Помоги проекту - поделись книгой:
– Послушай, – вдруг сказал король, – подожди, не сердись. Он найдется. А ты – я давно хотел тебе сказать – выходи за меня замуж!
– Спасибо, – отрезала она, – меня уже звали замуж в этот дворец. Да ведь и у тебя, насколько я поняла, есть невеста! – и она показала на дерево, откуда Желтая Обезьяна приветливо замахала лапкой. – Нет, это исключено. Вот что, король, слушай меня внимательно. Я даю тебе ровно неделю на поиски сына. Через неделю я приду сюда во главе своей стаи, и если мальчик не выйдет ко мне, в изгнание отправишься ты, король, и будешь искать его хоть весь остаток своей жизни – или пропадай где хочешь! И государству твоему придет конец, вы слишком много захватили земли на никому не нужную рухлядь! Никаких переговоров больше не будет, если их не будет вести мой сын! Все, прощай!
И она зашагала вглубь парка. Нет, остановилась; среди пятившейся стражи она подошла к дереву, где на ветке сидела Желтая Обезьяна. Лунная женщина протянула ей руку:
– Спасибо, моя дорогая!
– Что вы, ваша светлость, – потупившись, скромно сказала обезьяна. – Я просто хотела полюбоваться, как у вас из пасти стекает слюна на бегу. Так прикольно!
Солнечные зайчики и лунные волки
Вы не поверите, что делал король всю эту неделю. Тайная и явная полиция, которую он разослал повсюду, не нашла даже старого бомжа с его бочками печали, что уж говорить о принце. Да, так что делал король – он вооружался. Армия, стены, рвы… он решил, что город придут завоевывать волки – но ведь волки не стреляют из пушек и не взлетят же они на крепостную стену! Вся королевская армия была призвана и вооружена к той ночи, когда должна была закончиться неделя, обещанная Лунной женщиной. Слишком много человек слышали, что произошло тогда в парке, и этой ночью никто в городе не собирался спать. В городе объявили военное положение. Наступил вечер. Взошла полная, огромная луна… Ее лучи буквально пронзили весь город. Все возможные огни горели по королевским приказам и без, но невозможно было унять этот свет с неба. Мальчишки сновали по улицам… Неизвестно, кто из них придумал поиграть зеркальцем, направил лунное отражение на стену дома – ого, такого никто раньше не видел. Все, кто могли, достали зеркальца и принялись играться ночью, словно днем.
– Лунные зайчики!
– Смотрите, бегают в обнимку!
– Нет, то солнечные зайчики, а это – лунные волки!
– Лунные волки!
– Я тебя съем!
В разгар этих игр кто-то направил отражение зеркала на дворового пса… Да не один, а многие принялись «травить собак лунными волками». Все произошло слишком быстро, ни тайная полиция, ни армия не успели ни о чем донести во дворец. Собаки обезумели… Они принялись выть, бегали по площадям, собирались в стаи. Эти стаи по скорости и собранности слишком были похожи на волчьи. И вот уже не воя, а коротко перелаиваясь, они налетели на солдат, валили их и кусали поближе к сердцу. И как только их слюна впитывалась в кровь – никто не умирал, нет, но солдатом у короля становилось меньше. Укушенные барахтались как пьяные, становились на четвереньки, выли, бродили в обнимку, и все наперебой сочиняли стихи. За час в городе стало несколько тысяч сумасшедших поэтов. И только несколько выстрелов успели прогреметь. Одним из них король убил своего любимого пса. Ни о какой защите стен не приходилось и думать. Всю ночь в городе горел свет, сияла луна и звучали стихию на площади водили хороводы и плели лавровые венки. У чайной лавки на рынке было не протолкаться. Потихоньку сбегали из города нетронутые жители, где-то с ними бежал сам король, разбредались поэты, читая стихи камням и деревьям, а под утро в городе появились настоящие волки. Их легко было отличить по быстрому уверенному бегу. Впрочем, они никого не тронули. К вечеру следующего дня в городе совсем мало кто остался. Уж во всяком случае, не осталось ни одной собаки. На дворцовой стене остались написанные краской строчки:
Чайные случайности
Зимой и ранней весной на юге льют дожди. Дождь за стенкой большого дома – это не так интересно. Но когда от дождя тебя отделяет только тоненькая перегородка, и капли летят и все пронизывают всего в шаге от тебя, а ты все-таки сидишь сухой и в тепле – это настоящая прелесть. Так в маленькой чайной на бывшем рынке сидели, пили чай, смотрели в окно и болтали когда вслух, а когда, по-чайному, молча, тетя Зоя, бывшая билетерша городского клуба, и называвший себя Гландино бывший продавец чая.
– У нас в доме подрос крысенок, которого привезла Оленька, шустрое животное.
– Она собирается уезжать?
– По-моему, нет. Ее не кусала собака, но она и стихи пишет, и много рисует, и совершенно не вспоминает про свой город.
– И ведь, наверное, правильно?
– А ты знаешь, кого она рисует?
– ?
– Мальчиков в рваной одежде со спутанными волосами. Иногда она пририсовывает им обезьяньи уши и хвост.
– Она влюбилась?
– Да.
– Я ходил сегодня опять, расспрашивал всех, кого встретил. Его никто не видел. Даже той ночью никто не помнит, чтобы он где-то повстречался.
– И она ходит, его ищет.
– Да, я знаю. Бедняжка. Это может быть очень грустная сказка.
– Почему? Я думаю, он найдется.
– Дело не в этом. Я ведь и сам немножко в этой сказке. Он совсем сумасшедший, Зоя. Ладно, я – я достану его из пыли, отряхну и дам булку – а что может сделать она?
– Он совсем сумасшедший…
– Он совсем сумасшедший…
– Он живет не здесь…
– Он живет не здесь…
– Даже если он полюбит ее…
– Даже если они оба – друг друга…
– Он живет не здесь…
– Я знаю такую сказку…
Переписка
Тетя Зоя плакала. Над тихим, прекрасным, умытым, бывшим городом Гренаблем спускался вечер, мелькнула из-за туч Луна, и вдруг в комнату кто-то постучался.
– Да-да, – пригласил Гландино.
Вошел здоровенный, очень грязный старик с неимоверно угрюмым выражением лица и сказал:
– Я не привык просить милостыню, хотя, может, давно пора. Вокруг так темно и сыро, а в вашем городе так пусто, что, знаете, очень тоскливо тут бродить одному. Мне кто-то на улице сказал, что здесь приют для сумасшедших. Справки у меня нет, да и денег тоже нет, но… В общем, какой-то приют – не дадите?
– Ну конечно! – встали оба. – Милости просим!
И через полчаса (старик не стал долго мыться) они сидели за столиком уже втроем.
– Все пошло прахом, я это чувствую. Раньше я думал, я один такой, а мир цветет и радуется… Я сидел там тихонько, как козявка в углу, и думал: все хреново – у меня все хреново – но вокруг-то есть жизнь повеселее. Я думал, я ее храню. А сахара у вас нет?
– Спасибо. Я на сахаре, как городские на мясе и злости. Подсел. Да, я о чем. Всё, всё сдвинулось, я сидел и думал, на хрен я нужен теперь. И решил, что встану и пойду, найду нормальных людей, если такие остались, и всё хоть разочек расскажу. А вы первые нормальные, кого я вижу. В вашем городе все – ф-фью! – я иду, одни обниматься лезут, другие шарахаются, или вообще не замечают, пишут на стенках хрен знает что… И вокруг не лучше, я сам далеко довольно от города живу, но пока сюда шел – одни кретины. А которые не кретины – те трясутся как цыплята и молча бегут подальше. Это всё с той ночи, ага?
– А вы знаете про ночь?
– Мне этот – король ваш бывший рассказал.
– Так вы видели нашего бывшего короля? Очень интересно и что же он теперь делает?
Старик захохотал.
– Сидит в моей дерьмовой яме. Раньше он в такие ямы сажал, ага? Если б не он, я б сюда не вышел и чая бы с вами не пил. А чай у вас хорош!
– Еще?
– Ага. Спасибо. Я вам всё сейчас расскажу. В моей башке кое-что прояснилось, как я его встретил. Но не всё. Я вам – рассказ, вы мне – ваше понимание, и разойдемся завтра. Значит, так. Всё началось с пацана. То есть всё началось раньше – но я начинаю с пацана. Я сидел на своих бочках, в них всё кисло, я не мог отойти ни на шаг…
– Подождите, – прервал его Гландино. – Что за бочки? Старик замолчал. Потом вздохнул глубоко и сказал:
– Всё. Всё расскажу. Один раз – королю рассказал, другой раз – вам расскажу. Третий раз – или уж ей, или Господу Богу. Бочки взялись давно. Я старше вас, намного старше. Я был богачом, молодым придурком. Я недалеко отсюда жил, дом свой был, даже целое село было, свое. Ну, это неважно. Короче, я один раз заблудился в лесу. И вышел на избушку, ну, на дом такой, и весь дом светился. А в доме жила девушка, и она тоже светилась. Хрен знает как. Но очень красиво. Короче, мы друг другу понравились, то-сё, любовь была. А потом я зову ее к себе, я крепко влюбился, а она: нет, нет. И говорит, что она не земная женщина, а лунная, вроде как бы сама Луна. И что редко сходит на землю, только в безлунные ночи иногда. А меня так задрало… и я чувствую, что она правду говорит – не земная она, я сам чувствую. Говорю: ладно, дай колечко, что еще свидимся. Она дала. Колечко красоты – сумасшедшей. Я спрятал. Потом еще к ней ходил. И мне побольше хотелось от нее сохранить, понимаете? Я у нее то выпрашивал что, то так брал, тайком. Всякие ее пудреницы, чашки, блюдца, гвозди из досок несколько раз отколупывал. Оно всё вначале, как она, светилось. Я никому не показывал, вообще, сделал тайник, вроде винный погреб, и всё туда складывал. Много я натащил от нее барахла, каждый раз что мог волок. А потом… А потом раз напился и ее саму к себе потащил. Поднял на руки, говорю: всё, будешь человеком, одену тебя в парчу и золото не могу больше ждать, когда тебя нет неделями! И потащил, она смеялась, а потом стукнула меня между глаз, раз – я вырубился. Встал, еле дошел домой, залез в погреб – а там все ее вещи тают и превращаются в такую жидкость, как в чернила. Их в бочки понакидал, думал – нет, так, не думал, испугался сильно. А много вещей было, и шмотки. Пятнадцать бочек вышло, представляете? Пятнадцать бочек! Старик замолчал. Гландино спросил:
– Вот с этими бочками вы и жили?
– С этими бочками я жил. Это такая жидкость оказалась – чистая печаль. Чуть-чуть дашь кому-нибудь – глаза туманятся, больше дашь – тоска. Капля на стакан – смертная тоска. Я поначалу сам много выпил. Подливал кому-то. Люди разбежались. А я не мог: что с этим делать? Думал, от нее кусочек останется… Опять замолчал. Продолжил:
– Я ее на землю проливал – ничего не росло потом, вроде черного камня становилось. Она со временем только крепла. Я потом решил, уже не помню когда, что пусть я и говно такое, но травить этим никого не буду, и чтоб никто не отравился – не уйду. Мне вообще от этого уйти некуда. Оно у меня внутри. Тут он заплакал. Гландино налил ему чай и бросил сахара.
– Вот такая холера… Много лет так было. Ну и вот недавно пришел мальчишка. Хороший такой пацан, загляденье. Я его попросил посторожить. Мне страшно отойти от них хотелось, хоть бы на день. Он посторожил, я день гулял – такое счастье было! – потом второй, и – решил – третий – всё, отошлю его с подарками. А он в одной бочке на третий день крышку разрубил, оно всё хлынуло, так он печали этой столько наглотался… Я думал – вообще помрет, а он очнулся и говорит: дай пить! Нет, вот: Я – бедная обезьянка, хочу пить! Я кинулся за водой, а он сбежал. Я уж как толь не плакал и не искал… А отойти далеко не могу. Еще месяц проходит – и повалили по округе эти ваши, чокнутые, поэты. Они словно такой же дряни наглотались, только не печальной, нет, а как дурмана… Не знаю… Я одному дал выпить этой своей печали – ему хоть бы хны. А потом появился этот, ваш король. Он сына, мальчика искал. Представляете, какого? Да, они, уже, конечно, представляли. А потом старик рассказал про роман короля с Лунной женщиной.
– Он такой же, как я. Я потому на него всё и оставил. Мы, две скотины, ее ребенка сгубили. Я ему ничего не сказал про то, что с мальчиком случилось. Думаю – сам найду – приведу, нет – нет. Сказал, что если хочет увидеть сына, пусть посидит у бочек. Как Атлант и Геракл, а? Было совсем темно. Чая никому не хотелось. Старик встал.
– Я так понимаю, – сказал он, – что ваше понимание откладывается на завтра. Завтра с утра вы со мной поделитесь, и я отсюда свалю.
И он ушел в приготовленную для него комнату.
А Гландино и тетя Зоя сидели в почти полной темноте и пережевывали всухую мысли из одних восклицаний.
Чайные случайности (продолжение)
Наверное, была полночь, когда под окнами послышалась возня и крики.
– О, ведите меня в этот японский домик! – кричал пронзительный голос, пожалуй, женский. – Здесь я хочу умереть! Здесь честная девушка сделает себе харакири, чтобы смыть бесчестный позор неверия, и отсюда ее понесут оплакивать в первый и последний раз! Как сказано в японской поэме, «вечно будут литься слезы людские, если не станет тебя, о Камасутра!»
Гландино зажег свет, и тут же в домик ворвались две девушки. Одна была в очень пестром наряде, она и орала про немедленную и сладкую смерть, а другая была Олей, племянницей тети Зои.
– Девушки, тихо! – вмешался хозяин. – Что случилось?
– О, к мудрости я стоп твоих припала! – завыла пестрая девица. – Сними с меня ужасных подозрений… – она запнулась, – путы!
– Не в размер, – сказала тетя Зоя.
– Вериги!
– Не тот стиль, – сказал Гландино.
– Ну что ж, – согласилась девица. – Это не главное. Главное – не это. Кажется, я попала в приличный дом.
Здесь кормят?
– Садись, – пододвинула ей стул тетя Зоя.
– Тетя, – подскочила к ней племянница, – она утверждает, что в ту ночь, ну, в ту самую ночь она видела, как
Цугеле ускакал на волке!
(Цугеле – так называл принца старик Гландино, а вслед за ним все остальные).
– Видела, – кивнула дева, уже что-то жевавшая.
– И что она сказала, будто бы на другом волке, вслед за ним, далеко!…
– Век воли не видать, господин и госпожа микадо! – подтвердила та.
– Ой, ну это уже ни в какой стиль не лезет! – возмутилась тетя Зоя. – Объясните, кто вы такая!
– Ваша незаконная дочь, – тут же ответила та. – Нет, – повернулась она к Гландино, – ваша! Нет, – помотала она головой, – своя! Знаете, вы меня запутали. Еще немножко, и я скажу вам правду.
– Еще немножко чего?
– Супа, гренок, котлет и сахарка. Впрочем, я вам верю в долг. Я – Желтая Обезьяна.
Она встала, расставила ноги и посмотрела на выпавший хвост.
– Вот, – обратилась она вдруг к Оле, – это тебе урок, моя девочка. Хвост между ногами – не утаишь. Как и всё остальное.
Реминисценции Желтой Обезьяны Чайные случайности (окончание)
– Реминисценции Желтой Обезьяны! Однажды Желтая Обезьяна поимела кайф! До той ночи я была просто девочкой, понимаете, я просто ничего в жизни не видела! Как два закрытых глаза один другого! Это была ночь!! Это было – всё!!! В мою честь написали около двухсот стихотворений! Не верите?
– Да нет, почему же, верим.
– А я до сих пор не верю! Но это правда! Короче я была на площади, уже под утро. С одним солдатиком… – Она нахмурилась и подняла палец, – большой поэт! Короче! Вдруг вижу – волки! Я их не люблю, если честно. Они туповатые и такие, коллективно-массовые. Ну, неважно. Они рыскали, чего-то искали. Я ж вижу. Вдруг выходит – вот откуда из этого же места – такой парнишка. А его еще раньше в лесу встречала. Он прикольный, себя обезьяной считает. Мы с ним вроде как два ультра-эго. Короче! Только я хочу над ним дружески приколоться, как к нему подбегает здоровенный волк, что-то шепчет на ухо, сажает на загривок – и бежит, а этот пацаненок совсем не боится, как так и надо. И все, они скачут из города. Ну, я с забора как сиганула на другого волка, как на лошадь, и кричу ему в ухо: «Почетный эскорт! За ними!» Оно, может, в другое время бы не прошло, вот один раз я с волками… Неважно! В эту ночь все были чумные, и он поскакал! И мы гнали так с полчаса в ужасно глухую часть леса, и я еще думала, какая я дура, что праздник пропускаю! Короче, они пригнали к пещере, волк мальчика так аккуратно ссадил, тот зашел в пещеру, и я думаю: всё, завтра я сюда сама примотаю, а сейчас – пора на бал! Бью пятками своего волка и ору ему: «Эскорт отпускается! В город, на боевой пост!» И он побежал обратно! Я еще по дороге думала: мне бы такой четкий внутренний голос, как у этого волка! А то я такая безалаберная…
– Ну?
– Ну вот и ну! Я на завтра еще поспала чуточку, короче, толь к вечеру туда прискакала. К пещере. А там – никого! И никто ничего не знает! Вот так я прогуляла своего друга, и косточки его – на моей совести!
– Ну-ну-ну…
– Ну и не ну! Главное, я чувствую – дело нечисто! Волки друг с дружкой про это не говорят. И никто ничего не видел. Я даже пыталась поэтически про это выяснить.
– Это как?
– А у меня своя поэтическая мастерская!
Поделиться книгой: