«Если», 1997 № 07

— Ну, начинается… — обиженным голосом протянул Вася. — Только разговор пошел серьезный, так эти мерзавцы тут как тут. Сейчас нас убивать будут! Что у тебя здесь…

Он завертел головой, оглядывая стены комнаты. Скользнул мимоходом по книжной полке, оценивающе глянул на выцветший гобелен с еле различимыми оленями у водопоя, и взгляд его уперся в цветной плакат с календарем. На постере мускулистый полуголый мужик с огромным мечом в руке красиво убивал дракона.

— Годится, — удовлетворенно кивнул племянник. — Ну, не робей.

Сонное оцепенение охватило Гену и притупило все чувства. Ему почему-то было глубоко плевать на то, что в квартиру ломится крутая братва и сейчас вышибут дверь. Он даже не удивился тому, что Вася подошел к плакату и… исчез, будто и не он только что вел странные речи. В какой-то миг показалось, что он не просто испарился, а словно мультяшный герой сплющился в лист, потом свернулся в линию, моргнул точкой и сгинул.

В прихожей хрустнул замок, грохнула дверь и квартира наполнилась тяжелым топотом, криками и руганью. «Где этот козел?» — гулким басом спросил кто-то. В комнату, где лежал Гена, сунулась круглая большая голова с бычьими глазами и уставилась на него. За головой втянулось тулово в малиновом пиджаке. Тут же объявились еще трое лбов и встали над кроватью, словно в почетном карауле.

— Куда он делся? — спросил один из них, после того как с трудом согнувшись, проверил под кроватью. — Только что в окне торчал!

Гена неожиданно для себя хихикнул. Скажет он сейчас этим быкам, куда исчез племянник Вася, так у них глаза выскочат на пиджаки. Малиновые.

— Смеется, сученок! — удивился один из амбалов. — Щас плакать будет!

Подхватил с изголовья костыль и хряпнул поперек одеяла. Гена заорал и скрючился. Удар пришелся по животу, было не очень больно, но его прошиб холодный пот при мысли, что ему опять могут перебить ноги.

— Ага! — обрадовался амбал. — Перестал смеяться.

В комнату вошел еще один, только не в малиновом пиджаке, а в простом свитерочке. Невысокого роста щуплый мужчина с такими же бегающими глазами, как у племянника Васи.

— Вот в этом окне его видели, шеф, — доложил амбал. — Щенок молчит, как партизан.

— Лестница? — коротко спросил невысокий.

— Ребята проверяют. По соседям тоже шмонают.

После того, как вошли еще двое, в комнате невозможно было повернуться. Невысокий мужчина внимательно посмотрел на Гену.

— Что же ты знаешь? — задумчиво спросил он.

— Может, огонька ему, Харшеф? — предложил амбал и пыхнул из зажигалки огнем на полметра.

— Не здесь, Сухой, — ответил невысокий. — Вези его в подвал, а тут оставь бойцов.

Грозно сопя, к парню протиснулись две туши. Гена закрыл глаза, но тут же снова открыл их. В комнате что-то изменилось. Он пригляделся и понял, что как раз наоборот — ничего не менялось — короткие толстые пальцы в перстнях и наколках продолжали тянуться к нему, невысокий шеф медленно-медленно поворачивал голову к одному из амбалов, время останавливалось, а воздух густел, наливался зеленью, фигуры были видны, как через немытое стекло аквариума…

Краем глаза он уловил короткий проблеск, потом другой, меж фигур замелькали светлые полосы, стальные блики сверкнули над головами стоящих и тут же исчезли. Время снова пошло своим ходом, а стекло аквариума протерли начисто, и зеленый цвет сменился красным. Гена рывком сел на кровати, и его вырвало прямо на изрубленные в кровавые ошметки тела. Когда он перевел дыхание, то обнаружил в дверях племянника Васю, который, улыбаясь, обозревал жуткое месиво из рук, голов и туловищ.

— Давай-ка унесем отсюда ноги, — сказал он Гене. — В следующий раз легко не отделаемся.

Племянник вел джип «чероки» так, словно всю жизнь провел за рулем. Машину они позаимствовали у бандитов. Гена больше ничему не удивлялся. Ситуация напоминала дурной американский видеофильм. Гора трупов в его комнатушке казалась кошмарным видением, а их поспешное бегство — некой игрой, в суть которой он еще не врубился.

Минут через двадцать они бросили джип в каком-то дворе близ Сенной. Гена кое-как дотопал на костылях до перекрестка, племянник остановил такси, и они двинули к Витебскому вокзалу. А там Вася затащил его дворами и переулками в грязный клоповник на первом этаже пустого, но еще не отремонтированного дома. Заколоченная дверь их не остановила.

Сквозь пыльные окна дневной свет почти не пробивался. Мертвенный запах нежилого помещения и пыль на разбитой мебели. Продавленный диван, на который Гена, облегченно вздохнув, уселся, ответил ему протяжным скрипом и выдохнул облако пыли.

— Пересидим немного и дальше двинем, — сказал Вася.

— Там, в комнате, кто их нарубил? — осторожно спросил Гена.

— Потом расскажу, а пока отдыхай. Скоро приду…

Гена улегся поудобнее, положив голову на драный диванный валик. Только сейчас он задумался — а что дальше? После бойни в квартире их будут искать милиция и бандиты. Сделают обыск, найдут железо… И еще — все документы остались дома. Из города не выбраться, разве что племянник опять машину угонит. Ну, выберутся, а дальше куда? Внезапно пришла догадка: хитрый Вася завел его сюда и бросил, а сам уже, наверно, садится в поезд… Гена застонал от жалости к самому себе.

Он лежал, тупо смотрел в потолок, с которого свисали фестоны паутины, переводил взгляд на стены с ободранными обоями, мрачно разглядывал пол, заваленный хламом, который хозяева оставили при переезде. И задремал. А когда проснулся, то обнаружил, что окна прикрыты газетами, под скособоченную тумбочку подложен кирпич, на самой тумбе весело шумит туристический примус «Шмель», а в воздухе аппетитно пахнет супом из пакетика.

В соседнем помещении что-то звякало, брякало и хрустело. Оттуда появился племянник с ворохом тряпья.

— Света нет, зато есть вода! — весело сказал он. — Сейчас поедим и за дело!

Дело не заставило себя ждать. Племянник помог Гене привести себя в порядок, усадил его поудобнее и опять стал мучать странными вопросами. На этот раз все допытывался, где и при каких обстоятельствах он нашел гильзу, кто при этом присутствовал, в какой момент рухнули бревна ловушки…

— Какой ловушки? — спросил Гена.

— А, неважно! — отмахнулся племянник.

Тень догадки прошла по краешку сознания или чего-то там еще в распухшей от событий голове парня.

— Постой, — встрепенулся он. — Что ты мне впариваешь с этими ключами, ловушками… Это что, типа игры, что ли?

Вася склонил голову набок и грустно посмотрел на него.

— Типа того, — ответил он.

— Так это все понарошку! Как бы я в компьютер попал? Мы что, в виртуалке?

— Пока что мы в большой заднице. А что касается компьютера… Увы, и сто крат увы! Убьют в натуре — и вся виртуалка. Да и то, подумаешь, велика важность — виртуальная реальность! Все сущее — виртуально, надо только знать, что делает мир реальным.

— Не понял?

— Вижу. Ну, представь себе огромный зал, очень большой, практически бесконечный в длину, высоту и ширину. В этом бесконечно большом помещении, как на складе, находится бесконечно большое количество предметов и явлений, миров и бактерий, все, что в голову тебе взбредет, и ко всему еще все это имеется в бесконечном количестве сочетаний. И вот по этим предметам ползет маленький червяк… Нет, лучше улитка. Она оставляет за собой блестящий след. И только то, на чем имеется ее след, чего она касалась, и есть единственная реальность, связанная в одну последовательность событий. Все остальное так и остается в потенции, вероятности, возможности или, если тебе так понятнее, — в виртуальности.

— Что это за улитка такая? — тупо спросил Гена.

— Это образ. Возможно, не очень удачный. Называй его как угодно — Атманом, Аммой, Волей Единосущего, Калибровочным Полем Суперсимметрии… Но есть и более привычное для тебя понятие. Время! Это и есть Великий Реализатор Действительности.

— Ну, ты загнул! Время — это… это…

— Так-так… — поощрительно закивал племянник, но, не дождавшись ответа, продолжил. — Ты еще вспомни те глупости, что тебе говорил Бероэс насчет времени как соположенности событий. Он, правда, позже догадался, что время — это не мера событий. Оно и есть создатель событий.

— Так оно живое?

— Кто?

— Время?

— И ты туда же! Я знавал одного дурика, он полагал, что время — это продукт жизнедеятельности некоего многомерного существа.

— А-а, — протянул Гена, — так время — это божье дерьмо?

Племянник молча обвел глазами стены и пол, посмотрел на Гену и хмыкнул.

— Похоже, если судить по тому, во что мы вляпались. Ну, ладно, начнем вправлять тебе мозги.

Он прошелся по комнатам, раскидывая ногой мусор. Поднял разодранный альбом с фотографиями. Вернулся, снял пару газет с окна и сунул Гене в руку старую фотокарточку. На ней можно было разглядеть комнату, людей за столом у большого самовара, старомодную мебель. И фотография была какой-то старомодной: толстая, прямо картон, с рамочкой-виньеткой и фигурно обрезанная по краям.

— Видишь лампочку? — спросил племянник.

Гена вгляделся и обнаружил лампу без абажура, висевшую над столом. Кивнул.

— Так вот, тебе надо включить свет в этой комнате. Смотри на лампу до тех пор, пока она не загорится. А дальше все само пойдет.

— Как же она загорится? — Гена озадаченно поднял глаза на племянника.

— А это уже не мое дело. Ты просто включи там свет, она и вспыхнет.

— Так ведь лампочка там, на фотке, а я здесь…

— Пока ты думаешь, что это имеет значение, лампочка не будет гореть, а ты застрянешь здесь надолго. Ну, работай, а я пойду еды подкуплю, барахла кой-какого.

— Что с квартирой будет? — неожиданно для себя спросил Гена.

— С какой… Ax, да! Все будет хорошо. Клавдия Михайловна сейчас в больнице. Упала на улице, память отшибло, ничего не помнит, документов при себе нет. На днях оклемается, через пару недель приедет племянник, продаст квартиру и увезет ее на юг. Еще вопросы есть?

— Племянник приедет? А ты тогда кто такой?

Вася тяжело вздохнул.

— Тебе тоже память отшибло. Ну, ничего, потихоньку все вспомнишь. Не исключено, что я — твой отец.

Он внимательно посмотрел на Гену, но не дождавшись ответа, пожал плечами и ушел.

Гена долго глядел ему вслед. У мужика крыша съехала. Надо же, папашка самозванный! Родителей Гена помнил хорошо: до шестого класса они жили дружно, потом отец загулял, спился вчистую, а мать бросила сына на родню и уехала в Уфу с главным инженером после того, как закрыли комбинат. Она не появилась даже на похоронах отца. Но если Вася хотел вывести его из равновесия, то он своего добился. Мысли Гены скакали, как блохи на барабане, сомнения чернильными кляксами расползались по душе. Захотелось, как в детстве, убежать на старые выработки, забиться в какую-нибудь щель, затаиться под землей в уютной полутьме, среди блесток халькопирита и никого не бояться.

Фотокарточка выпала из его пальцев, он поднял ее с грязного пола и уставился невидящими глазами на счастливое семейство, распивающее чай, беззаботное, ни о чем плохом не помышляющее.

Лампочка, естественно, не загоралась, даже когда он сосредоточился, наморщил лоб и тяжело задышал. Да и с чего загораться лампочке на фотографии, когда третий день перебои с электричеством? Эта мысль смутила его, он снова вгляделся в карточку. Мужчина в черном пиджаке держит блюдце у своей окладистой бороды, женщина в светлом платье смотрит на девушку, а мальчик, ее брат, стоит у нее за спиной и серьезно смотрит в объектив. Женщина улыбается, но у нее грустные глаза, она озабочена слухами о беспорядках среди фабричных, мужчина скрывает от нее письмо, где говорится, что ее брат скончался в госпитале из-за отравления газами, а мальчик думает о том, что задавака гимназист из дома напротив опять прогуливался в сквере с его сестрой…

Гена вздрогнул и опять выронил карточку. Откуда эти странные мысли, кто ему рассказал о семье со случайной фотографии? Он слышал о людях, которые могли дотронуться до какого-либо предмета и выложить все о людях, что к нему прикасались. Но с ним ничего подобного никогда не происходило. Хотя он порой и без миноискателя мог сказать, где стоит копать, а где ничего, кроме пары ржавых ведер, не найдешь. Это было чутье, интуиция, а здесь он словно вошел на краткий миг в эту семью.

Он вгляделся в фотографию. Лампочка не загоралась, но снова возникло странное ощущение входа в семью, сидящую за столом. Мальчик смотрит на фотокамеру, которую держит студент Горного института, готовящий сестру к экзаменам. Дома все ходят грустные, мама читает в газете списки убитых и раненых, отец подолгу молчит.

Во дворе горничная домовладельца выгуливала собачку хозяина, на скамейке сидел солдат с рукой на перевязи. Это жених горничной. Тумба перед воротами оклеена афишами, на одном плакате казак насадил на пику за раз несколько немцев. Мальчик уже во дворе. Он смотрит на плакат, и ему хочется убежать на фронт, скакать на вороном коне и лихо ворочать пикой. Он представляет, как ветер будет обдувать его лицо, когда казаки пойдут лавой на вражеские порядки, как тяжелое древко с острым наконечником ударит сверху вниз…

— Эй-эй, не увлекайся, малыш!

Окопы. Двор. Мальчик. Фотокарточка.

Возвращение в захламленную комнату произошло мгновенно, он словно перескочил на невидимой лестнице сразу через несколько ступеней. Лежать на костыле было неудобно, он вытащил его из-под себя и положил на пол.

Племянник стоял над ним и озабоченно качал головой. Его лицо с трудом можно было увидеть в полутьме. За окном стемнело, хотя, когда они перебрались сюда, только-только полдень наступил.

— Лампочка не загорелась, — виновато сказал Гена.

— Она и не могла загореться, сынок. Это я тебя в сторону немного отвлек, чтобы расслабился. А ты. я вижу, сразу начал двигаться. Не спеши, научись управлять движением. Долго ты был там?

Гена пожал плечами.

— Вроде нет. Минуты… Ну, не знаю.

— Меня здесь не было часов пять. Надо по-другому, наоборот, чтобы здесь прошли секунды, а там часы. Тогда против тебя здесь никто не устоит.

— Я… я был там на самом деле? — не веря услышанному, спросил Гена.

— Где лежал костыль, когда ты начал движение?

— Ну…

Гена осекся. Действительно, он разглядывал фотокарточку, а костыль лежал рядом на диване. Но когда раздался голос племянника, деревяшка почему-то оказалась под ним.

— Как это получается?

— Со временем поймешь. Это улитка ползет, не зная дороги, а человек умный может направить свой путь куда угодно.

— Понял! — возбужденно крикнул Гена. — Я могу в любую картинку перемещаться, а оттуда в другую и так далее. А если вообще без картинки?

— Можно и без картинки, но один я не могу. Только вдвоем. В конце концов, это ты нашел Сокровенное. Когда все вспомнишь, научи, как двигаться без привязки. Хотя ты никогда об этом не рассказываешь.

— О чем не рассказываю? — пробормотал Гена.

Не отвечая, племянник распаковал большую сумку, в которых обычно челноки перевозят свой нехитрый товар, и выгрузил на тумбочку свертки с едой, отложил в сторону пластиковый пакет с чем-то объемистым и мягким, извлек еще много всякого барахла вроде электробритвы, фонарика, плеера и батареек. Со дна он достал бухту крепкого капронового троса и две пластиковые каски.

— Теперь дело только за тобой, — сказал наконец племянник. — Думаю, через пару дней ты полностью вернешься. Тогда и с ногами не будет забот. А потом мы отыщем второй ключ, вернемся в Бехдет и разберемся кое с кем. И только после этого завершим наше маленькое дельце. Свою долю я не упущу.

Гена долго молчал. В какой-то момент ему казалось, что начал понимать. Но сейчас опять все запуталось.

— Мы с вами встречались, — осторожно спросил он, — в предыдущей жизни? Или на другой планете?

Племянник выронил банку с пивом. Крякнул, поднимая ее.

— Ты это хорошо сказал! — похвалил он. — Только мимо. Не напрягайся, все само придет. Раз уж начал двигаться, то теперь жди. Вспомнишь.

Он устроился на ворохе тряпья в углу, открыл еще пива, хлебнул и! удовлетворенно сказал:

— Что ни говори, ячменное пиво лучше просяного. Нам бы десяток таких баночек, когда мы застряли в ложной гробнице Менкаура. Помнишь, ночью ты облизывал стены…

— Ничего я не облизывал! — возмутился было Гена.