Пулковский меридиан

26

У женщин начинается отек, Они всё зябнут (это не от стужи). Крест-накрест на груди у них все туже, Когда-то белый, вязаный платок. Не веришь: неужели эта грудь Могла дитя вскормить когда-нибудь?

27

Апатия истаявшей свечи… Все перечни и признаки сухие Того, что по-ученому врачи Зовут «алиментарной дистрофией» И что не латинист и не филолог Определяет русским словом «голод».

28

А там, за этим, следует конец. И в старом одеяле цвета пыли, Английскими булавками зашпилен, Бечевкой перевязанный мертвец Так на салазках ладно снаряжен, Что, видимо, в семье не первый он.

29

Но встречный — в одеяльце голубом, Мальчишечка грудной, само здоровье, Хотя не женским, даже не коровьим, А соевым он вскормлен молоком. В движении не просто встреча это: Здесь жизни передана эстафета…

30

И тут в мое ночное бытие Вплетается со мною разлученный Иной ребячий облик — мой внучонок. Он в валеночках, золотце мое. Он тепел. Осязаем. Он весом… Увы! Я сплю. И это только сон.

Глава третья

Огонь

1

Мороз, мороз!.. Великий русский холод, Испытанный уже союзник наш. Врагов он жалит, как железный овод, Он косит их, прессует, как фураж, И по телам заснувших мертвым сном Он катит дальше в танке ледяном.

2

Как из былины, в кожаном шеломе Глядит из башни (ну и здорова!) Румяная седая голова. А дальше в этой танковой колонне Идут бураны, снежные вьюны, Заносы… Не видать еще весны.

3

Треск по лесу! Алмазная броня То изумрудом вспыхнет, то рубином. А чуть стемнеет, на излете дня, Вооружась серебряной дубиной, Уходит партизанить наш старик, Как в дни Наполеона он привык.

4

И тут уж враг без памяти бежит, Чтоб от него укрыться как-то, где-то. И бледная немецкая ракета Беззвучно заикается, дрожит. Все снег да снег, без края и конца, Вокруг Оломны и Гороховца.

5

Ни шороха, ни звука, ни движенья. Не покидает свой высокий пост Луна, чье кольцевое окруженье Истаивает под напором звезд. И вдруг раскат. И ожил горизонт… Товарищи, здесь Ленинградский фронт!

6

Вчерашний день мы провели в лесу, На наших дальнобойных батареях. И я его забуду не скорее, Чем собственное имя. Пронесу Его в глубинах сердца. Никогда Туда не проникают холода.

7

Бойцы приказ Наркома обороны Читали в полдень, и когда закат Был золотого цвета, как патроны, В землянке, где над головой накат, И у костра под елью вековой, Когда был Млечный Путь над головой.

8

Оружием всех видов и родов Приказ был соответственно отмечен. Связист его читал у проводов, У карты — генштабист. И лишь разведчик, Кому и лишний вздох не разрешен, В тылу врага был этого лишен.

9

Один из них рассказывал: — В снегу И сам иной раз станешь как ледяшка, Но согревает ненависть к врагу. Сидишь часами — и оно не тяжко. Мороз! А в голове горит одно — Задание, которое дано.

10

Он прав, разведчик. От глухой тропы, От точки огневой до бури шквальной, Когда столбы земли, подобно пальмам, Перерастают сосны и дубы, — Везде и всюду, явен или скрыт, Но этот наш огонь всегда горит.

11

Он партизанским полымем-пожаром Захватчиков сжигает на корню, Закован в современную броню, Старинным русским полыхает жаром. Он страшен недругам, он — бич врагов, Ему дивятся пять материков.

12

Огонь! В честь нас, людей из Ленинграда, В честь пятерых, — пять молний, пять громов Рванули воздух (мы стояли рядом). По вражьим блиндажам пять катастроф. И в интервалах первым начал счет Один из нас, сказав: — За наш завод!

13

Второй проговорил: — За наш совхоз, Во всем районе не было такого! — За сына, — тихо третий произнес. Четвертая, инструкторша горкома: — За дочку! Где ты, доченька моя? — За внука моего! — сказала я.

14

Я внука потеряла на войне… О нет! Он не был ни боец, ни воин. Он был так мал, так в жизни неустроен, Он должен был начать ходить к весне. Его зимою, от меня вдали, На кладбище под мышкой понесли.

15

Его эвакуацией за Волгу Метнуло. Весь вагон, куда ни глянь, Всё дети. Ехать предстояло долго… Так в лес детеныша уводит лань, Все думает спасти его, пока В ее сосцах хоть капля молока.

16

Он был как тот березовый росток, Который ожил в теплоте землянки И вырос на стене, как на полянке, Но долго просуществовать не мог. Хирел, мечтал о солнце, как о чуде, И вздрагивал от грохота орудий…

17

Смертельно ранящая, только тронь, Воспоминаний взрывчатая зона… Боюсь ее, боюсь в ночи бессонной. И все же, невзирая на огонь, Без жалости к себе, без снисхожденья Иду по этим минным загражденьям

18

Затем, чтобы перо свое питала Я кровью сердца. Этот сорт чернил… Проходит год — они все так же алы, Проходит жизнь — им цвет не изменил. Чтобы писать как можно ярче ими, Воспользуемся ранами своими.

19

Используем все огневые средства Для ненависти огненной к врагу. Боль старости, загубленное детство, Могилка на далеком берегу… Пусть даже наши горести и беды Являются источником победы.

20

Преследуем единственную цель мы, Все помыслы и чувства об одном: Разить врага прямым, косоприцельным, И лобовым, и фланговым огнем, Чтобы очаг отчаянья и зла — Проклятье гитлеризма — сжечь дотла.

Глава четвертая

Год

1

Зеленым листьям наступил конец. В предчувствии грядущего мороза Уже поникла юная береза, Бледна, как необстрелянный боец. Зато рябина, с пурпуром в петлицах, Не в первый раз мороза не боится.

2

А на Неве ни шороха, ни плеска, И город ало-черно-золотой В ней отражен с венецианским блеском, С поистине голландской чистотой. Но наяву насколько он живей В исконной русской прелести своей!

3

Он все такой же, как и до войны, Он очень мало изменился внешне. Но, вглядываясь, видишь: он не прежний, Не все дома по-прежнему стройны. Они в закатный этот час осенний Стоят, как люди после потрясений.

4

Один кровоточит кирпичной раной, Тот известковой бледностью покрыт, Там вылетели окна из орбит (Одно из них трепещет, как мембрана). А там неузнаваема, как маска, Окисленная порохом окраска.

5

Осколок у подъезда изувечил Кариатиды мраморную грудь. Страдания легли на эти плечи Тяжелым грузом — их не разогнуть. Но все же, как поддержка и защита, По-прежнему стоит кариатида…

6

На Ленинград, обхватом с трех сторон, Шел Гитлер силой сорока дивизий. Бомбил. Он артиллерию приблизил, Но не поколебал ни на микрон, Не приостановил ни на мгновенье Он сердца ленинградского биенье.

7

И, видя это, разъяренный враг, Предполагавший город взять с разбега, Казалось бы, испытанных стратегов Призвал на помощь он: Мороз и Мрак. И те пришли, готовые к победам, А третий, Голод, шел за ними следом.

8

Он шептуном шнырял из дома в дом, Ныл нытиком у продуктовой кассы. А в это время рос ледовой трассы За метром метр. Велась борьба со льдом. С опасностью, со смертью пополам Был доставляем хлеба каждый грамм.

9

И Ладога, как птица пеликан, Самопожертвования эмблема, Кормящая птенцов самозабвенно, Великий город, город-великан, Питала с материнскою любовью И перья снега смешивала с кровью.

10

Не зря старушка в булочной одной Поправила стоявших перед нею: — Хлеб, милые, не черный. Он ржаной, Он ладожский, он белого белее. Святой он. — И молитвенно старушка Поцеловала черную горбушку.

11

Да, хлеб… Бывало, хоть не подходи, Дотронуться — и то бывало жутко. Начнешь его — и съешь без промежутка Весь целиком. А день-то впереди!.. И все же днем ли, вечером, в ночи ли Работали, учились и учили.

12

Студент… Огонь он только что раздул. Старательно распиленный на чурки, Бросает он в него последний стул. А сам перед игрушечной печуркой, На корточках (пусть пламя припечет), Готовит он очередной зачет.

13

Старик профессор… В клетчатом платке Поверх академической ермолки, Насквозь промерзший, с муфтой на шнурке, С кастрюльками в клеенчатой кошелке. Ему бомбежка путь пересечет, Но примет у студента он зачет…

14

Тяжелый пласт осенней темноты Так угнетал порой невыносимо, Что были двадцать граммов керосина Желанней, чем в степи глоток воды. О, только бы коптилка не погасла!.. Едва горит соляровое масло.

15

И все же не погас он у меня, Сосущий масло марлевый канатик, Мерцающее семечко огня. Так светит иногда светляк-фанатик И чувствует, что он по мере сил Листок событий все же озарил.

18

Я знаю, что в грозовой этой чаще Другим удастся осветить крупней Весь этот год, вплоть до его корней. Но и светляк был точкою светящей, И он в бореньях тьмы не изнемог. Он бодрствовал. Он сделал все, что мог.

17

И Муза, на сияние лампадки Притянутая нитью лучевой, Являлась ночью, под сирены вой, В исхлестанной ветрами плащ-палатке, С блистанием волос под капюшоном, С рукой, карандашом вооруженной.

18

Она шептала пишущим: «Дружок, Не бойся, я с тобой перезимую». Чтобы согреть симфонию Седьмую, Дыханьем раздувала очажок. И головешка с нежностью веселой, Как флейточка, высвистывала соло.

19

Любитель музыки! Пожалуй, в ней ты Увидел бы, в игре ее тонов, И впрямь порханье светлых клапанов По угольному туловищу флейты, И то, как, вмиг ее воспламеня, По ней перебегает трель огня.

20

С электролампой, в световом овале, Входила Муза в номерной завод Под сумрачный, оледенелый свод, — Там Стойкостью ее именовали… И цех, где было пусто, как в соборе, Вновь оживал. Все снова были в сборе.

21

Все нити и лучи сходились к ней, От одиночных маленьких сияньиц До величавых заводских огней, Бросавших блики на снарядов глянец, И каждый отблеск радовал сердца И производственника и бойца.

22

Бывало, Муза днем, в хлороз седой, Противовесом черной силе вражьей, Орудовкой, в берете со звездой, Стояла у Канавки у Лебяжьей И мановеньем варежки пунцовой Порядок утверждала образцовый.

23

В апреле Муза скалывала лед. Ей было трудно. Из-под зимней шапки Росинками блестит, бывало, пот. Ей в руки бы подснежников охапки… Но даже в старом ватнике — она Была все та же юная Весна.

24

Стремительна, прекрасна и строга. Крылатая!.. И рядом с Музой каждый И чувствовал и думал не однажды: «Чтобы вернее сокрушить врага, Я все отдам, и даже бытие, О Ленинград, сокровище мое!»