Пощечина общественному вкусу

Гордята. Так нет же! Не ударит меч о твою звонкую кольчугу и не пробьет твою нежную грудь. Раньше пронижет мою седую грудь и грудь верных наших слуг, а потом уж дойдет до тебя. Я защищу тебя, мое дитятко ненаглядное. Иди, иди, смотри на своего бога; сколько хочешь смотри, вволю смотри и не бойся. Я, старая мать твоя, здесь, с тобой, не оставлю тебя. Сенные девушки, идите за ней. И за своего бога не бойся. Не посмеют мальчики сделать вот столько зла. Иди, любуйся на него вволю. Уж я не выдам своего дитяти. И слуги здесь. И испытанная челядь здесь. Пой, пой.

Посторонние поющие. Вон девушки прекраснейшего племени, над головой держа венки из трав, пляшут и поют: «Нам наши глаза сказали, что ты не человек. А мы им верим! А мы им верим!» О какое ликование и какая радость! Сколько веселоглазых и радостноликих. Но что это, шум голосов на соседней площади! Видно, мимо частокола островерхого забора как кто-то проскакал на коне с копьем и в золотом шишаке и отступил. И уж он падает с коня, увлекая за собой длинное дрожащее копье. Ах, это Ручей упал. Слышим, слышим звон мечей. Теперь уж не расслышать ни богу, ни смертному песни вокруг него. Все слилось в общий стон и радость. И кружатся, и кружатся, быстрее можно ли кружиться? И он стоит, улыбаясь, и держит в руках свирель.

Глаза всех запылали не своим огнем. Некоторые стоят, отклонившись, и держат поднятым двуострый огненный меч. Таинственным образом на головах некоторых заблестели шишаки — о, как прекрасна гребнистая медь на смеющихся кудрях. Как лихо надеты шишаки, защита от беспощадных стрел. Молва. Мамо! Мамо!

Толпа. Все яростнее битва, завывание битвы. Там и здесь раздаются стоны. И вот уже из переулка бегут убить бога. Им рассыпается навстречу толпа девушек в шишаках и с мечами.

Молва. Мамо, мамо, видишь — это священная дружина!

Толпа. Он же берет в руку свирель и, смеясь ясными глазами, смотрит на пробегающих убийц. Девушки кружатся в круге, другие подымают высоко руку и, ударяя в ладоши, озираясь, восклицают: «Бог! бог!.. Верим, верим! Мы! Мы! Смертные, земные!» Он держит в руках свирель и по-прежнему улыбается глазами, ища кругом взорами опасность.

Убийцы, устремленные вперед диким порывом, остановились, точно просыпаясь, и смотрят, так как повернули на них железо мечей, обнажив их, защищающие их шлемоносицы и лезвие мечей женихов у самого строя невест.

Несколько шагов отделяют строй невест в латах с звездами и солнцами на груди и гребнистых шишаках на золотых рассыпавшихся волосах и ряд мечей остановившихся в разбеге женихов. Что будет? Что станет? Но смотрите, Гордята выбегает из толпы к дому с руками, протянутыми в ужасе, и седыми выбившимися волосами; возвращается во главе слуг и заполняет пространство между теми и другими. С другой стороны главный жрец Перуна, сопровождаемый седовласыми, идет, заставляя наклонять головы до земли и падать на землю богомольных. Все склоняются, и самые девушки в шишаках, головами до земли. Он быстро проходит между их рядов, не останавливаясь, и доходит до причины смуты, который стоит, ожидая. И, наклонясь, говорит ему священные слова. Юноша передает ему свирель и, поклонясь, идет за быстро удаляющимся стариком.

Он проходит между двух рядов взглядов, одного — враждебного и полного ненависти — женихов, другого — богомольного и благоговейного — стоявших на коленях в шишаках девушек.

Убийцы и невесты, блеснув глазами, встают с колен и расходятся в стороны.

Девушки (поют).

Ты был с нами, Мы молились тебе! Ты ушел от нас, Мы будем помнить о тебе! Седые слуги, смотрите, смотрите!

Толпа. Встают с коленопреклонения и, поддерживая под руки залитую слезами Гордяту, близкую к обморочному состоянию, с упавшей на плечи головой ведут через опустевший луг к славному княжьему двору. Проносят безнадежно повисшего руками со склоненной головой умирающего Ручья.

Братья и женихи, встречаясь на площади, сумрачно блестят глазами. Но что это? Приезжает тысяцкий разбирать побоище и драку.

Бирючи зовут женихов и братьев на осударев двор для суда над Девьим-богом.

Слышите, слышите! «То есть дело не малое, и не ведомо никому, кто виновнее в нем, молодцы или девы и их бог. А потому ступайте, малый и великий, на осударев двор, и он вас рассудит, как бог на душу положит, великий и светлый разумом государь».

О, сладко слушаться власти! В ней слышится голос большего нас разума! И ужас ее ослушаться. Вон толпы спешат на судьбище, идемте и мы.

Второе

Двое знатнейших русичей выносят меч из темного храма на ступени, перед кумиром Перуна.

Стоящий на предверхней ступени главный жрец. Двое ли вы несете меч?

И отвечают Руд и Рох: «Да, вдвоем, потому что одному не снести его».

Жрец. Не разрезается ли надвое волос, падая на него?

Руд и Рох. Да, разрезается.

Жрец. О Перун, суди чудесным мечом, карающим сказавшего неправду!

Толпа. Вон, вводят раба.

Жрец. Ты обвиняешься в том, что ночью убил своего господина. Убил ли ты его?

Раб. Нет, он… (Меч падает и разрубает раба на части.)

(Толпа падает на колени и охает в ужасе. Вводят на возвышенье Девьего бога.)

Жрец (к толпе). Кто этот человек?

Одни. Мы не знаем, кто он. Он пришел смутить нас. Он заставил девушек, с мечами и в шишаках, устремиться против едва не вступивших в битву с девичьей ратью Женихов. Он покрыл кровью семьи, заставляя в распре женихов выступать против братьев невест. И братья краснили латы друг друга, обрызгивая их кровью. Он прекратил торговлю и ходьбу на многих улицах. Он подверг расхищению наши жилища, когда все ушли. Он разорил многие роды, заставляя девушек в исступлении рассеивать по земле нити жемчуга и бросать в воду серебряные кики.

Другие. Он вносит смуту в наши семьи и говорит, что он бог.

Возражающие. Мы не знаем, чтобы он говорил, что он бог, но он заставил нас уверовать в то, что он бог, и сделал всех безумными.

Один. Он сын рыбака и ведьмы.

Другие. Его видели в обществе с женщиной, улетевшей сорокой.

Новые. Он сын казненного раба, смерть которого была отсрочена на несколько дней.

Другие. Никому не ведомо, кто он; может быть, он и бог, но он подлежит казни.

Голоса из толпы. Он человек, он человек!

Жрец. Кто ты, о Девий-бог?

Девий-бог (сохраняя неизменную улыбку). Вы хотите, здесь стоящие, чтоб я сказал, что я человек. Хорошо, я говорю: я — человек.

(Меч падает, не поражая Девьего-бога, и остается лежать у его ног.)

Жрец (наклоняясь, целует меч, лежащий у ног Девьего-бога, потом подымаясь). О, князья Страх и Ужас, возьмите меч и положите в руки Перуну. (К отроку.) Быть может, ты скажешь, что ты бог?

Девий-бог (наклоняя голову с улыбкой, чуть слышно). Да.

(Все жрецы, князья, толпа припадают взглядами к мечу. Жрец молчит, смотря, выжидая и подняв руки. Взоры всех, следя за мечом, подымаются все выше и выше.)

Жрец. Он не упал.

Толпа. О! О! О!

Кто-то. Слышите! Слабый женский голос, несущийся из толпы: «Бог». И всюду многие с внезапной верой восклицают: «Он бог!» И уже рождается какая-то буря голосов, то утихающая, то разрастающаяся, сливающаяся в один голос: «Он бог!»

Девий-бог (с улыбкой). Нет, я человек.

Кто-то из толпы. Меч не упал.

(Жрец склоняется на колени и целует край одежды стоящего Девьего-бога.)

Из толпы. Как можно быть сразу и богом и человеком? Он безбожник и оскорбляет святыню.

Молодые Очи. Не он безбожник, а меч не священен.

Жрец. Кто сказал, что меч обманывает?

Молодые Очи. Я. (Движение в толпе.) О, кто бы ты ни был и какое бы имя ни присваивал себе, дай встать под судящим мечом отроку.

(Выходит из толпы жених с русой бородой и черными блестящими глазами.)

Вот я встаю на это, уже не святое место…

(Голоса в толпе кричат: «Меч задрожал, меч задрожал, бойся».)

Жрец. Не делай напрасного опыта, человек.

Молодые Очи. Старик! Солгал, не заклавший меч. (Вставая.) Задай мне нужные вопросы.

Жрец (стоит с грустной улыбкой).

Молодые Очи. Ну что ж, я сам себя спрошу. (Подымая глаза к небу) Кто я, здесь стоящий? Я бог. (Меч падает и разрубает его на части, уроненный золоченым кумиром с обнаженными зубами и сердитым видом.)

(Толпа молчит.)

Жрец. О, кто б ты ни был. Мы смертны, и не боги. Ты пришел смутить нас и лишил возможности жить нам так, как велели боги. Уйди от нас.

(Девий-бог склоняется на колени и целует край одежды жреца.)

Старик из толпы. Отче святой, пусть боги… Пусть меч, низверженный богом, за дерзкое слово казнил Молодые Очи, но этот принес нам зло: он отнял у нас невест и подлежит за это казни.

Слабые голоса. Он прав!

Девий-бог (смеясь). Он прав.

Жрец. Хорошо, да будешь ты судим по человеческому закону. За нашу смуту, побоище и распрю ты подлежишь смертной казни, и ты ее примешь, если на то будет воля твоя. Честные, о мужи! Тот, кто стоит здесь, присудил себя по законам нашим к смертной казни. Да будет воля его.

(Ведут его со связанными руками на лобное место. Колыхаются, подобно водам, толпы народа. Многие молятся. Читают молитвы. Зажигают костер под стоящим Девьим-богом обреченные, мрачные преступники.)

Устремляющиеся из переулка люди. Что вы делаете, что вы делаете! Вы предаете смертной казни неизвестного, когда он бесчинствует на другом конце города. Он собирает толпы зачарованных девушек и поет и рассказывает о звездах, показывая рукой и пляшет. Так они безумствуют вместе. И опять уже загораются схватки женихов и братьев, как светящееся море перед грозой.

Заведующие казнью. Мы казним казнью согласно с его волей и не в противоречии с людскими законами.

Новоприбывшие. Ты притворяешься, неизвестный! Ты не Девий-бог!

Девий-бог. Ты прав, я не Девий-бог.

(Выскальзывает из рук и подымается к небу облаком.)

Третье

(У князя-Солнца)

Гордята (к Молве). И тебе не стыдно! Уж солнце закатилось, уж заря потухла, а ты только возвращаешься. Уж наше сердце истомилось, тебя ожидаючи.

Молва. А, мамо, что было! В то время как казнили Неведомого, принявшего образ Девьего-бога, мы с ним весело проводили время на холмах, за городом. Он достал где-то подсолнечник и сидел с ним в руке на холме и, отрывая лепестки, гадал, сколько нам лет. После мы пели, плясали, кружились вокруг него и костров, а когда мы ушли, то пришли нищие и собрали много жемчуга, который мы насыпали, срывая с себя, ему в руку, а он бросал, следя за полетом, и смеялся, когда полет был красив, и лалы, блеснув, рассыпались по земле. Нам всем было очень приятно отдавать жемчуг, но совсем не приятно, когда эти противные нищие собрали и надевали на шеи с кожей грубой, как колено верблюда.

Гордята. А твои жемчуга где? Как, ты тоже раскидала жемчуг!

Молва. Конечно! Неужели я останусь сидеть как глупенькая, когда все подходили и насыпали ему жемчуг в руку.

Гордята. Но ведь это твоей прабабушки.

Молва. Ну так что ж, что прабабушки. (Смеясь.) Зато я внучка.

Князь-Солнце. Ну и ну!

Молва. Мы все думали, что это был просто человек, и не могли понять, зачем его судили. Так как юноши объединились в общем замысле убить его тайно, во время сна, то его охраняет отряд медью облаченных подруг, и он заснул со своим подсолнечником, окруженный неспящими с блестящими при луне латами и шлемами. Его невозможно найти, так как он скрылся, окруженный девичьей ратью в Священной Роще на бесовых холмищах. И то место со всех сторон окружено деревьями.

Княжич Шум. Вот я пойду и скажу это.

Молва. Это будет подлость, и ты будешь сыщик. (Продолжая рассказывать.) Засыпая, он почему-то велел завязать себе глаза. Почему-то рассказывают, что в 12 часов он проснется и пойдет с подсолнечником в руке, с завязанными глазами, по лунной тропе.

Гордята. А как он одет?

Молва. Во-первых, он не расстается со своей дудкой, которую он срезал из тростника, которому молится. Затем в белую рубашку и белые портки, белые онучи и лапти. За поясом у него свирель и гребень и ножик для срезания луков, из которых он учил нас стрелять.

Вообще он нисколько не походит на бога; это просто очень, очень милый молодой человек.

Старый князь. Молодчик.

Мать Гордята. Оладьи с сушеными грушами покушай — проголодалась, набегалась.

Молва. Нет, я уж больше не хочу; меня, кажется кто-то зовет.

Гордята. Смотри, опять не уйди с ним на Священную Гору.

Молва (уходя). Было бы странным…

Горничная. А княжна ведь ушла! Да! Приказали мне принести сулею вишневого варенья да платочек потеплее и объявили, что изволят угостить своего бога вареньем. И еще взяли свою вышивку, чтобы не было скучно сидеть, если назначат часовым.

Гордята (подымаясь). Я же говорила! Я же говорила!

Княжич. Однако это я не знаю, что такое. (Ходит по комнате.) Ходит по ночам! Эти вольности доведут я не знаю до чего. Какой-то бродяга. Я пойду и убью его.

Князь-Солнце. Ну, не так-то скоро. Однако нужно принять меры (одевается и уходит).

Третье

Светелка, наполненная по большей части безусыми вооруженными юношами.

Один с приподнятой смешно губой и устремленными поверх слушателей глазами: