Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Маркьянов
Время героев ч.2 (CИ, неокончено, от 05/12/2011)
(Бремя империи — 11)
Достойный человек не может не обладать широтой познаний и твёрдостью духа.
Его ноша тяжела, а путь его долог.
Он слишком удачлив, чтобы иметь только друзей.
13 мая 2012 года
Четсворт, Великобритания
Поместье герцогов Девоншир
Примерно в то же время, как в двадцати милях от Герефорда шел нелегкий разговор о том, что произошло в окрестностях Нью-Йорка и чем все это может закончиться — огромный черный Бентли специальной "королевской" серии, которая не поступает в открытую продажу, а производится исключительно для гаража Их Императорских Величеств — свернул с основной дороги на небольшую, двухполосную, но ухоженную, проходящую по национальному парку и ведущую прямиком в Четсворт-Хаус, летнее поместье герцогов Девонширских. Это поместье было одним из немногих, которые использовали для отдыха и временного пребывания члены Виндзорской династии.
На заднем сидении Бентли сидел среднего роста, худой, узколицый, чисто выбритый человек в отличном костюме из серой шерсти с фамильным гербом, вышитым золотистыми нитями на правом кармане, как раз напротив сердца. Если бы этот человек не сидел в Бентли, а просто повстречался бы вам на улице в простой одежде — вы бы приняли его за бухгалтера, коммивояжера, мелкого правительственного чиновника — но никак не за Принца Уэльского, наследника Виндзорской династии, кем он являлся на самом деле. Это и в самом деле был принц Уэльский, наследник престола и шеф Валлийского гвардейского полка. Хотя, если бы ему кто-нибудь предложил ему поменяться местами с бухгалтером, коммивояжером или мелким правительственным чиновником, особенно сейчас, в этот день — он, не задумываясь, согласился бы.
Принц Уэльский должен был когда-нибудь взойти на трон, прервав уже шестидесятилетний период истории, когда государством правили женщины. Он не был готов к этому. Монархия — вообще сложный институт, многое зависит от монарха и от того, кем он является, каков его жизненный опыт. Россия в прошлом веке не развалилась только благодаря двум монархам — Николаю Второму и Александру Четвертому, уже из другой ветви династии. Николай Второй был "полковником на троне" — но полковником начитанным, живо интересующимся всеми техническими инновациями, искренне любящим свою страну и делающим все для нее. Александр Четвертый был "купцом на троне" — хитрый, разбирающийся во всех хитросплетениях экономики, прекрасно разыгрывающий те карты, которые ему были даны, не самые лучшие, надо сказать. За весь двадцатый век старой доброй Британии так и не улыбнулось счастье — Эдуард так и не оправился от поражения, понесенного его войсками в Проливах, в Африке и в Европе, женщины на троне пытались что-то сделать, но все попытки заканчивались плохо. Британия вошла в двадцать первый век обкорнанной, с уязвленным чувством истинно британской гордости, с экономикой не в лучшем состоянии и окруженной едва ли не худшим составом врагов, какие у нее были за всю историю. В Европе безраздельно царствовала прусская Священная Римская Империя Германской Нации — жестокое и сильное государство, железной рукой подавляющее любое сопротивление. Почти вся Европа числилась в рейхспротекторатах, Германии же отошли многие британские колонии в Африке. Рухнула и так и не восстановилась Франция, сильнейший, извечный соперник Германии на континенте, ключевой компонент в создавшейся веками Британией системой сдержек и противовесов на континенте. Восстановить европейскую континентальную Францию не было никакой возможности. Чуть дальше — на половину Евроазиатского континента раскинулась Российская Империя, царство варваров, жестоких и упорных людей, не знающих страха и жалости, потомков бесчисленных ратей, готовых пойти в поход до последнего моря. Российская Империя блокировала важнейшую судоходную артерию — Средиземное море, господствовала на Востоке, владела основными запасами нефти на планете. Она совершенно не боялась исторически сильного британского флота, потому что не зависела от морской торговли — а справиться с ней на земле не было никакой возможности. Остальные страны — Италия, Австро-Венгрия, африканская Франция — относились к любым предложениям Британии с крайней осторожностью, потому что не видели за ней силы. Да, Британия в мировой войне не так уж много потеряла, у нее остались и Индия, и Австралия — но статус первой державы мира она утратила бесповоротно и с ней теперь можно было не считаться. Санкт-Петербург и Берлин — вот новые столицы мира, и что скажут там — так и будет.
Принц Уэльский рос не особенно сильным мальчиком, как покойный Александр Пятый, он не служил в отрядах специального назначения, как нынешний русский император Николай Третий или его собственный сын, даже попадавший в плен в Афганистане. Он был обычным человеком, в хорошем смысле этого слова. Не смельчаком — но когда в восемьдесят восьмом террористы из ИРА напали на машину, где он ехал с молодой супругой — он столкнул ее на пол и закрыл своим телом. Не гений — но он знал все, что полагается знать монарху, и, наверное, смог бы выполнять его обязанности прямо с завтрашнего дня. Не герой — но отслужил на флоте, как положено.
Его проблемой была любовь. Он был обычным человеком и женился очень поздно — ему нашли (именно нашли) ослепительно красивую принцессу из лучшего дворянского рода Британии. Он повел ее под алтарь, убедив себя в том, что любит ее и это нужно для династии — после нападения террористов на Букингемский дворец можно было ожидать всякого и в любую минуту. Она родила ему двух сыновей, оба они росли здоровыми и крепенькими мальчуганами — и тут пришла любовь.
Он полюбил раз и навсегда, так, как любят люди уже в возрасте — раз и навсегда, самоотверженно. Связь была более чем скандальной. Замужняя женщина, старше его на пять лет, из дворян — но недостаточно родовитая. Связь для наследника престола совершенно невозможная. Он не был человеком настолько сильным духом, чтобы отречься от престола и жить как частному лицу — он продолжать жить с женщиной, которую никогда по-настоящему не любил, и поддерживать связь с той, за которую был готов без раздумий отдать свою жизнь. Конечно же, об этом стало известно, в Букингемском дворце все сразу становится известным — и с тех пор в их семье поселился покойник.
Мать, властная и жесткая женщина — а какой же еще быть Королеве — эту связь не одобрила сразу и категорически, сказав, что никогда не допустит развала семьи наследника и скандального второго брака. Только через ее труп. Принц-консорт, герцог Эдинбургский, только покачал головой, но ничего не сказал. Дети тогда были еще маленькие — но потом узнали и они, тоже дворцовые доброхоты постарались. Конечно же, они были на стороне матери — а как иначе.
Он не раз и не два пытался забыть свою проклятую, незаконную, невозможную любовь. Без толку.
Первоначально королева, его мать и бабушка его детей, целиком встала на сторону его супруги. Мать и глава семейства воспитывает сыновей, когда муж гуляет на сторону! Потом начали всплывать кое-какие подробности. Принцесса Уэльская была полковником королевских гусар — и стало выясняться, что она излишне много времени проводит в полку. Не составило труда выяснить — с кем, потом, как всегда — узнали и газеты. Мать оскорблено заявила, что это — подрыв монархии как таковой, что они оба своим поведением обесценивают сам институт семьи. Так они прожили еще несколько лет — чужие люди в огромном, заставленном антиквариатом доме, каждый со своим списком обид и претензий друг к другу. Потом Мария, принцесса Уэльская, погибла — и газеты впрямую обвинили его в убийстве.
Свою любовь он привел в дом. Королева отказалась разговаривать с ней, в разговорах она называла ее "эта женщина". Сыновья приняли любовь отца в штыки, газеты упражнялись в острословии, придворные прятали глаза. В Палате Лордов открыто говорили о том, что принц Уэльский, который так ведет себя, не может наследовать, что престол надо передать через поколение, одному из принцев, которые были уже достаточно взрослыми, чтобы обойтись без регентства. Оба принца были подходящими кандидатами — чисты в глазах газет и народа, оба отслужили в армии, старший — передовым артиллерийским наводчиком (считай, в спецназе), младший — служил в королевской морской пехоте. И тут произошла эта немыслимая история — любовная связь старшего из принцев с русской подданной.
Никто во дворце, и даже сам принц, не заметил, что единственным, кто не высказался по этому поводу — был сам принц Уэльский. Не потому, что он не имел морального права после всего, что сам сделал в своей жизни. А потому — что он сам любил и знал, что это такое.
Королева была в бешенстве. Ее чувства по этому поводу сложно было передать — связь с русской, неравнородной, не дворянкой, но главное — русской! Русской!!! Трудно представить, какую ненависть в британских верхах испытывали к России, если связь принца Уэльского пошатнула трон — то связь младшего принца могла его погубить. Никто из дворян не принял бы русскую в Букингемском дворце, это было бы святотатством. Никто из дворян не присягнул бы на верность наследнику, в жилах которого течет русская кровь. Мало кто знал, что к Ее Величеству уже приходили делегаты от британского дворянства, от пэрства и обсуждали вопрос о передаче престола, кандидатура была почти что решена. И тут — эта связь принца, которая могла все погубить.
Прежде чем отец успел что-то сделать — в Нью-Йорке случилось страшное.
Королева — он навещал ее утром в Букингемском дворце — слегла в постель, врачи диагностировали предынфарктное состояние. Принц-консорт был белым как мел. Газеты били прямой наводкой, их просто страшно было читать. Утром стало известно, что на внеплановую сессию собирается Палата Лордов. Вопрос мог идти только об одном.
Принц Уэльский, как мужчина и как все еще наследник престола — решил принять удар на себя. Утром он надиктовал секретарю заявление для прессы — после чего велел подать машину и поехал к сыну. Сын отдыхал в поместье герцогов Девонширских, и он должен был сказать ему.
И выслушать то, что он скажет в ответ.
Это был Четсворт, фамильное поместье герцогов Девонширских, расположенное в самом центре Национального парка. Первоначально здание поместья было построено на землях, которые сэр Вильям Кавендиш приобрел в 1549 году за шестьсот фунтов стерлингов. В 1552 году он начал строительство дома, но до окончания строительства он не дожил. Всеми вопросами по строительству дома стала заниматься его жена, которая позже завещала дом своему сыну Генри. Генри продал дом своему младшему брату Вильяму, который и стал первым герцогом Девонширским в 1618 году. Поместье состояло из двадцати шести комнат, в их числе: библиотека, расписной холл, большая столовая, часовня. В Четсворте была великолепная частная галерея, с картинами таких художников как Рембрандт, Лендсир, Гейнсборо, Люсьен Фрейд, а также работами скульпторов Канова и Фринка. Окружающий поместье великолепный регулярный сад раскинулся на сто пять акров, в нем были огромные декоративные каменные горки, водопады, каналы, фонтаны. Четсворт был одним из тех поместий, где можно было уединиться и спокойно подумать, тут же была великолепная конюшня, на лошадях можно было прогуливаться по национальному парку.
Бентли вырулил к главным воротам поместья, рядом с которыми была посыпанная гравием площадка для машин. Сейчас здесь стоял гоночный SS{1} сына и два Рейндж-Ровера, один черного цвета с синими проблесковыми маячками за решеткой радиатора, второй — в яркой раскраске с мигалкой на крыше. Полиция и служба безопасности, точнее ГДК, группа дипломатической охраны.
Увидев подруливающий к главному входу правительственный Бентли, из машин выскочили охранники и полицейские. У охранников была одна автоматическая винтовка на всех, остальные на вид был безоружны. Полицейские носили небольшие пистолеты и карабины — без оружия британским бобби теперь было нельзя.
— Ваше Высочество!
— Где Николас? — спросил вышедший из машины принц Уэльский у начальника охраны своего сына.
— Сэр Николас взял лошадь и поехал кататься, сэр. Нам он приказал оставаться на местах и не мешать ему.
— Приготовьте мне лошадь — сказал принц Уэльский выскочившему на шум дворецкому — и извольте поспешить….
Сына он нашел не сразу. Здесь существовали обычные тропки для прогулок — но он понимал, что сын сейчас найдет тихое место, чтобы побыть наедине сам с собой. Принц не был особенно умелым наездником, как его мать, он ехал по лесу на смирной пегой кобыле, оглядывался по сторонам, ветки хлестали его по лицу, норовя выбить глаз — но он все ехал и ехал.
И нашел то, что искал.
Принц остановил лошадь на лесной тропинке, на которой когда-то любил прятаться и сам принц Уэльский.
Николас молча стоял, заложив руки за спину, прямой как палка. На того, кто нашел его в этой чащобе — он даже не взглянул.
Принц Уэльский неуклюже сошел с лошади. Бросил поводья, приблизился к сыну. Тот стоял, как стоял.
— Ты… не должен быть здесь один — наконец выдавил из себя принц.
— Я так хочу — холодно бросил Николас, не оборачиваясь к отцу.
Принц Уэльский внезапно потерял терпение, что бывало с ним очень и очень редко. Шагнув вперед, он схватил сына за плечо, развернул к себе.
— Черт возьми! Ударь меня, если хочешь! Ударь, ну!
— Тебя? За что?
Принц отпустил сына. Где-то рядом был пенек… очень удобный, где можно было посидеть. Он сам сиживал здесь не раз.
— Пошли. Давай присядем.
Поколебавшись, Николас отправился за отцом.
— Послушай меня. Не как отца, но хотя бы как человека… прошедшего то же, что и ты.
— Никто не прошел через то же, что я.
— Не перебивай. Мне тоже тяжело. Очень тяжело. Ты должен знать, что я искренне любил твою мать. Ты — ребенок, зачатый в любви, и твой брат — тоже. Потом… просто так получается, что кто-то в семье перестает любить другого человека, вот и все. Никто в этом не виноват, просто… так получается. Этим кем-то — был я. Я предал твою мать, предал нашу семью, потому что полюбил другую женщину. Одному Богу известно, как мне было тяжело, как было тяжело твоей маме… я не виню ее ни в чем, потому что это я разрушил семью, не она. Когда ты полюбил… эту молодую девушку — я ни слова не сказал против, потому что знал, что это такое. И бабушка… бабушка хоть и была против, но рано или поздно она смирилась бы, как смирилась с твоей мачехой. Ничего нельзя сделать с любовью, сын. Долг, честь… все это ничто перед искренним чувством любви. Но так получилось. Не суждено. Вам просто не суждено было быть вместе. Не здесь. Не сейчас. Не в этой жизни. Но остается страна, сын. Страна, за которую мы отвечаем. Если бы не было этой страны — мы бы просто развелись и жили бы счастливо… или не счастливо. Кто знает. Но есть страна. Есть люди, за которых ты отвечаешь. Скорее всего — именно тебе отвечать за них в самом ближайшем будущем, не мне. Это всего лишь страница в твоей жизни, сын. Переверни ее — и все. А вот Британия — не страница. Это великая страна, за которую ты в ответе. Понял?
Принц посмотрел на отца и улыбнулся — какой-то тусклой, недоброй улыбкой. От этой улыбки становилось страшно — смотря на эту улыбку, смотря на сына, что сидел перед ним — отец не видел в нем сына. Он видел перед собой чужого, недоброго человека.
— Ты все правильно сказал, отец — раздельно проговорил принц — Британия превыше всего. Здесь и сейчас я клянусь тебе, что ни словом, ни делом не наврежу престолу, не позволю себе ничего, что может быть превратно истолковано. Но я должен тебе так же сказать…
Принц остановился на секунду, чтобы глотнуть воздуха, потом продолжил.
— … ты должен знать, что я ненавижу тебя. Сначала ты убил маму, чтобы привести чужую женщину в дом. Потом ты убил женщину, которая была мне дороже всего на свете. У меня больше нет отца. Будь ты проклят.
Принц вскочил в седло, ударил сапогами по бокам лошади, пустив ее галопом по лесной тропинке. А принц Уэльский остался стоять на лесной поляне посреди национального парка, раздавленный и совершенно разбитый чувством вины, которое свалилось на него подобно груде гранитных валунов. Самое смешное было то, что он не был виновен в убийствах — ни в первом, ни во втором. Да только кто ж теперь ему поверит?
Время настоящее
21 мая 2012 года
Рим, Итальянское королевство
Аэропорт имени Леонардо да Винчи
В отличие от Берлина, где мне сразу после прилета пришлось уходить от агентов гестапо — в Итальянском королевстве меня никто не ждал. Кроме разве что мешков с мусором — я глазам своим не поверил, когда увидел эти синие, набитые мусором и не лучшим образом пахнущие мешки, выложенные вдоль стен, как мешки с песком.
Из Швейцарии в Рим летал не Юнкерс, а Дорнье, причем старый и турбовинтовой. Поспать, как обычно — мне не удалось, что не лучшим образом сказалось на моем настроении. Люди, которые летели сюда — тоже не выглядели особенно радостно, в основном это были те же итальянцы, возвращающиеся из Швейцарии. Скорее они выглядели настороженными, и немудрено — в Италии были слишком высокие налоги и деньги от них укрывались обычно в Швейцарии.
В аэропорту было жарко, система кондиционирования то ли не работала, то ли работала не на полную мощность. Вдобавок — как раз перед нами приняли два рейса, в том числе и берлинский — поэтому перед таможней скопилась людская пробка. Таможенники, судя по их виду, не очень-то и старались пропустить людей побыстрее, работали как сонные мухи.
Я украдкой огляделся по сторонам — но не увидел никого подозрительного, кроме двоих, в светло-серой форме и с пистолетами — пулеметами Beretta-12, они внимательно наблюдали за толпой. Это не полиция, а Guardia di Finanza, ведомство с опасно широкими полномочиями, занимающееся контролем за сбором налогов, борьбой с незаконным предпринимательством, контрабандой, в том числе и наркотиков, борьбой с мафией, охраной свидетелей, которые в Италии долго не живут, борьбой с терроризмом и много еще чем. Если они наблюдают за прилетевшими из Швейцарии подданными — могли бы делать это понезаметнее.
Слово sciopero, которое раздраженно произнес стоящий передо мной римлянин, объяснило весь бардак в аэропорту — забастовка! Любимое дело итальянцев, бастуют тут много и часто, Итальянское королевство обогатило мировую практику забастовок термином "итальянская забастовка" — это когда рабочие максимально скрупулезно исполняют требования должностных инструкций и в результате работа или идет еле-еле, или вообще встает намертво. Мешки с мусором — значит, бастуют мусорщики, наверняка и все коммунальные рабочие в придачу. Служащий таможни — вероятно, у него итальянская забастовка, иначе бы он пошевеливался, а не спал на рабочем месте. Оставалось надеяться только на то, что таксисты не бастуют. Если придется брать машину напрокат — свихнешься, по Риму нормально могут ездить только римляне.
Когда я дошел, наконец, до служащего таможни — он вопросительно посмотрел на меня, не открывая паспорта.
— Из Германии? — здесь никогда не сказали бы "Священная Римская Империя", это словосочетание бесило итальянцев, поскольку напоминало им о том, что они свою империю успешно про….ли.
— Нет, из Швейцарии. Но я подданный Его Императорского Величества Кайзера — гордо сказал я, смотря на наследника великих римских традиций с легким презрением, как и подобает смотреть немцу на итальянца.
Таможенник листанул мой паспорт.
— Ваше имя, синьор? — спросил он, хотя имя мое он прекрасно видел на паспорте, украшенном черным орлом.
— Герр Юлиус Бааде. Нельзя ли немного побыстрее, mein freund?
Итальянец не обратил на мои слова ни малейшего внимания.
— Вы везете с собой что-либо, подлежащее обложению пошлиной?
— У меня нет ни одного места багажа.
— Как долго вы намерены пробыть в Риме?
— Два дня.
Русский сказал бы "несколько дней" — но немец никогда так не скажет. Надо уметь перевоплощаться.
— Вы намерены остановиться в отеле?
— Нет, в пансионате. Надеюсь, у вас таксисты не бастуют?
Почувствовав мое раздражение, итальянский таможенник решил не испытывать его больше — тем более что немцев здесь побаивались еще со времен Рима. Шлеп — и на паспорт герра Юлиуса Бааде ложится черная, прямоугольная въездная виза{2}. Шлеп — и поверх ее украшает затейливая печать Итальянского королевства.
— Приятного пребывания в Италии, герр Бааде.
— Danke… — сказал я, и вполголоса, отходя от стола таможенного контроля, добавил себе под нос — der Schweinerei{3}.
На другой стороне, в зоне прилета — ситуация изменилась с точностью до наоборот, здесь из моря раздраженного ожидания я попал в океан любви, радости, диких по германским меркам возгласов. Приехавших здесь было принято встречать всей семьей, с радостными объятьями, возгласами на весь зал и даже с тортами и сладостями. Мне, как "немцу", все это чуждо — поэтому я, подозрительно и неодобрительно оглядываясь по сторонам, проследовал туда, куда указывала стрелка с понятной на многих языках надписью Taxi. По дороге задержался у киоска и купил подробный путеводитель по Риму с картой городских районов.
Так, на всякий случай. И еще я поменял рейхсмарки на лиры, лучше сделать это сейчас, в аэропорту.
— Taxi, per favore — сказал я служителю на стоянке, важному как петух и одетому в какой-то вариант формы. Итальянцы относились к тем нациям, которые просто обожают форму — хоть какую.
Служитель замахал палкой — и к пандусу подкатило такси.
Боже…
Фиат, настолько старый… ему, наверное, лет двадцать, не меньше — это потом я с удивлением узнал, что эти машины выпускаются специально для такси и поныне. Желтый, каким обычно и бывают такси, побитый — причем нельзя сказать, что он попадал в какую-то серьезную аварию, но по бокам то тут, то там небольшие вмятины и царапины, одна фара треснута. По сравнению с берлинскими и женевскими Мерседесами — выглядит, мягко говоря, уныло.
Сразу вспомнилась история банкротства русского Фиата… они в Москве работали с пятнадцатого года и поначалу успешно — но потом разорились, не выдержав конкуренции с нижегородским Фордом и аксайским Доджем… все-таки Россия это не Италия, мы любим машины большие, солидные, крепкие. Банкротство было скандальное… дело дошло до Правительствующего Сената, причем при разбирательстве так и не смогли разобраться, кто больше разворовал, русские или итальянцы. Ладно…
— Una pension — объяснил я таксисту, молодому и похожему на турка или араба по-итальянски и добавил по-немецки, которым я владел вполне свободно — Ich bitte mir die Pension nehmen. Gute pension{4}.
То ли таксист немного понимал немецкий, то ли многие туристы просили того же самого — он истово закивал.
— Si, si, signore. Capisco{5}.
Вот и хорошо…
Фьюмиччино находится на некотором удалении от Рима — хотя постоянный рост населения Вечного города привел к тому, что теперь Фьюмиччино стал окраиной большого Рима. Но скоростная автострада как была, так и осталась — и сейчас мы мчались по ней в Рим.
Мчались — это, конечно, красиво сказано. Особенно после того, как мы пересекли скоростную А90 — римское кольцо, дорогу вокруг Рима. Видимо — то ли я попал в час пик, то ли тут всегда так — но мы не мчались, а передвигались резкими рывками, то снижая скорость километров до двадцати в час — то резко набирая сотню. Водитель что-то говорил мне, но я не понял ничего, кроме Puttana, видимо водитель так величал участников дорожного движения. Само движение было организовано плохо: выделенной полосы под тяжелый транспорт не было, все большие грузовики двигались в общем потоке, солидно тормозя его, один раз мы даже обогнали экскаватор. Сильно досаждали мотоциклисты и скутеристы — по мне нужно быть полным отморозком, чтобы ехать по скоростной трассе на скутере — но тут это было сплошь и рядом. Одним из символов Италии был маленький скутер Веспа, Оса, он был очень удобен, потому что на нем не было коробки передач, на нем можно было ездить без прав и без шлема. И без головы — судя по тому, как ловко и опасно маневрировали ездоки на скутерах прямо рядом с машинами, обгоняя сыплющиеся в их адрес проклятья.
Кстати, понятно, почему такая машина избитая. При таком темпе движения — столкновений, хотя бы мелких, не избежать, чинить — не начинишься.
Мастерство водителя я отблагодарил бумажкой в сто лир{6} помимо счета. Водитель совсем расцвет и заверил, что если мне нужна будет la ragazza, чтобы скрасить пребывание в вечном городе одинокого немца — то стоит только позвонить по телефону, указанному на карточке. Карточку я взял, вежливо кивнул головой и сказал danke shon.
Семейный пансионат, в который меня привез разговорчивый водитель, находился в районе Трастевере, на западном берегу Тибра. Район считался старинным, но "внутренним", там не было туристических маршрутов, дорогих отелей и известных достопримечательностей. Узкие улицы и дурное освещение вкупе с давящей со всех сторон теснотой во всем — были непривычны и внушали тревогу. Здание пансионата располагалось в старинном, четырехэтажном здании, год постройки которого я определил как тысяча восьмисотый от Рождества Христова, не раньше. С одной стороны — к нему примыкало еще одно здание, с ним была общая стена, с другой стороны — была стоянка для машин.
Входя, я мобилизовал все свои скудные запасы итальянского, полагая, что прописаться будет сложно, но оказалось, что все это излишне. Меня встретила белокурая и очень привлекательная мДdchen, которая на чистейшем немецком сообщила мне, что ее зовут Джованна, что папа у нее был немцем, она знает язык и рада приветствовать гостя из Германии на древней итальянской земле. За пять минут я получил комнату, какую хотел — такую, на последнем этаже, чтобы можно было вылезти на крышу и перелезть на соседнее здание. Лифта в здании не было, нормального освещения на лестницах тоже — и любезная мДdchen, взяв фонарь (днем!) пошла мне показывать дорогу на узкой, старинной лестнице. Степени лестницы были крутыми, юбка была по новой моде узкой и короткой, и зрелище было впечатляющее — надо сказать. Но я приехал сюда не за этим.
Комната было небольшой, но чистенькой, с высоким потолком и старой, но крепкой мебелью. Единственным диссонансом в обстановке конца девятнадцатого века была двуспальная кровать — европейская двуспальная, в САСШ такая считается полуторной. В комнате было чисто, кровать заправлена очень аккуратно, как у нас раньше проверяли — чтобы монетка отскакивала.
Я достал еще одну бумажку в сто лир.
— Простите, юная фройляйн, может так получиться, что я буду возвращаться поздно и мне не хотелось бы вас беспокоить. Возможно ли не сдавать ключ?
— Ах, конечно, синьор. Никакого беспокойства, двери у нас открыты до часа ночи, вас это устроит?
— Да, вполне.
Юная фроляйн сделала что-то наподобие реверанса.
— Если я вам понадоблюсь, наберите один на аппарате, я всегда на месте. Приятного отдыха в вечном городе, герр Бааде.
— Благодарю вас, юная фройляйн.
Интересно. Судя по тем взглядам, которые на меня бросала сия юная особа — я еще котируюсь на рынке. Или она попросту ищет приключений. Или даже подрабатывает… нет, проституцией это назвать нельзя, на улице она не стоит… сопровождает солидных мужчин, скажем так. Сейчас это очень распространенный способ подработки в среде молодежи… образование нынче стоит дорого, особенно университетское, нравы свободные, а современные методы контрацепции позволяют избегать нежелательных последствий всего этого. Как бы то ни было — Бог ей судья.
Поделиться книгой: