— Потом все было очень круто. Пять кусков грина — и все дела. Уж я не знаю, сколько адвокат взял себе, а сколько до судьи донес, но Штейн под его диктовку написал прекрасную объяснительную: "Подавая документы, я достал из паспорта какие-то бумажки, и, не обратив внимания, что среди них была купюра в сто долларов США, дал ее подержать стоящему рядом сотруднику милиции. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, меня вытащили из машины и предъявили мне обвинение в даче взятки". Круто, правда?

— Ну, знаешь, — сказала Снежана. — Может, для Штейна пять штук — не очень большие деньги.

— Кто его знает, — сказал Шаневич. — У него понтов типа больше, чем денег.

— Кто такой этот Штейн? — спросил Глеб Нюру.

— Ну, человек такой, — ответила она, — к Илье ходит. Не то выборами занимается, не то — риал эстейтом.

Голос тихий и бесцветный голос, не то — усталый, не то просто безразличный.

— А ты давно здесь? — спросил Глеб. Он работал в издательстве «ШАН» уже вторую неделю, если можно было назвать работой его нынешний образ жизни. Работа перетекала в досуг, и, наверное, даже сам Илья не мог объяснить, чем они заняты: валяют дурака или делают важное дело. Например, сейчас, вшестером набившись в одну машину, они ехали в «Пропаганду» на концерт «Мароккастов». Не то, как выразилась Снежана, поколбаситься, не то — еще раз посмотреть группу, которую Илья продюсировал, но никак не мог понять, насколько серьезно стоит ее раскручивать.

В Хрустальном Глеб словно вернулся в мир, покинутый много лет назад, — мир мальчиков и девочек, которых провода и цифры интересуют больше, чем живые люди. Поразительно, как этот мир изменился. Теперь здесь танцевали, пили и даже иногда курили траву. А может, сходство было обманчивым — и в Хрустальном был новый, не известный Глебу мир: не матшкольный мир пятой или тридцать седьмой школы, и не богемный мир Тани и ее подруг, а именно мир Ильи Шаневича.

Снежана сунула кассету в магнитолу, и теперь приходилось перекрикивать музыку.

— Ты давно здесь работаешь? — повторил Глеб.

— Несколько месяцев, — ответила Нюра. За эту неделю Глебу впервые удалось переброситься с ней парой слов, и он задал вопрос, давно не дававший ему покоя:

— А почему они называют тебя по имени-отчеству?

— Да в шутку. Как-то на пьянке все начали звать друг друга по имени-отчеству. Илья Генрихович, Андрей Сергеевич, Иосиф Абрамович — а ко мне привязалось.

— Я все оставил на потом, я говорил себе, — кричала Снежана.

— Кто такой Иосиф Абрамович? — спросил Глеб.

— Ося, — пояснила Нюра.

Глеб все пытался понять: сколько же ей лет? Тридцать? Сорок? Лицо — усталое и бесцветное, как и голос. Даже платье — вроде бы нормальное, модное платье, — выглядело так, словно она достала его из пыльного чемодана, где вещи хранились еще со времен советской власти.

— И крыши видели закат, и стены помнили войну, — подпевала Снежана.

— Типа приехали, — сказал Андрей.

"Мазда" остановилась. Они вывалили на улицу и следом за Шаневичем пошли к зарешеченному входу, где толпились люди в разноцветных джинсах. Проходя через толпу Глеб заметил у нескольких девушек проколотые брови.

— Я Шаневич, со мной пять человек, — сказал Илья, и охрана их пропустила. Лязгнула дверь, и Глеб вспомнил старую шутку: когда площадь лагерей и тюрем превысит пятьдесят процентов площади страны, можно будет считать, что лояльные граждане сидят за решеткой. А продвинутая молодежь, подумал он, сама за решетку лезет — отгораживаясь от того, что творится на улице. Сам Глеб не ощущал себя на месте ни с той, ни с другой стороны.

В переполненном зале — два десятка столиков, справа и слева от барной стойки — лестницы, уводившие на второй этаж.

— Я тут никогда не был, — сказал Глеб Андрею.

— Это типа новое место, — ответил тот. — Его те же люди сделали, что держат "Кризис Жанра".

Глеб кивнул — как обычно, когда не понимал, о чем говорит собеседник. Вероятно, привычка осталась с ВМиК, где сильно помогала сдавать экзамены.

— Очень крутое место, — пояснил Бен.

Сцены толком не было. Столики сдвинули к стенам, трое здоровых негров встали рядом с микшерским пультом. Один с гитарой, двое на барабанах разнообразных форм и размеров?

Во время первой песни к Андрею с Глебом подошел невысокий рыхлый парень в круглых, как у Джона Леннона, очках.

— А, Тим, привет, — сказал Андрей, — знакомься, это Глеб, типа наш новый верстальщик. А это Тимофей, ты о нем слышал, конечно.

Скорее читал: редкий выпуск "Марусиных рус" обходился без упоминания знаменитого дизайнера Тима Шварцера, заклятого врага таинственной Маши Русиной.

К удивлению Глеба, негры для начала спели старую песню про то, как двадцать второго июня, ровно в четыре часа Киев бомбили и объявили, что началася война. На знакомый с детства мотив были положены африканские барабаны, но пели негры, что называется, душевно, как и положено петь такие песни. Никакого, как Таня выражалась, «стеба» Глеб не услышал. Просто черные братья поют старые советские песни. Русские тоже иногда играют джаз.

— Ты скажи, когда будем журнал делать? — спросил Тим. — Может, сегодня?

— Сегодня Илья вроде еще собирается в «Экипаж» заскочить, так что вряд ли. Скорее завтра.

— Многие считают, — заговорил в микрофон один из музыкантов, — что раз мы негры, значит, должны играть регги. Надо сказать, в Марокко отродясь не играли регги, да и негров в Марокко не так уж много, но идя навстречу просьбам наших московских друзей, мы включили в свой репертуар одну песню Боба Марли.

Вступили барабаны. Несколько секунд казалось, что это и в самом деле будет регги, но потом ритм стал жестче, и солист, перехватив поудобней стойку микрофона, быстрым речитативом заорал:

— Я хочу быть железякой, словно сионисткий лев

Я хочу быть железякой, словно сионисткий лев

Я хочу быть железякой, словно сионисткий лев

И двое других подхватили:

Ай-энд-ай, ай-ай-ай

Ай-энд-ай, ай-ай-ай

Ай-энд-ай, ай-ай-ай

Публика заржала. Барабаны смолкли, и музыканты выкрикнули "Айон — Лайон — Зайон". Каждый — только одно слово, но все быстрее и быстрее: айон-лайон-зайон-айон-лайон-зайон-айонлайонзайон.

Снова забили барабаны, и музыканты в три глотки завопили первую — и единственную осмысленную — строчку. Народ уже вовсю танцевал на импровизированном танцполе. Глеб не видел ни Тима, ни Андрея, зато откуда-то сбоку вдруг выскочила Снежана, зачем-то скинула туфли и, махнув Глебу, рванула в самую гущу танцующих. Решив, что так и надо, Глеб вылез из ботинок, задвинул их под стол и последовал за ней.

Ритм все убыстрялся, и плясала уже вся «Пропаганда». Казалось, «Мароккасты» испытывали на прочность, повторяя строчку про железяку и сионисткого льва словно мантру, но все быстрее и быстрее. Глеб неожиданно увидел Нюру. Она не танцевала: потягивала коктейль у барной стойки. Рядом с ней облокотился на стойку высокий крепкий мужчина в неуместном дорогом костюме, по которому Глеб и узнал Влада.

Снежана скакала вокруг Глеба, чуть придерживая короткую юбку, которая то и дело взлетала вверх. Лицо раскраснелось, волосы растрепались. Вместе с Муфасой и его друзьями Снежана орала:

— Я хочу быть железякой словно сионисткий лев!!!

Внезапно барабаны смолкли, публика взорвалась восторженно завопила, а Снежана буквально рухнула на Глеба.

— Во-первых, пойдем искать мои туфли, — сказала она, — во-вторых, я хочу водки.

Через час они выбрались наружу. Нюра и Влад как раз садились в роскошный «джип-чироки», дожидавшийся в арке напротив. Заметив Глеба со Снежаной, Нюра махнула рукой: мы поехали, пока.

Глеб и Снежана пошли вниз по переулку.

— Ты где живешь? — спросила она.

— На Соколе.

— Понятно.

На углу Маросейки и Архипова они остановились.

— Вон там, — сказал Глеб, — находится синагога. Мои одноклассники туда ходили иногда, но в советское время за это можно было вполне огрести.

— Я знаю, — кивнула Снежана, — я же здесь в школе училась. У меня родители жили в Москве, по сэвовской линии.

Так, разговаривая, они дошли до Покровских ворот, и Глеб решил, что пора ловить машину. На заднем сидении раздолбанной и воняющей бензином «волги» Снежана, переплетя длинные ноги в темных чулках, задумчиво рассматривала подол. Глеб нерешительно обнял ее за плечи. Она глянула с любопытством и зашептала на ухо:

— А ты знаешь, что у меня под юбкой? — и тут же отстранилась, даже чуть оттолкнула его, чтобы насладиться произведенным эффектом. Потом, чуть раздвинув ноги, довольно громко сказала:

— Ни-че-го.

И схлопнула колени.

— Как символ пустоты, понимаешь? Пелевина читал? У меня вообще, Глеб, не пизда, а совокупность пустотных по своей природе элементов восприятия.

И взглянула победоносно. Глебу стало неуютно. Дело даже не в том, что немногие знакомые женщины использовали это слово не в качестве фигуры речи, а для описания собственного полового органа. Скорее, он был напуган тем, что этим вечером все происходит словно помимо его воли: хотел остаться в офисе и еще поработать — и поехал на концерт, да еще оказался в такси с девушкой, которая, похоже, имела на него какие-то виды.

— Так что красивых трусов на мне ты не найдешь, — как ни в чем не бывало продолжала Снежана, — но иногда это еще и практично, понимаешь? К тому же у меня очень красивые чулки, — и она приподняла подол, показывая кружевную резинку.

Глеб потянулся было, но девушка довольно больно ударила его по пальцам:

— Я так не люблю. Я вообще не люблю, когда мне туда что-нибудь кроме хуя суют, — внезапно она снова скрестила ноги и привалилась к Глебу. — Знаешь, почему? У меня мачеха была лесбиянка, и она попыталась меня изнасиловать.

Она говорила на удивление спокойно — уже без вызова, без насмешки. Глеб слушал ее, в который раз за последние недели испытывая дежа вю. На этот раз он вспомнил Таню: она тоже прекрасно умела рассказывать самые страшные истории из своей жизни так спокойно, словно попытка изнасилования — вполне светская тема для беседы. Когда они только познакомились, это его очаровывало. Теперь, спустя десять лет, казалось немного смешным и наигранным.

— Когда моя мать умерла, мне было пятнадцать, — рассказывала Снежана. — Это здесь случилось, в Москве. Мы вернулись в Болгарию, а через два года отец женился на американке, которая работала не то в «Сане», не то в «Хьюлетт-Паккарде». Ну, и мы втроем уехали в Силиконку, в Калифорнию то есть. Тетка вообще была милая, я даже не сразу поняла, в чем дело, пока она подкатывать не начала, когда отца отправили в командировку.

— Сколько тебе было лет? — спросил Глеб.

— Двадцать один, — ответила Снежана, — но я, конечно, уже не была девушкой. Кстати, дефлорировал меня русский бойфренд, еще в 89-ом. Он был очень крутой, — и мечтательно добавила: — Представляешь, я первый раз трахалась под "Все идет по плану".

При воспоминании об этом Снежана оживилась и нежно запела на какой-то собственный внутренний мотив:

— Границы ключ переломлен пополам

А наш дедушка Ленин совсем усох

"Волга" остановилась. Глеб расплатился и помог выйти Снежане. Стало заметно, что она сильно пьяна. В лифте она прислонилась к его плечу, продолжая напевать"… все идет по плану, все идет по плану". Почему-то в голове аукнулось: "… но немного наспех" — и тут же пропало.

В квартире Снежана с интересом огляделась:

— Ниче так, — сказала она. — Ты чай приготовишь?

После чая Снежана взбодрилась. Положив ноги на колени Глебу, она попросила:

— Сделай мне массаж стоп?

— Да я не умею, — сказал он, осторожно трогая ее щиколотки. Заполнявшая мир вата уплотнилась, когда они приехали к нему домой. Глеб понял, что последний год у него вообще ни разу не было гостей.

— Ага, Тони тоже не умел, — кивнула Снежана. — За это, видать, Марселус его и выкинул из окна.

Глеб кивнул, но, подумав, все-таки спросил:

— Какой Тони?

— Рокки Хоррор, — пояснила Снежана. — Или ты только в плохом переводе смотрел?

Глеб кивнул.

— Это пиздец, а не перевод, — продолжала Снежана. — Особенно мне нравится анекдот про помидоры. Помнишь?

Глеб покачал головой, неуклюже разминая пальцы Снежаны. Сквозь паутинку чулка просвечивал черный лак ногтей.

— Ну, на самом деле, это шутка про семью помидоров и то, что catch up звучит как «кетчуп». Но первый переводчик не понял и перевел его совершенно гениально. Типа семья, мама, папа и дочка уже с коляской. А папа ей говорит: "Ну что, залетела?". И Ума Турман грустно так повторяет «залетела».

Только тут Глеб понял, что речь идет о гангстерском фильме, который приносила посмотреть Таня, только приехав из Франции. Тогда ему еще казалось, что все у них пойдет как раньше: вечера перед телевизором, редкие ночи любви, разговоры и молчание вдвоем.

— Да, крутое кино, — сказал он, радуясь, что слово «крутой» может означать что угодно — от восторга до полного презрения. Честно говоря, он с трудом вспоминал, что происходило в фильме. Да и фильм запомнил лишь поскольку через несколько дней Таня сказала, что хочет развестись и выйти замуж за человека, которого встретила в Париже. Тогда Глеб понял, что боевик с Брюсом Уиллисом — последний фильм, который они посмотрели вдвоем, и сейчас удивлялся, что это старое — по московским меркам — кино еще помнят. На секунду ему показалось, что полтора года, которые прошли после Таниной поездки в Париж, в спячку пребывал весь мир, — и сегодня все смотрят те же фильмы и читают те же книги, что он смотрел и читал два года назад.

— Я сразу поняла, что ты от него прешься, когда ты обувь на танцполе снял.

Снежана выдернула ноги из рук Глеба и встала. Раскачиваясь, она запела, подняв руки над головой:

They had a hi-fi phono, boy, did they let it blast

Seven hundred little records, all rock, rhythm and jazz

But when the sun went down, the rapid tempo of the music fell

"C'est la vie", say the old folks, it goes to show you never can tell

— А Тарантино считал, что мужчина не должен поднимать руки выше головы, когда танцует, — я в Интернете читала. Это, мол, выглядит слишком женственно. И каждый раз смотрю, как Траволта с Умой танцуют, и представляю, как Тарантино кричит: "Джон, опусти руки! Ты похож на пидора!"

Она засмеялась и пошла в комнату.

— Представляешь, в Америке в меня однажды влюбился пидор. Такой американский пидор, твердых пидорских правил, ни одной женщины у него не было никогда. И вдруг — опа! На какой-то большой тусовке. Потом звонил, приезжал из Сан-Франциско, цветы дарил. Очень был трогательный. Когда узнал, что я хочу пупок проколоть, подарил мне колечко с камушком.

Она приподняла тонкую вязаную кофточку и показала Глебу проколотый пуп — на маленьком золотом колечке в самом деле сверкал крохотный алмаз.

— Помогает при минете, сечешь?