Глеб кивнул.

Расстегивая кофточку, Снежана продолжала ходить по комнате, рассматривая мебель и книжки на полках — учебники по математике и некогда запретные книги, купленные Глебом в первые годы перестройки. Поселившись здесь, он ни одной даже не раскрыл.

— У нас в Болгарии тоже были диссиденты, — сообщила она, рассматривая черно-белые корешки Солженицына, — но я про них ничего не знаю. Маленькая страна, слабый пиар. Ни одной Нобелевской премии, не то что у вас.

Она скинула кофточку и осталась в одном кружевном лифчике.

— Послушай, у тебя есть зеркало?

Немного смущаясь, Глеб открыл шкаф. На пол вывалились рубашки и старые свитера. Хаос в моем багаже. Снежана некоторое время постояла, раскачиваясь, перед дверцей и, видимо, оставшись довольна, села на пол.

— Гантели, — сказала она, заглядывая в шкаф. — Ты спортом занимаешься?

— Ну, не так чтобы очень, — ответил Глеб. Гантелями он пользовался еще реже, чем книгами: последний раз пытался делать зарядку лет пять назад.

— У меня был прекрасный проект инсталляции "ОМ и гири". Номер журнала ОМ, придавленный гирей. Посвящается Пелевину, понимаешь?

Глеб кивнул и сел рядом со Снежаной. Чтобы не чувствовать себя полным идиотом, приобнял ее и поцеловал в шею. Впрочем, от этого ощущение, будто в происходящем он вовсе не участвует, лишь усилилось.

— А это обязательно? — строго спросила Снежана.

— Нет, — честно ответил Глеб.

Тогда Снежана опрокинулась к нему на колени, подставив губы для поцелуя. Почти сразу засунула язык ему в рот, но и целовалась она так же отстраненно как рассказывала о своей мачехе. Она все равно была где-то далеко, может — в своем Сан-Франциско, своей Софии или Москве десятилетней давности, где девушки теряли девственность под песни про Ленина. Внезапно он подумал, что, может быть, не только его, но и Снежану время от времени мучит чувство своей ненужности этому миру и все, что она делает — лишь неуклюжая попытка это чувство побороть. Возможно, Снежана надеется, что пока они целуются, она существует.

Кончив целоваться, она поднялась и расстегнула юбку.

— Можешь пододвинуть к зеркалу диван? — спросила она.

— Наверное, — пожал плечами Глеб и, не удержавшись, добавил: — А это обязательно?

Снежана повесила юбку и лифчик на спинку стула и, глядя на компьютер, спросила:

— А у тебя есть CD-ROM?

— Да, — недоуменно ответил Глеб.

— А музыку на нем можно слушать?

— Вполне. Вот колонки.

— Тогда давай поставим, — как была в одних чулках, она ушла в прихожую и вернулась с диском. — А потом ты доставишь мне оральное удовольствие.

Это тоже из Тарантино, догадался Глеб. Или из Пелевина.

Занимаясь любовью со Снежаной Глеб все время думал, что Таня назвала бы этот секс «интересным». У нее имелось несколько градаций для секса — и поскольку до Глеба у нее было пара десятков любовников, он выслушал пару десятков историй с выставленной оценкой. Секс мог быть «феерическим», "жестким", «скучным», "плохим" или «интересным». Так вот, секс со Снежаной был именно интересным: она все время придумывала что-то новое — не столько в области акробатики или любовной топологии, сколько в том, что и как делала. В отличие от всех женщин, которых знал Глеб, — их, впрочем, было не так уж много — она все время болтала, какую-то ерунду, не то Глебу, не то себе самой. Он хорошо запомнил, как лежал на спине, а она подпрыгивала на нем, глядя в зеркало на свое отражение и повторяя в такт движениям колышащейся груди "Zed's dead, baby, Zed's dead". Когда он кончил первый раз, она прошептала ему на ухо все так же спокойно: "I love you, Honey Bunny", — и он подумал, что несколько лет в Америке не прошли даром: английский навсегда остался для Снежаны языком секса.

Он лежал на спине, а Снежана, лениво перебирала пальцами теребила его член.

— Ты знаешь, — сказала она, — Я думаю, глиняный пулемет — это хуй. Потому что когда его направляешь… ну, все исчезает. Особенно когда он стреляет.

Она засмеялась, а Глеб не стал спрашивать, что такое глиняный пулемет.

— Смешно, что по-болгарски «хуй» так и будет "хуй", — сказала Снежана. — А оргазм так и будет «оргазм». У меня в Калифорнии, — добавила она, — был приятель-вьетнамец. Так он говорил, что во вьетнамском нет слова для женского оргазма. Потому что это не тема для беседы. Впрочем, мужской оргазм, кажется, тоже.

Внезапно Снежана вскочила и сделала музыку погромче:

— О! Вот оно, — крикнула она. Став на четвереньки, лицом к зеркалу, она приказала Глебу: — А теперь трахни меня в жопу.

Он несколько смутился, не припоминая, чтобы его когда-нибудь просили об анальном сексе в такой форме.

— Давай быстрей, — в нетерпении крикнула Снежана, — а то трек кончится, а мы не успеем.

Глеб пристроился сзади и начал медленно и сосредоточенно раскачиваться, стараясь попасть в такт музыке, совершенно не пригодной, с его точки зрения, для занятий любовью.

— По-моему, — тяжело дыша говорила Снежана, — сейчас вообще можно слушать только саундтреки. Вся остальная музыка просто сосет. — Глеб задвигался сильней и, обернувшись через плечо, она спросила: — А мог ли ты подумать, когда встретил меня в прихожей на Хрустальном, что через неделю будешь ебать в задницу, как Марселуса Уоллеса?

— Мне нравится твоя задница, — ответил Глеб, и Снежана, удовлетворенно глядя в зеркало, кивнула:

— Мне тоже.

Рассветало, когда Снежана его разбудила. Уже одета, даже накрашена — точно так же, как накануне вечером.

— Вызови мне такси, — сказала она.

Глеб поплелся к телефону, пытаясь вспомнить, как вызывают такси, но Снежана, взяв ручку, написала ему номер на полях вчерашней газеты. А рядом — несколько букв и цифр.

— Это пароль, — пояснила она.

— Для чего? — спросил Глеб.

— Хрусталь, — сказала она, — экс-пи-уай-си-ти-эй-эл. IRCшный канал. А пароль — чтобы я тебя узнала, когда придешь.

И рядом с паролем написала: #xpyctal.

Глеб сонно кивнул, не задавая вопросов. Глядя в окно, сказал:

— Ночь же еще, ты куда?

— Сила ночи, сила дня — одинакова хуйня, — загадочно ответила Снежана и, не поцеловав его, ушла, сказав на прощанье: — Я, может, еще зайду.

Заперев дверь, Глеб подвинул кровать на привычное место и задумчиво уставился в зеркало. Что-то было не так этой ночью. Он, собственно, так и не понял, чем же они занимались. Что ни говори, это не было похоже ни на один сексуальный акт в его жизни. Может, он что-то сделал не так? Может, она просто не кончила или чем-то осталась недовольна? Да нет, прощалась вполне нормально, даже обещала снова зайти. Наверное, надо будет позвонить, узнать, как добралась.

Он улегся и понюхал подушку, где лежала Снежанина голова. Глеб не ощутил никакого запаха, да и тепла простыни не сохранили, словно Снежаны здесь и не было. Глеб уже начал засыпать, когда зазвонил телефон.

"Сама позвонила", — подумал Глеб, снимая трубку. Но ошибся.

— Ты один? — спросил хорошо знакомый голос, который Глеб никак не ожидал услышать в шесть утра. — Тогда я к тебе сейчас приеду.

Это был Абрамов.

— Конечно, — ответил Глеб. — А что случилось?

Последний раз они виделись на дне рождения Емели, а до того — вообще года два назад.

— У меня чудовищные неприятности, — ответил Абрамов. — Кто-то кинул меня на бабки и подставил на большие деньги. — И после паузы прибавил: — Прости, что вламываюсь. Но у тебя меня точно не будут искать.

Глава пятая

В офисе Глеб первым делом пробежался по любимым ссылкам. Это быстро вошло в привычку: оказалось, бродить по Интернету так же приятно, как лежать на диване. Если б домашний компьютер был подключен к Сети, эти полтора года Глеб провел бы перед экраном. Все лучше телевизора: хотя бы потому, что можно часами серфить, не находя ни единого упоминания о выборах и о том, что Ельцин — наш президент. Но все равно на выходе — впустую потраченное время, презрение к себе, желание не двигаться с места и никуда не выходить.

Арсен еще не выложил новый выпуск "Вечерних нетей", зато неожиданно обновились "Марусины русы". Как обычно, речь шла о Тиме Шварцере:

"Тим Шварцер, ныне великий русский веб-дизайнер, когда-то сделал себе карьеру на том, что совсем не походил на русского. Когда в пуловере с эмблемой Гарварда он приходил к своим первым заказчикам и с легким акцентом представлялся как "репрезентатив Tim Shwartzer Group", даже самые прожженные бизнесмены видели в нем экспата, нанятого на работу крутой западной студией. Надо отдать ему должное — он никогда не врал прямо. Например, не говорил, что окончил Гарвард, а просто мельком упоминал, что "вернулся из Гарварда всего полгода назад и еще не очень освоился в Москве". Обычно не прибавляя, что в Гарварде пробыл всего месяц, да и то в гостях у одноклассника."

Похоже, Глеб знал этого одноклассника — по крайней мере, мог знать. Тим закончил девяносто седьмую школу и, несмотря на разницу в пять лет, Глеб неплохо представлял себе его класс. Кто же из них теперь в Гарварде?

Похоже, сегодняшний выпуск посвящен одному Шварцеру. Маша Русина вспомнила и фальшивые портфолио с заказами от вымышленных фирм, и наполеоновские планы покорения офф-лайнового мира. Завершалась руса следующим пассажем:

"И это будут те же яйца, только в профиль: липовое портфолио, обучение профессии на коммерческих заказах, понты и дилетантство в параллели. И надо вам сказать, дорогой читатель, практика показывает, что это напрочь правильный способ действий.

Через 2–3 года студия будет делать вполне приличный книжный дизайн, зарабатывать на этом бабки. А что по ходу дела они кинут десяток клиентов, впарив им неведомо что, — так об этом клиенты никогда и не догадаются.

Такая эпоха. Рулит не качество, рулят понты.

Конечно, за это мы нашу эпоху и любим. За то, что любой может стать крутым на 15 минут. Но тут имеются свои побочные эффекты. Например, я до сих пор сплю голая под льняным одеялом производства 1896 года. Почти без серьезных потертостей. Летом под ним прохладно, зимой — тепло. Любой человек застрелился бы сейчас за такое качество ткани (ну, и за то, чтобы спать со мной, — но об этом в другой раз).

Однако такого качества уже не бывает. Качество падает, понты растут.

И Тим Шварцер добьется успеха на рынке книжного дизайна, помяните мое слово.

Пипл в последнее время не просто хавает — жрет."

— Да, серьезный наезд, — сказал Бен, прочитав финал из-за плеча Глеба, — очень круто.

— За что она его так?

— Не знаю, — улыбнулся Бен. — Я, прежде всего, думаю, это не она, а он. Спит голая под льняным одеялом, и все мечтают под него залезть — ясно же, что мужик писал, развлекался. Вообще, в Сети есть твердое правило: чем сексуальней девушка, тем больше шансов, что она — мужик.

— По-моему, — откликнулся от своего компьютера Андрей, — это все неважно. Я бы ввел правило "презумпции виртуальности": мы должны верить тому, что виртуальный персонаж о себе говорит, до тех пор, пока не узнаем иного. Тогда Маша Русина — типа девушка 25 лет, Май Иванович Мухин — русский пенсионер, живущий в Эстонии, а Леня Делицын — русский сейсмолог, работающий в Массачусетсе.

— В Висконсине, — поправил Бен.

— Да, в Висконсине. И лишь когда к нам в офис заявится типа здоровый амбал с бородой до пупа и скажет, что Маруся — это он, мы как бы сможем подвергнуть сомнению ее существование.

В дверном проеме появилась бритая голова Шварцера. Судя по всему, он и побрился только для того, чтобы придать себе дизайнерскую завершенность.

— Ты мне скажи, — обратился он к Андрею, — мы будем сегодня работать или нет? У меня просто встреча в министерстве через два часа.

Взгляд Тима упал на экран Глебова компьютера, и лицо его исказилось, словно по монитору прошла рябь, как от перепада напряжения.

— Ты посмотри, а, — сказал он. — Опять эта барышня. Видимо, я не заметил ее заигрываний.

— А она заигрывала? — спросил Бен. — Круто.

— Прикинь сам, — ответил Шварцер, — я думаю, это работа конкурентов. Подумай, кому еще такое может быть выгодно? Я, наверное, попрошу крышу какого-нибудь заказчика с ней разобраться. Мешает работать.

Чтобы не смущать Шварцера, Глеб нажал Alt-Tab и вызвал окно Фотошопа с заготовкой для дизайна сайта. Брезгливое выражение не покинуло лица знаменитого дизайнера. Глянув на работу Глеба, он буркнул:

— Это еще что за говно? — и вышел.

— Не бери в голову, — сказал Бен, — это он всегда так говорит. Присказка у него такая.

Все перешли в большую комнату. В честь совещания стол освободили от бумажек и мусора. Шаневич сидел в большом кресле и разговаривал с Арсеном. Увидев Андрея, сказал:

— Ты нам чаю не принесешь?

— Сейчас, — ответил Андрей, но Тим перебил:

— Ты чего? Смотри, ты же главный редактор. Ты не должен бегать за чаем. Попроси Нюру.

— Она приболела сегодня, — ответил Андрей. — И я типа не вижу ничего зазорного в том, чтобы самому сходить за чаем.

— Пойми, мы все — свои ребята. Но едва мы начинаем это дело, ты должен построить между нами стену. Они все, — Тим кивнул на Бена и Глеба, — будут работать, только если почувствуют в тебе настоящую силу. Это как на выборах: победить может только настоящий харизматик.

— Короче, я схожу, — сказал Глеб.

На кухне он застал Осю, Муфасу и Снежану. Муфаса только забил косяк и как раз прикуривал.

— Наркотики, — говорил Ося, по обыкновению размахивая руками, — это не наш путь. У нас, русских, есть традиционные славянские психоделики. Например, брага и пиво. Наркотики же сегодня есть агент влияния Запада, диверсия общества спектакля в сакральное тело России.

Сегодня его борода растрепалась больше обычного. Из расстегнутой фланелевую рубашки выглядывал портрет какого-то человека на футболке, бородатого и нечесаного, как сам Ося.

— А трава? — спросил Глеб, затягиваясь.

— Даже трава, — убежденно сказал Ося. — Я верю, что где-нибудь на Ямайке или, не знаю, в Азии трава по-настоящему чистое, благое деяние. Но скажи — ты ее сам вырастил?

— Нет, — ответил Муфаса. — У барыги взял.

— О том я и говорю, — кивнул Ося. — Первое поколение русской психоделической не понимало, какую вызовет волну коммерциализации наркотиков. Поэтому следует добиваться полной легализации, чтобы каждый мог сам себе вырастить траву, не опасаясь ментов. А пока идеологически вообще не следует их употреблять. — С этими словами он взял у Глеба косяк и продолжал: — Но, с другой стороны, поскольку я осознал механизм, я могу и потреблять. Скажем, как дзен-буддист может есть рыбу. Или как блицкриг финансировался еврейским золотом.

И Ося с удовольствием затянулся.

— Я поняла, — сказала Снежана. — В "Палп фикшн" Траволта потому жахается герычем, что у него тоже осознание.

— Герыч, — переводя дыхание сказал Ося, — это же для дебилов. Тех, кто употребляет героин, надо лишить гражданских прав, как рабов и женщин в старой Америке. При этом герыч тоже надо легализовать — чтобы вся мразь сама себя потравила. Евразийский вариант старой доброй нацистской евгеники.