Повесть о спортивном журналисте

Такие вещи, конечно, не происходят неожиданно. Им предшествуют зондирование, взаимное приглядывание, намеки на вопросы и намеки на ответы, передаваемые через третьих лиц. Так что, когда Вист, как всегда безупречно элегантный, энергичный, самоуверенный, вошел в кабинет директора, тоже элегантного, но меньше, тоже самоуверенного, но больше, довольно молодого, оба прекрасно знали, о чем пойдет речь и чем разговор окончится.

Тем не менее в силу традиций долго говорили о том о сем и выясняли вопросы, на которые давно знали ответы.

Заканчивая беседу, директор сказал:

— Я бы хотел, Вист, чтобы вы кончали с вашим сенсационным «разгребанием грязи». Согласен — оно сделало вам имя, согласен — грязи в нашем профессиональном, да и не только профессиональном, спорте хоть отбавляй. А где у нас ее нет? Возьмите финансы, политику, самоуправление, правительство, да хоть искусство, хоть полицию... Везде грязь. Всю не разгребешь. Вы уже выросли из этих сапог. Займитесь-ка другими разоблачениями, в других странах. В тех, где, как там утверждают, спорт «для всех» бесплатный, любительский, общедоступный... Вот докажите, что это не так, что это все болтовня и пропаганда. Только солидно, с доказательствами, без лая и ругани. Открою вам тайну: я потому и пригласил вас, что у вас репутация человека честного, объективного, неподкупного, вы не скажете на белое — черное, не покривите душой. Своей борьбой за чистоту спорта в нашей стране вы это доказали. Теперь займитесь тем же в международном масштабе, в частности в коммунистических странах. Мы достаточно суем нос в их дела в других областях. Попробуем и в спортивной. И не беспокойтесь, дам вам и средства, и людей, и командировки. Лишь бы дело шло.

Вист покинул кабинет директора главным международным обозревателем «Спринта». Он оговорил за собой право дублировать свои статьи в других газетах, давать туда материалы на иные, второстепенные темы, выступать по радио и телевидению.

Директор не возражал — чем популярней будет имя его обозревателя, тем больше рекламы газете, лишь бы приоритет был за «Спринтом», лишь бы там печатались «ударные» материалы Виста.

С прежней газетой Вист расстался по-хорошему. Он не хотел оставлять за собой врагов, а главный редактор не желал терять столь знаменитого автора.

Теперь у Виста был уже не кабинет, а целое крыло на одном из этажей. Здесь трудились переводчики и референты, подбиравшие по его заданию материалы, помощники, готовившие их, репортеры, машинистки, секретарши.

Как и прежде, секретарши были молодые и красивые и рано или поздно становились его любовницами. Тут уж ничего нельзя было поделать, об этом знали все, и поступавшие на работу девушки заранее мирились с этой «особенностью» своей будущей должности.

Как всегда, Вист сразу же энергично принялся за дело. Он умело подобрал себе двух-трех ближайших помощников, заказал целую гору книг и подшивок, содержащих самые различные сведения о спорте в социалистических странах, выписал в свой отдел главные спортивные газеты и журналы этих стран. Съездил на соревнования в ГДР, Польшу и Румынию.

Все прочитанное и увиденное заставило его задуматься. Он был слишком умен, чтобы не понять происходящее, и слишком хитер, чтобы закрывать на это глаза.

К сожалению, спорт в «его» (как он их теперь называл) странах действительно покоился на иных основаниях и жил по иным законам, чем на Западе. Самый главный козырь Виста — профессиональный спорт, со всеми его чудовищными, столь удобными для обличения и бичевания атрибутами, там отсутствовал. Отсутствовали и многие другие недостатки, на которые он рассчитывал. А вот забота государства как раз присутствовала. В полной мере.

Что делать?

Идти по стопам иных своих коллег и перекрашивать белое в черное или кусаться по мелочам он не хотел. Так можно легко растерять приобретенную репутацию. Он апостол объективности и мастер докапываться до самой сути проблем и явлений. Вот кто он! Таким его считают и таким должны считать всегда. В этом его ценность. Иначе он никому не нужен.

Но Вист прекрасно понимал, что никто не даст ему воспевать достоинства «их» спорта, их системы физического воспитания.

Так что делать?

А черт его знает, что делать!

Долгое время Вист ничего не делал, ссылаясь на необходимость детально изучить новое для него дело. Он действительно стал специалистом и, разбуди его ночью, без труда мог перечислить все советские рекорды в тяжелой атлетике, назвать членов сборной Кубы по боксу.

Наконец он нашел выход.

Он начал публиковать серию обзорных статей по видам спорта, посвященных состоянию, успехам и неудачам этих видов в социалистических странах. Каждая статья неизменно предварялась реверансами: эти страны многого достигли за короткий срок, до революции в России данными видами спорта занимались десятки людей, ныне— миллионы, до войны в Польше не было ни одного крытого бассейна, а ныне их столько-то и т. д. и т. п. Хотя...

Дальше следовала вторая часть — «хотя». Хотя, по сравнению с Соединенными Штатами или Канадой, бассейнов меньше, клубов тоже, занимающихся пусть больше, но их квалификация ниже, о чем свидетельствует сравнение последних лучших результатов, например, первенства Смоленской области и Калифорнии и т. д.

Виды спорта, области, имена, объекты, страны подбирались соответствующим образом. Как правило, речь шла о видах, в которых советские спортсмены выступали не очень успешно.

Если же Вист писал, например, о борьбе, то сравнения шли с Ираном, Турцией, Японией. Если о лыжах — то с Финляндией и Швецией, если о велосипедном спорте — то с Италией.

Когда разговор заходил о количестве стадионов, залов, катков и прочем, на-гора немедленно выдавалась статистика. Ах, эта спасительная статистика! Когда складывают миллионера и безработного и получают «среднего гражданина», а количество спортсооружений делят на число жителей, беря в пример Монако, если речь шла об автотрассах, или Гавайи, если говорилось о бассейнах.

Заканчивался такой обзор признанием, что в Советском Союзе или Венгрии при катастрофической нехватке теннисных кортов открыто два новых, и это не может не радовать всех истинных любителей и почитателей спорта.

Публиковал Вист на своей полосе, разумеется, и другие материалы, например «заочный спор». Здесь печатались высказывания какого-нибудь советского тренера о причинах проигрыша советской команды и канадского — о причинах выигрыша канадской. Но не во взаимной встрече, даже не в одном турнире, а вообще, даже в разные годы. Все это печаталось под соусом высказываемого специалистами мнения, но иллюстрировалось в подавляющем большинстве случаев неудачами советских спортсменов и удачами западных.

Публиковались интервью, хроника, смесь — тоже неизменно тенденциозные.

Впрочем, Вист, когда советские борцы возвращались, например, с очередного первенства мира с семью золотыми медалями из десяти или хоккеисты выигрывали у канадских профессионалов, подавал это под гром литавр. Терять было нечего, об этом все равно трубили все газеты мира, игнорировать или замалчивать подобные победы не имело поэтому никакого смысла. Зато он выглядел

объективным.

Теперь предстояло очередное серьезное испытание — зимние и летние Олимпийские игры.

— Вот что, Вист,— сказал ему директор газеты, пригласив на напутственную беседу,— учтите: олимпиады — это не спорт, это политика. Их смотрят, о них читают уже не миллионы людей — миллиарды. И, хотим мы того или нет, по результатам судят не о тренерах и спортсменах, хотя о них тоже, но на это наплевать, а о стране, ее культуре, прочности ее строя, заботе о, как «они» выражаются, народе. Черт с ними, с очками и медалями! Но ничего не поделаешь, по ним судят о куда более важном. Так что придумайте, как все будем объяснять. Зимние игры уж ладно, там нам победа не светит, все это знают, а вот летние — другое дело. Прикиньте на зимних, что будете делать на летних, принцип-то один. Словом, смотрите

сами...

И Вист отправился в путь.

Он взял свою секретаршу в качестве стенографистки-машинистки-переводчицы. Она владела пятью языками, имела высшее филологическое образование, черный пояс в дзю-до и работала барменшей, пока Вист не приметил ее случайно в ее завалящем баре и не забрал к себе в газету. Сделал он это лишь по одной причине: девушку звали Элен. Она даже была чем-то похожа на «ту» Элен. Тоже рослая, яркая, с огромными золотистыми глазами.

Взяв ее в газету, Вист открыл Элен новую жизнь — хороший заработок, чистая работа, интересные люди, увлекательные поездки.

По сравнению с тем, чего она натерпелась в своем баре, это был рай.

Цена за все это была совсем невысокой. Ну да, ну надо было спать с Вистом, терпеть его капризы. Так что? С таким мужчиной любая женщина и сама с удовольствием завела бы роман — богатый, знаменитый, красивый. Элен с ужасом вспоминала, с кем ей приходилось иметь дело в баре. А то, что, выпив лишнее (что, кстати, бывало очень редко), Вист смотрел на нее злым взглядом, грубо оскорблял, без конца почему-то повторяя ее имя, иногда даже бил,— ну что ж, любая медаль имеет свою оборотную сторону. Тем более что, нахамив, Вист на следующее утро каждый раз извинялся, приносил какой-нибудь подарок.

Вист все больше и больше ценил свою новую секретаршу. Прежде всего в профессиональном плане. Ее квалификация как машинистки и стенографистки была выше всяких похвал, отличное знание пяти языков — неоценимым качеством. Быть может, она слабо разбиралась в спорте, но зато великолепно разбиралась в литературе и языке, в журналистике и многом другом.

Сначала робко, потом, с его молчаливого одобрения, все смелей она правила его материалы и давала иной раз весьма компетентные и своевременные советы.

К тому же Элен умела молчать. И слушать. Она знала все, что делалось и творилось в газете, и неизменно осведомляла об этом Виста. Наконец, она была покорна и безответна.

— Нет, ты просто незаменима,— говорил ей в минуты хорошего настроения Вист, обнимая за плечи,— и секретарь, и референт, и консультант, и редактор, и шофер, и даже телохранитель с твоим дзю-до.— Потом неожиданно мрачнел и бормотал непонятную фразу: — Все Элен незаменимы, все Элен...

Кроме Элен Вист взял с собой в Инсбрук двух своих верных помощников — довольно забавную пару. Одного звали Рен, другого Лов. Рен, бывший регбист, был здоровенный, пышущий здоровьем молодой парень с густой гривой золотистых кудрей. Он всегда пребывал в веселом настроении, любил острить, рассказывать всякие анекдоты и забавные истории, смотрел на жизнь с надеждой, видел ее в розовом свете.

Лов являл Рену полную противоположность. Это был мрачный, редко улыбающийся пожилой человек, хилый, со смешным пучком черных волос, торчавших на верхушке почти лысого черепа, пессимист, вечно всем недовольный и ворчливый.

Вист метко окрестил их День и Ночь и иначе не называл. Постепенно эти прозвища прочно укрепились за ними и газете, и даже курьер, принося пакет, вполне серь-но и почтительно говорил: — Вам пакет, господин Ночь, пожалуйста. Впрочем, День-Рен и Ночь-Лов были высококвалифицированными, компетентными и энергичными работниками, великолепно делавшими свое дело и оказывавшими Висту неоценимую помощь.

Вот такая возглавляемая Вистом команда прибыла на зимние Игры в Инсбрук. Помощники Виста и Элен — раньше, вместе со спортивными репортерами «Спринта». Вист прилетел накануне открытия и вот несся теперь в арендованном у фирмы «Герц» роскошном «ситроене» в столицу зимней Олимпиады-76.

ГЛАВА III. В ИНСБРУКЕ

Шли зимние Олимпийские игры.

Погода была переменчивой. Окрестные горы, вначале белые, все больше чернели. Чернота съедала белизну, медленно поднимаясь от основания к вершинам, почти не выделявшимся по утрам на фоне низкого серого неба.

Порой накрапывал дождь и стлался над городом некрасивый грязноватый туман. Журналисты, отправлявшиеся на лыжные соревнования, вставали очень рано.

На пустынных темных улицах еще горели желтые фонари, мокрый снег занудно опускался с небес.

Иногда удавалось вызвать машину. А иногда приходилось идти несколько кварталов до трамвая, трястись на нем до пресс-центра и уж оттуда на спецавтобусах добираться в Зеефельде, где проходили равнинные гонки, или к горнолыжным трассам.

Только тогда, когда автобус, натужно завывая, вырывался по лесистым шоссе к вершинам гор, наступало настоящее утро — солнечное, снежное, даже морозное. Искрились облитые еще морозным снегом ели, сверкая в лучах раннего оранжевого солнца, длинные сосульки свисали с нахлобученных крыш тирольских домиков вдоль дороги. Небо, вначале белесое, освобождалось от своей марлевой кисеи, очищалось, голубело,, голубизна густела, и вот уже бескрайний синий шатер опрокидывался над горами, лесами, серым, сбитым в кучу городом, над петлявшими по склонам дорогами, по которым, словно медлительные разноцветные жуки, гудя, ползали автобусы.

Чем ближе места соревнований, тем больше становилось людей. В красных, голубых, оранжевых, зеленых — всех цветов и видов анараках, лыжных брюках, шапочках, они энергичным шагом поднимались в гору, многие с лыжами на плечах, иные с детишками на закорках, с биноклями, кинокамерами, фотоаппаратами, болтавшимися на груди.

Сквозь толпу медленно, но настойчиво пробирались машины с нашлепками специальных пропусков на ветровом стекле.

Катили пестрые тележки продавцы сувениров, развертывали перед народом свой глянцевый товар торговцы открытками, молодые парни в желтых комбинезонах с надписью «овомалтин», подобно огнеметчикам, пускали из укрепленных за спиной баков огненную дымящуюся жидкость в подставляемые бумажные стаканчики. И на мгновение в воздухе возникал веселый аромат шоколада. Почти незаметно было, как весь этот торопливый, бурлящий, яркий зрительский поток просеивался, на мгновение задерживался, направлялся в нужные, соответствующие билетам и пропускам, русла контролерами в ярких комбинезонах и солдатами в серых тужурках и каскетках с наушниками. Иногда их зоркий, настороженный взгляд выхватывал кого-то, они, словно катер бурную воду, вспарывали толпу и, окружив подозрительного, ловко и быстро ощупывали сумку, мешок, футляр фотоаппарата.

Никто не удивлялся. Память о Мюнхене незримо и неслышно висела над Играми, и все эти меры предосторожности принимались людьми как должное.

Хотя, если уж чего не должно быть на Играх, так именно этого. Да что поделаешь...

Ну вот и Зеефельде.

Веселый оазис деревянных домиков под красными крышами в этом белом мире — отели, пансионы, магазины, рестораны, лавчонки, бары, конторы туристских агентств.

В глазах рябило от пестроты витрин, заполненных флагами, олимпийскими эмблемами, сплетенными кольцами. Чего только не было на этих витринах! Лыжи! Прежде всего, конечно, лыжи — желто-голубые «Кнейзел», черные «Адидас», белые «Росиньоль», «Ярвииен», «Фишер»... Десятки, сотни лыж, украшенных изображением или перечислением медалей, завоеванных с их помощью на предыдущих играх и чемпионатах. Казалось, не гонщики, а фирмы стали чемпионами, не люди, а лыжи совершали спортивные подвиги, в жестокой борьбе первыми приходили к финишу.

Впрочем, так оно частенько и бывало: имена победителей, уж не говоря о пришедших вторыми, третьими, пятыми, забывались, имена «Адидас» или «Кнейзел» — никогда!

Лыжи, лыжи, гоночные, горные, трамплинные, полетные, палки, ботинки, крепления, костюмы, перчатки, шапочки... Казалось, весь Зеефельде превратился в гигантскую ярмарку, выставку зимнего спортивного снаряжения. И забавно было видеть на витринах специально помещенные для контраста лыжи, палки, санки прошлого или начала нынешнего века, непомерно большие, тяжелые, изъеденные червями, без эмблем.

Флаги, олимпийские кольца украшали все фасады, входы, балконы. Огромные, неуклюжие белые в черных шляпах снеговики бродили по улицам на радость детям и фотолюбителям.

Любители марок осаждали почтовые киоски, любители значков образовывали в людских потоках свои бурные водовороты, любители поспорить — свои.

...Разминая ноги, журналисты вылезли из автобуса и направились в «Медитеранеен клуб», фешенебельный развлекательно-ресторанный комплекс, превращенный на время Игр в пресс-центр. На этот раз они приехали втроем: Луговой, Коротков из молодежной газеты и Твирбутас из литовской спортивной.

Коротков и Твирбутас жили в одном номере, очень дружили, но во всем были противоположны. Коротков выглядел мальчишкой. Маленький, взъерошенный, восторженный (он впервые оказался на крупнейших международных соревнованиях, да еще за рубежом), суетливый, он, вернувшись в отель, немедленно садился писать свой репортаж. Писал очень быстро, размахивая руками, вслух перечитывал особенно удачные, по его мнению, места. Ронял бутерброд, который ел не отрываясь от работы, рассеянно поднимал его с пола и вновь запихивал в рот.

Ночью долго ждал вызова. В отеле, маленьком и скромном, была лишь одна телефонная кабина, куда из холла громко, на все три этажа, приглашал вызываемого ночной портье. Портье задарили таким количеством водки, что он в течение всех Игр ходил качаясь, плакал от умиления при каждом выигрыше советских спортсменов и почти научился говорить по-русски, хотя и не совсем салонным языком.

Короткое в ожидании вызова засыпал в кресле, его будил звонок. Теряя и путая листки, он' мчался в кабину и там, усиленно жестикулируя, истошным голосом вопил в трубку свой репортаж, хотя слышимость была отличная.

Тем временем ночной портье просыпался, выходил на лестничную площадку и на весь дом начинал звать: «Гер Коррротков!» — пока не обнаруживал, что тот давно в кабине.

Репортажи Короткова нравились читателям. Они были свежими, необычными. Не изобиловали цифрами, зато с их страниц вставали люди, накал борьбы, дыхание больших стартов.

Иным был Твирбутас. Большой, толстый, румяный, всегда спокойный и неторопливый, он никогда не суетился и все успевал.

Вернувшись с соревнований, он плотно ужинал домашними колбасами, копчениями, консервами, которых привез целый чемодан, и укладывался спать. Храп его сотрясал весь отель.

Когда он работал — оставалось тайной, но ровно в семь часов утра, чисто выбритый, свежий, пахнущий одеколоном, обильно позавтракавший все той же снедью и заготовленным в термосе кофе, он подходил к кабине, и в ту же секунду в ней звенел звонок— Вильнюс вызывал своего корреспондента. Этот почти телепатический сеанс каждый раз приводил в изумление ночного портье: небритый, с опухшим лицом и мутными глазами после очередной вечерней дегустации «русска водка», он застывал раскрыв рот и недоверчиво переводил взгляд с кабины на Твирбутаса, невозмутимо входившего в нее.

Твирбутас солидно и неторопливо усаживался и почти шепотом бесконечно долго диктовал свой отчет на литовском языке. Единственное, что удавалось понять, это множество имен и цифр. Порой он повторял отчет в разных вариантах по нескольку раз — он был единственным журналистом от республики и передавал свои материалы полдюжины газет.

Ни в одном вопросе, ни в одном прогнозе Коротков и Твирбутас не имели одинакового мнения. Коротков, размахивая руками и подпрыгивая, как молодой петушок, азартно доказывал свое, используя в качестве оружия в споре скорее эмоции, нежели мало-мальски серьезные аргументы, а Твирбутас, подобно геликону, вступающему в партию с рожком, редко, но солидно гудел, подавляя соперника неотразимыми доводами — зимний спорт он знал до тонкостей, и после каждой фразы вопрошал: «Ну, а что теперь скажете?» Во время спора он переходил с Коротковым на «вы».

Вот с этими двумя своими коллегами приехал сегодня в Зеефельде Луговой.

Коротков, выскочив из автобуса, стремительно бросился к постовому полицейскому и, вынув из кармана горсть значков, принялся горячо объяснять ему что-то на невообразимом немецком языке. Полицейский без конца кивал головой, повторяя «гут, гут», и, раскрыв маленькую коробку, в свою очередь, доставал оттуда толстыми пальцами какие-то коллекционные драгоценности. Они с первого дня установили с Коротковым контакт и успешно вели обмен.

Единственный раз Короткое потерпел фиаско, когда не сумел выменять у полицейского за очень красивый значок спартакиады колхоза «Заря» его официальную полицейскую бляху с гербом и номером. Коротков настойчиво объяснял своему непонятливому собеседнику, какой огромный колхоз «Заря», и в доказательство даже расставлял руки, словно рыболов, хвастающийся небывалым уловом. Но полицейский только смущенно переминался с ноги на ногу и бубнил «найн, найн», прикрыв на всякий случай бляху рукой, будто Коротков мог ее сорвать и убежать.

— Не хочет полицай,— огорченно делился Коротков с друзьями,— бляха ему дороже. Такой значок отдаю. «Заря»! Да там пять мастеров и председатель перворазрядник!

Предоставив Короткову заниматься его значковой коммерцией, Луговой и Твирбутас направились в пресс-центр.

Поднявшись по крутым обледенелым ступеням и предъявив висевшие у них на шее в плексигласовых футлярчиках пропуска дежурному солдату, они миновали широкие стеклянные двери, прошли коротким коридором и оказались в главном зале пресс-центра.

Твирбутас, как обычно, сразу же отправился за протоколами. Он собирал их все по всем видам соревнований: стартовые, полуфинальные, финальные, составы забегов и команд, итоги промежуточные и окончательные. Даже сообщения, извещения, поправки. С любых соревнований он увозил такое количество документов, что при взвешивании багажа в аэропорту это каждый раз вызывало ворчание руководителей групп.

Собрав в свою необъятную сумку бумаги, а заодно и переложив туда несколько бутылок кока-колы из стоявшего в углу огромного красного холодильника, Твирбутас сверил свои часы с большими настенными и, кивнув Луговому, отправился на старт. Сегодня лыжники шли на 30 километров.

В это время в зал прибежал сияющий Короткое. ' — Порядок! — сообщил он Луговому.— Две штучки, как одну копейку, из него выдавил,— и он раскрыл свою маленькую ладонь, где покоились два сине-красных полированных значка с эмблемой Игр,— за третьеразрядника по самбо отдал! Завтра...

Но тут, оборвав фразу, бросился к столику с протоколами. Переворошив их все под неодобрительным взглядом дежурных девушек, он разочарованно отвернулся — никаких сенсационных сообщений.

—Нихтс новостей,— сказал он,— что все в гриппу, еще вчера было. Банкетов тоже нет. Пойду на старт. Или в баню, а? —добавил он шепотом, заговорщицки подмигнув.

С тех пор как стало известно, что в помещении «Медитеранеен» имеется совместная женская и мужская роскошная баня, где представители обоих полов в костюмах Адама и Евы могут париться, нырять в ледяной бассейн, отлеживаться в залах для отдыха, Короткое без конца строил планы посещения этого злачного места. Он шумно фантазировал на тему о том, что там увидел бы, но пойти так и не решился.

- Купальник не взял с собой,— иронизировал Твирбутас.

- Какой купальник, какой купальник! — горячился Короткое, не сразу понимавший шутку.— В том-то и дело, что там все нагишом парятся, не веришь?

Он покинул пресс-центр, а Луговой направился в телефонный зал. Он заметил, что из Зеефельде, да еще в момент гонок, когда до начала финиша остается время, легче получить разговор, и сообщил об этом в Москву. Г.го вызывали очень точно, он спокойно передавал свой материал, а иногда и материалы других корреспондентов газеты (в главном пресс-центре приходилось дольше ждать), и приходил на лыжный стадион, как раз.когда гонки заканчивались.

В большом помещении, где стояли телефонные кабинки, было светло и пусто. Только дежурная за своим столиком да два-три журналиста, ожидавших вызова, как и он. В огромные окна проникал солнечный свет, а за стеклом видны были снежные улицы Зеефельде, яркие толпы туристов, каток, на котором кружились, носились, падали или медленно и неуверенно — кто как умел — двигались любители фигурного катания — все больше молодежь, все больше девушки.

- Гер Луговой, восьмая кабина,— негромко сказала дежурная, и он заторопился, вынимая из кармана листки.

- Здравствуйте, Александр 'Александрович,— услышал он четкий, совсем близкий голос редакционной стенографистки,— вы готовы?

- Готов, Ниночка, готов, добрый день.

- Луговой продиктовал свой обзор. Попросил повторить некоторые имена и названия.

- Все? — спросила стенографистка.

- Все.

Последовали обычные вопросы о погоде, о новостях, о разных редакционных делах, о судьбе предыдущих материалов.

—Ваша жена звонила час назад,— сообщила стенографистка,— просила передать, что сегодня будет вам звонить в два часа в отель, раньше не дают.

Луговой поблагодарил.