Пощечина общественному вкусу

Пощечина общественному вкусу

Пощечина общественному вкусу

Читающим наше Новое Первое Неожиданное.

Только мы — лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.

Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня?

Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с черного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?

Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми.

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Соллогубам, Ремизовым, Аверченкам, Черным, Кузьминым, Буниным и проч. и проч. — нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным.

С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!

Мы приказываем чтить права поэтов:

1) На увеличение словаря в его объеме произвольными и производными словами (Слово-новшество).

2) На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.

3) С ужасом отстранять от гордого чела своего из банных веников сделанный Вами Венок грошовой славы.

4) Стоять на глыбе слова «мы» среди моря свиста и негодования.

И если пока еще и в наших строках остались грязные клейма Ваших «Здравого смысла» и «хорошего вкуса», то все же на них уже трепещут впервые зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова.

Д. Бурлюк,

Александр Крученых,

В. Маяковский,

Виктор Хлебников

Москва, 1912. Декабрь

Велимир Хлебников

Конь Пржевальского

«Бобэоби пелись губы…»

Op. № 13.

Бобэоби пелись губы, Вээоми пелись взоры, Пиээо пелись брови, Лиэээй — пелся облик, Гзи-гзи-гзэо пелась цепь. Так на холсте каких-то соответствий Вне протяжения жило Лицо.

«Кому сказатеньки…»

№ 14.

Кому сказатеньки, Как важно жила барынька? Нет, не важная барыня, А, так сказать, лягушечка: Толста, низка и в сарафане, И дружбу вела большевитую С сосновыми князьями. И зеркальные топила Обозначили следы, Где она весной ступила, Дева ветреной воды. Полно, сивка, видно тра Бросит соху. Хлещет ливень и сечет Видно ждет нас до утра Сон, коняшня и почет.

«На острове Эзеле…»

№ 15.

На острове Эзеле Мы вместе грезили, Я был на Камчатке, Ты теребила перчатки С вершины Алтая Я сказал «дорогая». В предгорьях Амура Крылья Амура.

«Крылышкуя золотописьмом…»

№ 16.

Крылышкуя золотописьмом Тончайших жил, Кузнечик в кузов пуза уложил Прибрежных много трав и вер. «Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер. О, лебедиво! О, озари!

«Очи Оки…»

№ 17.

Очи Оки Блещут вдали.

«Чудовище — жилец вершин…»

№ 18.

Чудовище — жилец вершин, С ужасным задом, Схватило несшую кувшин, С прелестным взглядом. Она качалась, точно плод, В ветвях косматых рук. Чудовище, урод, Довольно, тешит свой досуг.

«Гуляет ветреный кистень…»

№ 19.

Гуляет ветреный кистень По золотому войску нив Что было утро, стало день. Блажен, кто утром был ленив.

«С журчанием-свистом…»

№ 20.

С журчанием, свистом Птицы взлетать перестали. Трепещущим листом Они не летали. И как высокое крыло Ночного лебедя грозы Птица-облако нашло Бросая сумрак на низы Тянулись таинственно перья За тучи широким крылом. Беглец науки лицемерья, Я туче скакал напролом.

Девий бог

Посвящается Т.

Первое

Дочь князя-Солнца. Мамонько! Уж коровушки ревьмя ревут, водиченьки просят, сердечные. Уж ты дозволь мне, родная, уж ты позволь, родимая сбегаю я за водицей к колодцу, напиться им принесу, сердечушкам-голубушкам моим. Не велика беда, если княжеской дочке раз сбегать до колодца за водой идучи, не перестану я быть дочерью Солнца, славного князя Солнца. И плечи мои не перестанут быть нежными и белыми от коромысла. А со двора все ушли слуги нерадивые, кто куда.

Боярыня. Сходи, родная, сходи, болезная. И что это на тебя причуда какая нашла? О коровушке заботу лелеешь! То, бывало, жемчуга в воду-реченьку кидаешь — а стоят коровушек они, — или оксамиты палишь на игрищах у костров — а стоят жемчугов они, а то о коровушках заботу лелеешь. Иди, доня, пойди, напой их! Только зачем это кику надела с жемчужной укой? Еще утащит тебя в реку из-за нее водяной, и достанешься ты не морскому негуту, а своей родной нечисти. Или боднет тебя буренушка, а и страшная же она!

Молва, дочь князя-Солнца. О, мамо, мамо! Буду идти мимо Спячих, и нехорошо, если увидят меня простоволосой. Лучше жемчужную кику иметь, идя и по воду для коровушек.

Мать Молвы. Иди, иди, Незлавушка, иди, иди, красавица! (Целует ее, склоненную, с распущенными волосами, в лоб. Княжна, раскрасневшись, с лицом постным и отчаянным, уходит.) Только почему я коровьего мыка не слышу? Или на старости глуха стала? (перебирает в ларце вещи).

(Вбегает старуха, всплескивая руками.)

Старуха. О, мать-княгинюшка! Да послушай же ты, что содеялось! Да послушай же ты, какая напасть навеялась! Не сокол на серых утиц, не злой ястреб на голубиц невинных, голубиц ненаглядных, голубиц милых, — Девий-бог, как снег на голову. Девий-бог, он явился. Девий-бог.

Боярыня (в ужасе). Девий-бог! Девий-бог!

Старуха. Явился незваный, негаданный. Явился ворог злой, недруг, соколий глаз. С ума нас свести, дур наших взбесить. О, сколько же бед будет! Иные будут, шатаясь, ходить, делая широкими и безумными от счастья глаза и твердя тихо: «он, он». Другие, лапушка моя, по-разному не взвидят света.

Княгиня. Ах ты, напасть какая! Ах ты, туча на счастье наше. На счастье наше золотое, никем не поруганное, никем не охаянное, не позоренное. Уж я ли не наказывала Белыне: чуть проведаешь, что лихо девичье в городе, — ворота на замок, на замок резные, а ключ либо в воду, либо мне. Да собак позлее пусти по двору, чтобы никто весточки не мог передать, той ли записочки мелкочетчатой. То-то коровушкам пить захотелось! То-то в жемчугах идти нужда стала. И девки разбежались все. О, лукавая же, ненаглядная моя! И истрепала бы ее ненаглядные косы, если бы не любила пуще отца-матери, пуще остатка дней ее, золотую, и золотую до пят косу. И лишь равно мил сине-черный кудрями Сновид. Но он на далеком студеном море славит русское имя.

(Входят другие женщины, всплескивая руками.)

Женщины. Сказывают, что царская дочь как селиночка-поляниночка одета и тоже не сводит безумных глаз с девичьего лиха.

А говорят, красоты несказанной, ни сонной, ни сказочной, а своей.

А и седые срамницы, сказывают, есть, и тоже не сводят безумных глаз с голубоокого. А он хотя бы посмотрел на кого. Идет и кому-то улыбается. А и неведомо, кому. Берет из-за пояса свирель и поет, улыбаясь. А и зачем поет, а и зачем поет, и откуда пришел, и надолго ли, — неизвестно. И куда — неслыханно, незнаемо. И куда идем — не знаем. Уж не последние ли времена пришли? Нет, в наше время знали стыд, и девушки не смели буйствовать, ослушиваясь родительской воли. А ныне, куда идем — неизвестно. Уж, знать, последние времена наступают.

Ах, седые волосы, седые волосы!

Старуха. Что, княгиня, задорого отдашь серебряное зеркало? Дай посмотрю, может быть, облюбую и любую дам за него цену. Греческой работы. А из Фермакопеи?

Княгиня. Нет, жидовин из Бабилу привез.

Доброслава. А, из Бабилу! Сколько лет, столько морщин. И глаза уж не те, не так когда-то блестели. Ах, молодые девичьи годы! И почему так Солнце, закатываясь, знает, родимое, что взойдет зарей заутра! А постарев, снова ли станем молодыми? Нет, видно, не станем! Что-то не видно старых подруг! Ах, бывало, иные из них черноглазы и быстроноги!

Видно, пойти искать мне мою срамницу! А то нет?

Княгиня Гордята. Стыдись, матушка! Наши лета уже не те.

Доброслава. Хоть раз взглянуть на него, какой он из себя.

Княгиня Гордята. Нет, пошла бы к Спесивые Очи, да не на кого двор оставить.

Доброслава. А ты собак с цепи спусти. Да побей их хорошенько, чтоб злее были.

Что это, я сегодня нечесаная какая, точно поминки справляю по мужу.

Гордята. И мне, видно, приодеться (раскрывает сундук и вытаскивает платье, осыпанное каменьями).

Доброслава. Уж дай, матушка, и я оденусь. Некогда мне бежать к своему скарбу. (Одевается.) Что это, колокол? Знать, вече. Видно, правду сказывали детинушки, что молодцы разделятся и что одни пойдут войной на Девьего-бога, замыслили его убить, а другие встанут на защиту.

Гордята. Страсти какие! (Обе встают и одеваются.)

Доброслава. Что это, шум! Знать, недалеко проходят. И поют и поют… Ах ты, несчастье какое!

Накидывают платок и выбегают во двор на зеленый луг перед частоколом князя-Солнца. Впереди, взявшись за руки и полуповернувшись к Девьему-богу, идут девушки, рассеивая цветы, и поют.

Девушки.

Нам сказали, что ты человек, А мы не верим, а мы не верим! Нам сказали, что ты бог, А мы не верим, а мы не верим! Нам говорят, что ты не Лель, А мы не верим, а мы не верим!

Смотрящая толпа. Впереди шествуют девушки, смотрите, смотрите — они в венках широких приречных трав, покрывающих зелеными лучами их локти, стан и темя. И каждая как солнце.

Они выходят вперед и пляшут, смотря то на землю, то на учителя. И поют: «Нам сказали, что ты не бог»; поет голубоокий сейчас, тогда черноглазый, запевала: «А мы не верим»; отвечает ему: «Слушайте, слушайте» — весь нежно пляшущий полк, ударяя в ладоши и доверяя радость в глазах…

Сзади, теснясь, из узкого, стесненного жестокими суровыми бревнам переулка — его безобразие уменьшено скатами крыш, скворешнями и старыми ветлами — выливается, подобно весеннему пруду, толпа и наполняет лужайку перед двором князя. Девий-бог идет улыбаясь — преклоняйтесь, преклоняйтесь — и держит в руках тростниковую свирель — кружитесь, кружитесь, — играя, когда они поют: «А мы не верим, а мы не верим!», и молчит, когда они поют: «Нам сказали, что ты не…»

Из ворот славного князя-Солнца выбежали — «куда, куда?» — две знатных боярыни. Мелькают кокошники, венки зеленых полевых трав, красные лица, яркие глаза, радость нежной и молодой толпы. Из узкого переулка делает попытку проехать на коне богатый длиннобородый человек. К нему поспешают красивейшие из девушек — и, взявши под уздцы, отводят коня назад. И он стоит на коне неподвижно, смотря на их радость как осокорь на молодой ручей.

Молва (радостно говоря). Мамонько, мамонько! И ты пришла! И Доброслава! Видела нашего бога? О, как я рада, что ты пришла! Видишь — вот он. Он сейчас засмеется. Потому что я заметила — он улыбается всякий раз, когда поют: «Что ты не бог». Видишь, он сейчас смеется.

Толпа (поет). «Нам говорили, что ты не бог…» и «А мы не верим…» и «Видите, видите…»

Девий-бог улыбается широко и открыто.

Молва. Мамонько, мамонько, к нему подошла царская дочка и, открыв покрывало, сняла, чтобы он поцеловал ее. Но он только посмотрел на нее и улыбнулся, как не знаю, как дитя. А она еще веселее стала скакать и еще веселее бить в ладоши.

Мамонько, хорошие коровы, а? И ведра все, видишь, стоят на завалинке, и коромысла там. И наши все сенные девушки здесь. Вот Быстрява, вот Зорька и Тиха, здесь же.

Мамонько, а, мамонько! Красивый наш бог?

Гордята. Ну уж нечего сказать. Красив-то красив, очень красив… да… (смеется). Что и говорить, девское чудо! Так ты правду говоришь, что здесь царская дочь? Да! И она открыла свое покрывало, чтоб он ее поцеловал? И он ее не поцеловал? Вот бесстыдница! Вот уж придешь, береги свою косу, золотую, чесаную!

Молва. А там, на Перуновом поле, война. Наши братья защищаются, а наши женихи поклялись его убить. И Гомон там, и Тишина, и Крик. И Смех там. И Смех, и он за нас. А Осетр, Вепрь, Вечер, Ветер схватили меч и против. И все там. Кто за нас, кто против нас. И только один Небо остался в храме и молится там. А убить его они все-таки не могут, потому что сначала они должны убить нас, а потом уж его. А на своих невест никто из них не пойдет. А некоторые говорят, что и убить его нельзя, потому что он бог. А это что? А! (подымает ворот рубахи, и оттуда блистают надетые латы). А! (смеется). А это что? (подымает руку, и в руке из-под цветов блестит короткий меч).

Гордята. Ах ты, батюшки! До чего мы дожили! Девушки в броне! Девки наши мечи и латы понадевали.

Боярыня. О, мать, мать!