хватало воздуха. Он старался не позволить себе ясно осознать мысль, что они погребены заживо. Сверху все время с шорохом сыпалась щебенка.

— Аттаре, прошу тебя, держись… Еще немного, сейчас… Мы сейчас с тобой уйдем отсюда, вернемся в лагерь, и тебе помогут… — отрывисто твердил Сеславин, все время одно и то же.

Сверху всё что-то сыпалось, громко застучали несколько камней покрупнее. Аттаре открыл глаза, точно разбуженный этим звуком.

— Сейчас!.. — с торжеством вырвалось у Сеславин. — Сейчас уйдем!

Он нажал на плиту, придавившую Аттаре ноги. Тот застонал. Плита даже не шевельнулась. Сеславин только теперь понял, что Аттаре в ловушке. Он не сможет уйти в Алтарь Путешественников, вернуться в Обитаемый мир, если придавлен плитой в этой проклятой осыпающейся норе.

— Уходи. Нас обоих завалит, — глухо произнес Аттаре.

Он стал дышать все чаще и поворачивать голову из стороны в сторону, явно очень страдая от боли.

Безуспешно пытаясь отдышаться, Сеславин присел возле него. Ноги у Аттаре наверняка перебиты и раздроблены. Страшно подумать, что там, под плитой. Он скоро умрет от потери крови. Вот-вот кончится воздух или нора осыплется совсем. Сеславину внезапно вспомнился крыломах: человеку, который изобретал лодку для полета в небесах, на роду написано быть погребенным заживо?..

Спасение не подоспеет всяко. Счет идет на минуты. Аттаре перестал мотать головой и снова затих.

— У меня не выходит сбросить плиту. Я ее приподниму. Ты сам должен будешь из-под нее выбраться. Аттаре… — Сеславин опять наклонился почти к самому его лицу, крепко взял за плечо.

Тот тихим, глухим голосом уронил:

— Я не могу…

— Я понимаю, — так же тихо ответил Сеславин. — Попробуй. Я буду держать плиту изо всех сил, а ты изо всех сил… попробуй.

Сверху снова посыпалась земля и камни. Упершись руками в пол, Сеславин встал на четвереньки над Аттаре, прикрывая его собой. Но сыпаться перестало. Сеславин встретился глазами с Аттаре: его взгляд был неподвижен и словно не видел.

Сеславин встряхнулся, как собака, отстегнул от пояса флягу, подсунул ладонь под голову Аттаре:

— Хочешь пить? Давай, брат… Сейчас мы уйдем отсюда оба.

Сеславин дал ему напиться, облил водой грудь и лицо, отбросил пустую фляжку. Аттаре пошевелил губами:

— Давай.

Сеславин растер между ладонями ком земли, чтобы руки не скользили, стал искать, как получше взяться за плиту. Из-за тесноты, мешавшей ему распрямиться, найти удобное положение для рывка было трудно. Ему по-прежнему не хватало воздуха и перехватывало горло от приступов тошноты. Собравшись, Сеславин с коротким рычанием пришел в боевое неистовство. Он понимал, что достиг предела своих сил, и если не поднимет плиту сейчас, то и совсем не поднимет. Сеславин рванул ее вверх. Он ослеп и оглох от напряжения. Сияние, окружавшее его, погасло. Только биение крови в висках стало таким, что Сеславину чудилось, еще немного — и просто разлетится на куски череп. В уме само по себе, строчка за строчкой, вертелось одно и то же:

Вечным холодом глубины

Сжато сердце — и стук в висках.

Мне во тьме приходили сны

О сияющих небесах.

Но Сеславин даже не замечал, что повторяет про себя все те же случайно всплывшие в памяти слова.

Глыба вывернулась из рук. В груди совсем не было дыхания. Сеславин вновь облекся неровным и тусклым сиянием. Ему уже почти не хватало на это внутренних сил.

Аттаре лежал теперь не навзничь, а ничком, чуть в стороне.

Сеславин встал на колени, дрожащими после невероятного напряжения руками перевернул его на спину.

— Эй, Аттаре! — в недоумении прохрипел он. — Мы же свободны! Ты слышишь?!

Тот не слышал. Голова неловко откинулась назад, Сеславин не мог понять, дышит он или нет.

— Только не сейчас, Аттаре!.. — у него пресекся голос.

"Умер? Нет?.. Вечным холодом глубины…" — вперемежку, как бред, мелькали собственные мысли и слова песни. Он приподнял Аттаре, обхватил его обеими руками. "Мне во тьме приходили сны…" Сеславин закрыл глаза, представляя себе Алтарь Путешественников и бросок сквозь пространство туда…

Они так и появились в храме у алтаря. Сеславин был с виду страшен, как демон: весь в земле, лицо и рубашка на груди залиты кровью — когда он рванул вверх плиту, носом хлынула кровь и так и не останавливалась. Один угол рта был опущен ниже другого, сведенный какой-то судорогой. Лицо Аттаре, тоже грязное и мокрое, казалось безжизненным.

Возле Алтаря Путешественников находился дежурный пост. Дежурный поднял тревогу.

Зрение Сеславина потеряло остроту, он видел лишь прямо перед собой, а дальше все тонуло в полумраке. Двум санитарам пришлось силой разжать ему руки, чтобы уложить Аттаре на носилки.

Сеславин остался сидеть на ступеньке Алтаря Путешественников. У него было странное чувство, будто реальность отодвинулась, и он остался в пустом полумраке. Из-за стука в висках, из-за больной головы и нестерпимого ощущения тошноты ему все еще чудилось, будто вокруг смыкаются стены, и опять не хватает воздуха. Его о чем-то спрашивали, просили сделать какие-то действия, и он рад бы, да ничего не понимал в своем сужающемся кругу. Последнее, что Сеславин расслышал, было отчетливо произнесенное: "Осторожно. Голову ему подержи…". Потом круг совсем сжался, до одной черной точки.

Сеславин думал, что в Тиевес произошла какая-то природная катастрофа. Им с Аттаре, видно, просто не повезло, что в это время они работали в нижнем храме. Земля вздрогнула, храм осыпался, и их погребло под обломками. Ребята с поверхности, должно быть, еще расскажут, что там стряслось на самом деле.

Лишь спустя несколько дней в Даргородской больнице Сеславин узнал правду о "трагедии в Тиевес". Ему наконец дали почитать газеты, а потом в общей комнате Сеславин услышал передачу по радио и разговоры других больных.

В газетах писали, что на месте приморского городка осталось лишь несколько воронок. Чудом уцелели двое: руководитель раскопок Аттаре из Оргонто и Сеславин из Даргорода, которым посчастливилось, что во время взрыва они оказались глубоко под землей.

Одновременно таким же загадочным ударом были разрушены другие значительные памятники Древней Земли. Погибла еще одна экспедиция — на холодных равнинах Летхе.

Не было сомнения, что удар нанесен неизвестным оружием, которым владеет канцлер Стейр.

Сеславин поднялся к Аттаре — в палату на втором этаже. Лестницу покрывала зеленая ковровая дорожка: она глушила шаги. В прохладном воздухе стоял легкий запах лекарств.

В окно больничной палаты стучали частые капли дождя. Было слышно, как неутомимо шумят за стеклом деревья. Когда приоткрылась дверь, Аттаре только медленно повернул голову: у него не нашлось сил даже приподняться.

Он перенес тяжелую операцию, когда хирург составлял снова его смещенные и раздробленные кости. Потеря крови, перенесенное страдание, общая усталость и слабость все еще держали Аттаре прикованным к кровати, несмотря на все чудеса современной медицины.

В кулаке Сеславин сжимал свернутую газету. Скрывать от Аттаре гибель товарищей уже не было нужно. Из газеты Сеславин знал, что выживший руководитель раскопок сам разговаривал с журналистом.

Сеславин молча сел возле кровати. Вместо приветствия Аттаре только указал взглядом на газету:

— Вся экспедиция, Сеславин… Все до одного…

Тот непроизвольно стиснул газету крепче, бумага хрустнула.

— Премудрая Ярвенна Путеводительница, направь твоих детей на смертном пути, — пробормотал Сеславин.

Он часто бывал беспомощен в выражении чувств и в трудную минуту искал опоры в обряде и молитве. Без них он был бы нем, и сейчас бы ему оставалось лишь мять в руках газету.

Сам Аттаре никогда не молился, древние культы были для него только предметом изучения, но он понимал Сеславина. Они молча посмотрели друг на друга с чувством тайного побратимства. Оба осознавали, что недавно их жизнь прерывалась, и что они беглецы из-под земли.

— Спасибо тебе, — произнес Аттаре.

— Да за что ж?.. — Сеславин усмехнулся, точно радуясь, что можно говорить о другом. — Я не помню, что сделал.

Аттаре приподнял брови.

— Врач говорит, случается после контузии, — объяснил Сеславин. — Мне здорово дало камнем по голове. Как будто видел сон, а про что — забыл. Что делал, как мы с тобой выбрались… — он только махнул рукой. — Не помню.

— Значит, ты не понял, почему моя сестрица бросилась тебе на шею?

Сеславин знал, что навестить Аттаре приходила сестра. Ее алтарь — тамариск, олива и роза. Ветки тамариска и оливы привез для Аттаре в больницу один товарищ из "Северной оливы".

Сеславин растерялся, когда девушка в красном платье, с темными волосами, свободно падавшими на плечи крупными кольцами, заглянула к нему в палату. Он стоял у окна и смотрел во двор. Девушка подошла к нему и, проверяя, не ошиблась ли, назвала по имени, а потом быстро и застенчиво, почти не коснувшись губами, поцеловала его в щеку. Через миг ее уже не было — смутившись, девушка исчезла, растаяла в воздухе.

— Я думал, это она просто от радости, что мы с тобой живы, — сказал Аттаре Сеславин.

— Она хотела тебя поблагодарить за меня, — ответил Аттаре.

— Да что я сделал-то, объясни?

— Я тебе расскажу потом, — обещал Аттаре, с интересом глядя ему в лицо. — Уверяю, ты удивишься.

Лето перевалило за середину, стояла жара, но в тенистом парке при больнице было прохладно. Аттаре и Сеславин медленно шли по аллее, над ними легкий ветер колыхал резные листья кленов.

— Там, под землей, — рассказывал Аттаре, — я начал тебе объяснять одну свою гипотезу. И вдруг все рухнуло. В этот миг я увидел его: рогатого силача с фрески. Он был выше меня в полтора раза. Необычайной красоты мощное тело: та самая глубоко осмысленная, анатомическая красота, как на всех изображениях в Тиевес. В прямом смысле бессмертное тело…

— Так он живой был или статуя? — не понял Сеславин.

— Живой, в обтрепанных рваных штанах, — ответил Аттаре. — И в лохмотьях очень тонкой рубашки. Она была вышита виноградными листьями, но обветшала, рукава оторваны по самые плечи.

Сам не замечая того, он стал слегка задыхаться. Сеславин предложил:

— Давай сядем.

Аттаре совсем недавно разрешили подниматься с постели.

Занятый своими мыслями, Аттаре рассеянно дал подвести себя в деревянной скамье.

— Кожа у него была темно-кирпичного цвета, глаза карие и немного навыкате, как говорят, воловьи, — продолжал живописать он. — Волосы черные и жесткие, словно конская грива. Лицо грубое, но выразительное, надглазные кости приподняты, ноздри и губы толстые, и каждая выпуклость или впадина на лице как будто выточены рукой мастера.

Сеславин внимательно слушал, все лучше представляя себе удивительного земного исполина.

— На нем были сандалии с живыми ящерицами на месте пряжек, в руке — темно-розовый палисандровый посох, в набалдашнике которого сиял глаз. Посох смотрел! Но этот атлет почему-то даже со своим посохом не казался мне страшным. Скорее печальным и каким-то безумным. Он сам — как огромный человек, который не сумел окончательно принять человеческий облик.

— Что же он делал? Просто стоял? — поднял брови Сеславин.

— Нет. Он сначала глядел — тоскливо, мрачно, недоверчиво. Он словно всматривался в меня, узнавая и сомневаясь. То поднимал, то опускал руку, как будто хотел дотронуться. Вообще так ведут себя безумные. Он неуверенно коснулся моей одежды. Потом он вложил свой посох с глазом мне в ладонь. Снял с головы венец — я забыл тебе сказать, у него был золотой венец в виде широкого обруча — и надел на меня. И одарив меня таким образом, этот огромный получеловек присел на землю у моих ног и смотрел на меня с радостью и ожиданием. Как будто он принимал меня за кого-то давно знакомого.

Аттаре беспокойно поднялся, опершись на спинку скамейки.

— У меня были странные переживания… Чувство слияния со всей жизнью вокруг, со зверями, растениями. И такое странное ощущение: ты как бы ощущаешь в себе сознание неодушевленных предметов, например, металлов, камней. Пойдем, я уже отдохнул, — Аттаре отмахнулся от коснувшихся лица веток жасмина. — Этот сон… или, лучше сказать, видение… Пока я лежал в палате, я многое обдумал.

Друзья свернули с аллеи на тихую тропинку, заросшую травой. В кустах перепархивали птицы. Аттаре говорил.

— Сравни фрески, которые были в верхнем и нижнем храме. Все сюжеты посвящены теме даяния! Люди что-то дают местным существам. Это привычно для нас, так было и в наших древних цивилизациях, вспомни возлияния вина или дары хлеба лесовицам, дубровникам и озерникам. Тамошние существа — такие же дети мира. Лесные — взять того, с кабаньей головой, или с рогами. Морские — краб. И летающие — многокрылая птица. Но что дают этим существам люди из мира Горящих Трав? Танец, музыку, и, наконец, письменность… Одним словом…

— Культуру? — догадался Сеславин.

Аттаре улыбнулся:

— Вот именно. "Лишним" предметом в этом ряду кажется хлеб, который на одной фреске давала женщина — помнишь? Но если рассматривать хлеб не как пищу, а как земледелие, символ обработки злаков… Итак, все эти картины изображают лишь то, что люди делятся культурой с существами. Для чего и зачем? В нижнем храме мы видели статую крылатой змеи. Она — на постаменте, что подчеркивает ее центральное значение для храма. Барельефы вокруг — картины человеческой жизни. И что на них? Обычные занятия, учение, ремесла, зачатие, рождение детей, и общение с существами.

Из всех событий, показанных на барельефах, только зачатие и рождение связаны с природой самого человека, остальные — с его культурной жизнью. Если принять эти образы как послание, как руководство к действию, что получается? — рассуждал Аттаре. — Ты — человек Древней Тиевес. Эти фрески говорят тебе: "Ты родился человеком, расти, учись, овладевай ремеслами, продолжай род, трудись и общайся с существами, сам учи их всему, что знаешь, передавай им свой опыт, будь им другом. В этом и состоит смысл и содержание твоей жизни".

Очень важную мысль я не успел досказать тебе в храме. Люди Земли обрели разум, сознание, способность к творчеству. Мир дал им силы, чтобы они смогли стать разумными. Он выслал людей вперед — как передовой отряд на пути своего развития. Наши ученые все чаще высказывают мнение, что странные существа Земли Горящих Трав — это не самостоятельные особи, а только формы, многочисленные облики, в которых людям является некий Дух Земли. Это — его зрение, слух, другие органы чувств, его воплощения, через которые он связывается с человечеством.

Мир уже много дал людям в свое время — и защиту, и пищу, и самую жизнь. Теперь их цель, их долг — просветить и вочеловечить его…

— Ярвенна тоже говорила про эту гипотезу: будто бы существует Дух Земли, таинственный разум, один в разных обликах, — вставил Сеславин.

— Да, — подтвердил Аттаре. — Если все это верно, то храм в Тиевес был посвящен союзу людей и их мира. Трудно вообразить, какими силами обладали бы люди Земли, если бы достигли своей цели! Мы, впрочем, не знаем, была ли их жизнь в действительности такой, как показано на фресках и барельефах, или это представления о золотом веке? — уточнил Аттаре. — И все же мне кажется… — закончил он неуверенно, — что в моем видении мне явился сам Дух Земли. Раскапывая посвященный ему храм, мы пробудили его — от забвения, от безумия, не знаю. Должно быть, он думал, что я — один из возвратившихся неизвестно откуда людей Древней Тиевес, и он хотел, чтобы я остался с ним.

Пока Сеславин работал на раскопках в Тиевес, Ярвенна была занята особыми исследованиями.