ЗЕФ СЕРЕМБЕ
Перевод Я. Козловского
Зеф Серембе (1843–1901). — Родился в Калабрии. Его отец, участник революционных событий 1848 года, был вынужден после поражения революции покинуть деревню и скрываться в горах. Мальчиком З. Серембе поступил в коллегию св. Адриана, где на него большое влияние оказал И. Де Рада. Окончить коллегию поэту не удалось; он вернулся в родную деревню, затем обошел пешком все калабрийские и сицилийские поселения арберешей, собирал народные песни. Девушка, которую он любил, героиня его многих стихов, эмигрировала вместе с родителями, бедными крестьянами-арберешами, в Бразилию и там умерла. В 1875 году Серембе удалось побывать в Бразилии благодаря дружеской переписке с известной меценаткой, албанкой по происхождению, Еленой Гика, которая дала поэту деньги на поездку; меньше чем через год он покинул Бразилию. В Италию он вез поэму, драму, много стихов; все его надежды были связаны с их изданием. У испанских берегов корабль, на котором плыл поэт, потерпел крушение. Серембе удалось спастись, но рукописи погибли. Оставшись без всяких средств, Серембе прошел пешком Испанию, Италию и вернулся в свою деревню. Вскоре поэт снова уехал в Бразилию. Умер он в Сан-Пауло.
Зеф Серембе редко записывал свои стихи; блестящий импровизатор, он творил их повсюду: в. пути, в гостях, на свадьбах. После смерти поэта отдельные его стихотворения изредка появлялись в печати. Племянник поэта собрал тридцать девять стихотворений 3. Серембе и опубликовал их отдельным изданием в Милане в 1926 году. Только в 1974 году рукописи некоторых стихов З. Серембе были найдены в Копенгагенской королевской библиотеке.
ПОСЛЕ СБОРА УРОЖАЯ
Клубится в небе туч громада, Заладил дождь, и грустно нам, Что сбор окончен винограда И бродит осень по полям,— И не пускает нас туда, Где нам мила была страда. И лишь с дубов листва опала, Как, тишину разлив окрест, Опять зима залютовала. За прялки усадив невест. Белы деревья и кусты, Снег занял гнезда, что пусты. Я в одиночестве брожу, Своей возлюбленной не видя. И всякий раз, на площадь выйдя, Как будто сам себя бужу. И не шепнет никто мне вдруг: — Да вон она в кругу подруг! Одна отрада: взять ружье И вдалеке села родного В пещере горной забытье Найти под облаками снова. Привычно верх среди высот Над явью вымысел берет. И девушка полувоздушно Вдруг возникает, как во сне,— Прекрасна и неравнодушна, Она приносит радость мне. Не оттого ль, хоть снег вокруг, Воочью вижу вешний луг… И слышу: льется недремотно Напев златоголовых птиц. И вижу стелющих полотна Над речкой женщин-чаровниц. И тем они, что белокожи, С речными лилиями схожи. И в мире том, что создан мною, Живу, печали вопреки, И полон радостью земною, Как зернышками колоски. И сердце я сквозь снег в лесу, Как будто бы фонарь, несу. А в дни, когда гремят обвалы, И слышится стенанье птиц, И ледяные ветры шалы, Моей печали нет границ. Сидеть мне дома суждено, И все вокруг черным-черно. Гляжу с балкона и за гранью Продрогших стекол вижу вновь, Как девушка мелькнула ланью, Чтоб помнил горькую любовь. И в бездну рушится утес, И пробуждаюсь я от грез. Земли и неба сотрясенье, И волн морских ночной порой Мне чудится исчезновенье, Но люди видят сон второй. И лишь в минуты забытья Душою отдыхаю я. И снова мысленно молю Перед полночного лампадой: «Приди, которую люблю, Развей мой страх, утешь, порадуй! Засну я, и желанья тут Сбываться сказочно начнут. Рассказ послушай мой: „Вчера Нашел в пещере петуха я, Глухарь был яркого пера, Глаза мерцали, затухая. Он ранен был и в смертный час Подругу звал в последний раз. И на меня он походил, Подруге о любви поведал И умер, не расправив крыл, И мертвого земле я предал. И поднял руки к облакам, Катились слезы по щекам. Я вспомнил, как в Пилури[7] ты Когда-то хворост собирала И, словно ангел доброты, Меня улыбкою встречала. Как нежное, зардевшись, мне Шепнула слово в тишине. Рододендронов посреди Тебя, как сердце подсказало, Я целовал, прижав к груди, Когда ты хворост собирала. И, свой благословив удел, Ликуя, песню я запел: — Ты слышишь, милая моя, Что захлестнуло мир веселье, Как эхо горного ручья Суровоскальное ущелье. А небо, от любви оно Сегодня мягче, чем руно…“» Темнеет. Поздно. Сжав ружье, Я вспоминаю все, что было: Миг, канувший в небытие, И ту, что про меня забыла. Удачу, это понял я, Уносят волны бытия. ГОСПОЖЕ ЛЮЛЕ
На холме ты запела отрадно, Твоя песенка льется мне в грудь. Видит солнце, как ты ненаглядна И цветам не уступишь ничуть. И печаль для меня ты и счастье, Хоть не блещешь в деревне своей. Всех красавиц в окрестности застя, Ранишь сердце мне молний грозней. Грех смеяться над парнем влюбленным, Пусть гордишься ты станом точеным, Обаянье не вечно — учти. Одержимый любовью земною, Стал, покой потеряв под луною, Я костром у тебя на пути. МОРЯК
Простимся. О себе не беспокоясь, Уходит перевозчик нынче в ночь. Из сундука достань широкий пояс И меч к нему надежно приторочь. Ты плачешь, госпожа? Не плачь, не надо, Жизнь каждому желанна и мила, Мне и в ее печали есть услада. Прощай! Меня отчизна призвала. В сраженье, испытавшие немало, Мы гневно поднялись, и потому Несется от причала до причала Проклятие турецкому ярму. Ты в море проводи меня и ведай, Что я к тебе, печали утоля, Еще вернусь, любимая, с победой, Вздымая флаг на мачте корабля. Над собственной судьбою я невластный, Молю тебя, любовью дорожа,— В час проводов не выгляди несчастной, Когда ты арберешка, госпожа. Любимая, счастливо оставаться, А в море, словно распахнув крыла, Являя храбрость, буду я сражаться, Нам всем пример Теута[8] подала. Тебе известно, госпожа, что новый Бардюль[9] поднялся, и, гордясь судьбой, Иду я в бой, иду на все готовый, Все чаянья свои связав с тобой. Когда зари на небе вспыхнет пламя, Как прежнее на берег ни зови, Мне молодой женою станет знамя, А песнь о море — песнею любви. ВИНЧЕНЦ СТРАТИКО
Винченц Стратико (1822–1886). — Родился в Калабрии, в аристократической семье, где почитались боевые традиции прошлого; многие из предков поэта принимали участие в вооруженной борьбе с турками на территории Албании и Греции. В. Стратико тоже учился в коллегии св. Адриана и воспитывался в обстановке революционности и свободомыслия, одним из его преподавателей был И. Де Рада, дружбу с которым поэт сохранил на всю жизнь. В 1848 году В. Стратико вместе с двумястами односельчанами сражался с войсками Бурбонов. В 1859 году он возглавил восстание против Бурбонов в Люнгро. В 1860 году В. Стратико во главе пятисот добровольцев присоединился к войскам Гарибальди, проходившим через Калабрию; участвовал в битве за Неаполь; в 1866 году был начальником штаба в армии генерала Дж. Дурандо. В 1874 году поэт подвергся преследованиям за социалистическую деятельность; полиция произвела в его доме обыск, в результате чего погибло много рукописей.
В. Стратико был зачинателем пролетарской поэзии в албанской литературе. В своих многочисленных статьях он выступал в защиту прав трудящихся. Этой же теме посвящена его небольшая поэма на диалекте калабрийских арберешей «Пролетарий» (год написания неизвестен, опубликована в 1959 г.).
ПРОЛЕТАРИЙ
Перевод М. Курганцева
Плач по случаю смерти того, кто ничего не имел.
Костлявый череп твой обтянут кожей — Лежишь, на человека непохожий, Без дома, без надела, без креста. Ни панихиды по тебе, ни всхлипа. Положен в яму и землей засыпан Ты, труженик. Душа твоя чиста. Ты всех кормил своим трудом и хлебом. Но пение псалмов, и плач под небом Кладбищенским, и колокольный звон — Не для твоих убогих похорон. Ты брошен в яму, словно ком земли. Тебя зарыли, а не погребли. Как ствол большого кряжистого дуба Лежит, поваленный на землю грубо Косым ударом молнии слепой, Разбит, обуглен, оголен, расколот,— Так ты лежишь, и сумрак — над тобой. Перемогая боль, и жар, и голод, В мученьях дни последние влача, Томился ты без крова, без врача. Родился нищим — умираешь голым. Подобно камню сердце богача. Но если б только лошадь заболела У богатея, он бы поскорей Созвал на помощь лучших лекарей И задал им единственное дело: Любимицу немедля исцелить! Ее согреть заботой без предела: Покрыть попоной, сладко накормить, И напоить, и уберечь от боли, Скребком почистить, вычесать, помыть, Не выводить, чтоб отдохнула в холе. И вся болезнь пройдет сама собой, Когда есть врач, забота и опека, Еда, питье и кров над головой. А ты, подобье божие от века, Ты, человек, потомок человека, Ты, самый благородный на земле, Лежишь во прахе, в холоде, во мгле! Ты во сто крат достойней, чем солдат С ружьем, с ножом, с медалью за победу. Бездельники торопятся к ободу, А ты работал, голодая, брат. Ты всем пожертвовал, все претерпел. Ты даже хлеба досыта не ел. Есть у лисы надежная нора, Свое гнездо — у птицы поднебесной. Лишь ты один, безропотный и честный, Не нажил ни лачуги, ни двора. Невзгодами измотан, изможден, О хлебе для себя не беспокоясь, Под градом, ветром, снегом и дождем, Не видя света, не за страх, за совесть Ты поработал. Завершил свой путь. Закопан в землю — можешь отдохнуть. Ты не имел своей одежды даже, Овечьей шкуры жалкого куска. Не для тебя веретено и пряжа, Постукиванье ткацкого станка. Ты нас овец, возделывал сады, Косил траву и собирал оливки. А что взамен? Объедки да опивки, Ломоть лепешки да глоток воды. На виноградниках ты дотемна Трудился, но не пробовал вина. Ты за скотом ходил, его стерег Зимой и летом, не жалея ног, Но так и не разжился, не запасся Своего долей сыра или мяса. Сажал бобы — остался на бобах. Гнул спину в копях на добыче соли, А нажил только вечные мозоли, Кровавым потом навсегда пропах. При четырех наборах каждый раз Ты призывался в рекруты, в солдаты. Мы все перед тобою виноваты: И жизнь и кровь ты отдавал за нас. Могильный холод, тишина и прах. Свободен ты от жизни и от боли. Но и за гробом на твоих руках Не сгладятся кровавые мозоли. Счастливец сытый, щеголь и богач, Себя оберегающий умело, Твоих невзгод, и мук, и неудач Но примет к сердцу. И ему нет дела До голытьбы. Ловкач себялюбивый, Он занят только собственной наживой. Перед тобой захлопывались двери, И отвращение, и недоверье Ты находил у входа в каждый дом, Где господа живут твоим трудом. Не ожидай поддержки, и щедрот, И жалости, не уповай на помощь От тех, кого ты одеваешь, кормишь, От тех, кому ты отдал кровь и пот. Ты украшеньем был земли родной, Родник добра, струившийся потоком. Ты, шелковичный червь, свой белый кокон Ты отдал людям, жертвуя собой. Ты честно послужил отчизне милой И честно умер, позабытый миром. Ты временем безжалостно убит. Старуха-мать пришла. Едва стоит И молча плачет над твоей могилой. Мать! Вытри слезы. Ими все моря Уже полны. Отчаянье, несчастья Не вечны. И скончался не напрасно Твой сын, твоя отрада, кровь твоя. Он человеком был. И силы зла Над ним не властны. Он погиб не зря. Он — солнце, что взойдет в заветный час И щедро землю радостью одарит. Он — молния. Она еще ударит, И сгинет враг, поработивший нас. И человек не будет никогда Душить и грабить человека, брата. Все будут жить свободно и богато — Настанет век совместного труда! НАИМ ФРАШЕРИ
Наим Фрашери (1846–1900). — Родился в семье мелкого бея в деревне Фрашери на юге Албании. Стихи на албанском языке начал слагать в детстве В 1865 году вместе с семьей переехал в Янину, где поступил в греческую гимназию. После религиозно-мистической атмосферы, царившей во Фрашери. Наим окунулся в мир классической и современной науки. В гимназии он начал писать стихи по-персидски, которые опубликовал в 1885 году в Стамбуле в сборнике «Грезы». Вернувшись на родину, поэт участвовал в создании Призренской лиги (1878–1881), национальной албанской организации, возглавившей борьбу против турецкого ига. После поражения лиги и ареста ее руководителя Абдюля Фрашери, старшего брата Наима, последний вынужден был уехать в Стамбул. Всего около пятнадцати лет длился творческий путь поэта (1880–1895 гг.), но значение его для процесса развитии албанской литературы было огромно. Н. Фрашери занимал в Стамбуле должность члена цензурной комиссии при министерстве образования Оттоманской империи. При его содействии было получено разрешение на издание многих албанских книг. Много сил поэт отдавал организации освободительного движения, созданию национальных типографий. Из десяти книг, изданных в 1886 году албанским обществом в Бухаресте, шесть принадлежали его перу. Среди них были поэма «Стада и пашни», принесшая поэту всеобщее признание, и патриотическая поэма на греческом языке — «Истинное желание албанцев». Н. Фрашери принимал участие в создании национальных школ в Албании; ему принадлежат первые албанские азбуки, книги для чтения и учебники. Наиболее зрелый и значительный из всех и о поэтических сборников — «Летние цветы» — вышел в 1890 году. В 1898 году Н. Фрашери издал две свои поэмы: «Историю Скандербега» и «Кербела».
Наим Фрашери был самым значительным албанским поэтом эпохи национального возрождения. Его творчество отличалось реализмом, народностью, национальной самобытностью, гуманизмом.
СЕРДЦЕ
Перевод Э. Александровой
Когда грохочет небосвод И вспышки молний блещут, Когда осенний вихрь ревет, И дождь нещадно хлещет, И мчится, низвергаясь с гор, Взбешенным водопадом, И мир, спокойный до сих пор, Глядит кромешным адом,— Тогда не помышляй найти Знакомых мест приметы Средь все сметающей с пути Кипящей лавы этой. Так сердце вещее певца Вскипает, словно волны, И пламенеет без конца, И мечет стрелы молний; И дни и ночи, изболев, Все сетует и стонет, И, изливая скорбь и гнев, В слезах кровавых тонет. О сердце, захлебнулось ты, Подобно мошке слабой, И тщетно ждешь, что с высоты Проглянет луч хотя бы. …Весна с дождями промелькнет, Для лета путь расчистив, И лето гибель обретет Под грудой желтых листьев; А листья унесет поток Распутицей осенней Туда, где всех начал исток И всех концов сплетенье… О ты, не знающее дна Вместилище вселенной! Приносит все твоя волна, Уносит неизменно. Пока в твой темный океан Не влился я рекою,— Век сердцу изнывать от ран, Век не знавать покоя. ПЕСНЬ СВЕТИЛЬНИКА
Перевод Э. Александровой
Средь вас, о люди, и для вас Во тьме кромешной рдею. Рожден я, чтобы вам светить, Чтоб делать вас мудрее. Сгорю, по каплям изойду, Истаю весь, счастливый, Чтобы себя, друзей, весь мир Полней познать могли вы. Когда ж угасну наконец, Не сокрушайтесь — верьте: Я жизнь с отрадой отдал вам, Я не страшился смерти! Я вездесущ, я воплощен В животворящем свете; Я в вас самих, я вам родной, Роднее всех на свете. Великой доблести пример, Сурового терпенья, К самозабвенью вас зову И к самоотреченью. Придите ж, сядьте вкруг меня, Шутите, пойте, пейте, В душе предела нет любви — Для вас она, — владейте! Для вас, для вас мой каждый вздох, Печаль моя и радость. Отдав вам все, хочу вкусить Великой жертвы сладость. Ведь я люблю людей, люблю Всем сердцем, всею кровью,— Так полюбите и меня Такою же любовью! Любите жизнь, любите труд, Друг друга полюбите! О легкокрылые сердца, На мой огонь летите! Он обжигает плоть, зато Врачует дух недужный. Пред очистительным огнем Откиньте страх ненужный. Да, я ваш самый лучший друг, Я с давних пор вам ведом, Я вашим пращурам светил, И прадедам, и дедам. Подобно им, я испытал Немало превращений: Бывал и глиной, и водой, И стеблями растений; Взметался жертвенным костром, Тлел огоньком болотным. Искрился в чаше круговой И в зелье приворотном. Я отпрыск вечного огня, Родня светил далеких, Властитель облачных высот, Владыка недр глубоких… Сказал бы больше, да боюсь Прослыть за многослова,— И для бумаги ль сотворен Язык огня святого?! СВИРЕЛЬ
Перевод Э. Александровой
Ты слышишь, песня раздалась Свирели одинокой? Вновь повела она рассказ Об участи жестокой: «С тех пор как, дома и друзей Лишась, брожу по свету, Нет у меня счастливых дней, Минуты доброй нету. Лила я слезы, грудь свою Терзала я в печали, И люди, чуя боль мою, Скорбели и рыдали. Потом, страданье затая, Я примирилась с виду,— Делю с веселым радость я, С обиженным — обиду. Но нет забвенья мне ни в чем: В беседе ль, за трудами — Исходит сердце день за днем Незримыми слезами. Взирают люди на меня, Но как заглянешь в душу? Им не понять того огня, Что жжет меня и сушит. Теснясь назойливо вокруг, Помочь они не властны, Не пережив ни этих мук, Ни этой жажды страстной». Все, кто от родины вдали Обречены скитаться, В свирели друга обрели, Навеки с ней роднятся. Напев свирели! Наделен Он прелестью манящей; Ему весь мир внимает, он — Огонь животворящий. Он светом сумрак озарит, Вино играть заставит, Надеждой душу опьянит И лед в сердцах расплавит. Дал звучный голос соловью, Цветку — благоуханье, Смысл вдохновенный — бытию И стройность — мирозданью. Он к небесам свой жар вознес И в бездне опаленной Зажег мильоны ярких звезд — Могучих солнц мильоны. Крупицу этого огня Взял бог — творец природы И, в землю искру зароня, Дал жизнь людскому роду. О пламя чистое, гори, Пылай в душе поэта! Захочешь жизнь мою — бери, Но не оставь без света! * * *«В тебе я целый мир пою…»
Перевод Т. Скориковой
В тебе я целый мир пою И красоту вселенной, Я строки эти отдаю Твоей красе нетленной. В тебе пою я красоту, И песня льется в высоту, Как птица, Лечу в твой царственный чертог, Чтобы в звучанье этих строк Явиться. * * *«Твое дыхание — как легкий взлет ветвей!..»
Перевод Т. Скориковой
Твое дыхание — как легкий взлет ветвей! В листве трепещет персик спелый,— Возьми в ладонь, и кажется, что в ней Забьется сок его литого тела… Так отчего ж негреющий огонь, А не полдневный жар ты в сердце заронила И вместо мака на мою ладонь Морозный лепесток жасмина положила? Сковала сердце зимняя тоска, И, словно подо льдом, безмолвно стынут строки… Но знай: в душе моей весенняя река,— Ждут половодья скрытые потоки! * * *«Пусть я сгорю во тьме свечой…»
Перевод Т. Скориковой
Пусть я сгорю во тьме свечой, Но знала б ты, как я томился, Как с опаленною душой Вдруг улыбаться научился, Как, засветив огонь в ночи, Истаял с пламенем свечи… ФИЛИНН ШИРОКА
Филипп Широка (1859–1935). — Родился в городе Шкодре, окончил городскую итальянскую школу. Принимал активное участие в деятельности Призренской лиги (см. выше). После поражения лиги вынужден был покинуть родину и с тех пор жил в Египте и Ливане; умер в Бейруте. Большинство своих стихотворений написал и опубликовал в период с 1896 по 1903 год под псевдонимом Гег Пострипа. Единственный сборник стихов поэта — «Муза сердца» — вышел в 1933 году в Тиране.
ЗИМА
Перевод Т. Скориковой
Пора зимы все явственней близка: Душа скорбит, и сердце мое точит Природу охватившая тоска, Которая мне горести пророчит. Сгустились над землею облака, Деревья стонут, гром во тьме грохочет, А ветер не оставил ни листка И сердце разорвать на части хочет. Но снег укроет горы и поля, Чтобы опять весеннею порой Проснулась к жизни спящая земля. Лишь мое сердце правды не скрывает: Снег старости ложится сединой, И под лучами солнца он не тает. АНГЛИЯ
ТОМАС ГУД
Томас Гуд (1799–1845). — Родился в семье книготорговца и издателя в Лондоне. Начал писать, когда в английской поэзии ведущими были романтические направления, но, считая, что «полезней подметать сор в настоящем, чем стирать пыль с прошедшего», он сразу обратился к современной тематике. Известность завоевал своими юмористическими и сатирическими стихами. Томас Гуд — один из ведущих поэтов социального протеста 1830–1840-х годов. Его «Песню о рубашке» высоко ценил Ф. Энгельс.
ДЖОН ДЕЙ
(Патетическая баллада)
Перевод Г. Русакова
Краса и гордость кучеров, Джон Дей был грозно-тучен. И ширь его смущала всех, Кто к шири не приучен. Лишь взгромоздится на задки, А лошадей шатает: Легко ли снесть такую честь! Силенок не хватает. Увы! Никто не убежит Всевластья Купидона. И вот коварная стрела Впилась в жилетку Джона. Он полюбил. Она была Служанкой из таверны, Где он, меняя лошадей, Служил ей правдой верной. Прелестниц полон дилижанс, Рядком сидят снаружи. А для него — одна она, Ему никто не нужен. Раз он вошел — она сидит, Пивные кружки сушит. И рухнул Джон, вконец сражен, Пред нею всею тушей. Она в ответ: «Ах, сударь, нет!.. Ваш вид уж больно странен. Такой размах, что просто страх…» Но Джон был страстью ранен. Уж он стонал, уж он стенал, Уж он вздыхал, тоскуя!.. Проходит год, второй идет. Кокетка — ни в какую. Уперлась — хоть ты расшибись! Кричит ему бесстыже: «Катись ты в Ковентри, толстяк!» (Хоть Страуд много ближе.) И он катил под скрип колес, Упорен и беззлобен: Непредсказуем путь любви И трясок от колдобин. Бедняк ослаб и побледнел, Он таял, точно свечка. Ему хотя бы нежный взгляд, Единое словечко! «О Мэри, глянь: я сух и тощ, Вконец от страсти сгину. И не женат, а потерял Почти что половину». Но нет, не трогают мольбы Ни глаз ее, ни слуха. А Джона ветром долу гнет, Крылом сшибает муха. Он даже больше не тощал, Усохнув до предела. И понял Джон, что он смешон, А жить смешным не дело. Опасен водный рацион, И вы в него не верьте: Бедняга Джон лишь воду пил — И допился до смерти. Приходит Мэри поутру, А к ужасу красотки, Торчат из бочки во дворе Лишь мокрые подметки… Есть слух, что бродит Джонов дух Округой, безутешен. Но кто поверит, чтобы Джон Бродил по свету пешим? ПЕСНЯ О РУБАШКЕ[10]
Перевод Э. Багрицкого
От песен, от скользкого пота — В глазах растекается мгла. Работай, работай, работай Пчелой, заполняющей соты, Покуда из пальцев с налета Не выпрыгнет рыбкой игла!.. Швея! Этой ниткой суровой Прошито твое бытие… У лампы твоей бестолковой Поет вдохновенье твое, И в щели проклятого крова Невидимый месяц течет. Швея! Отвечай мне, что может Сравниться с дорогой твоей?.. И хлеб ежедневно дороже, И голод постылый тревожит, Гниет одинокое ложе Под стужей осенних дождей. Над белой рубашкой склоняясь, Ты легкою водишь иглой,— Стежков разлетается стая Под бледной, как месяц, рукой, Меж тем как, стекло потрясая, Норд-ост заливается злой. Опять воротник и манжеты, Манжеты и вновь воротник… От капли чадящего света Глаза твои влагой одеты… Опять воротник и манжеты, Манжеты и вновь воротник… О вы, не узнавшие страха Бездомных осенних ночей! На ваших плечах — не рубаха, А голод и пение швей, Дни, полные ветра и праха, Да темень осенних дождей! Швея! Ты не помнишь свободы, Склонясь над убогим столом, Не помнишь, как громкие воды За солнцем идут напролом, Как в пламени ясной погоды Касатка играет крылом. Стежки за стежками, без счета, Где нитка тропой залегла; «Работай, работай, работай,— Поет, пролетая, игла,— Чтоб капля последнего пота На бледные щеки легла!..» Швея! Ты не знаешь дороги, Не знаешь любви наяву, Как топчут веселые ноги Весеннюю эту траву… …Над кровлею месяц убогий, За ставнями ветры ревут… Швея! За твоею спиною Лишь сумрак шумит дождевой, Ты медленно бледной рукою Сшиваешь себе для покоя Холстину, что сложена вдвое, Рубашку для тьмы гробовой… Работай, работай, работай, Покуда погода светла, Покуда стежками без счета Играет, летая, игла. Работай, работай, работай, Покуда не умерла!.. АЛЬФРЕД ТЕННИСОН
Альфред Теннисон (1809–1892). — Родился в семье священника. Закончил Кембриджский университет. Первые свои поэмы написал еще в годы учения. Первая книга, «Стихи», была издана в 1830 году. Этот сборник подвергся тщательной авторской переработке и был переиздан в 1842 году. В 1850 году А. Теннисон опубликовал книгу элегий «В память А. Г.», которые считаются лучшими его творениями, и получил звание Поэта-лауреата. Книга «Королевские идиллии» (1858) — стилизация средневековых легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола; живя в полном согласии со своим временем, Теннисон написал сентиментальные идиллии, которым идеализация средневековья придает оттенок авторской неудовлетворенности настоящим.
В истории поэзии Теннисон остался как лирический поэт, автор пейзажной лирики, искренней и эмоциональной, и как мастер лирической миниатюры, которую отличает продуманная элегантность и звуковая гармония.
ЛОТОФАГИ[11]
Перевод Г. Кружкова
«Смелей! — он крикнул, указав туда, Откуда шум прибоя доносился.— Нас вынесет приливная вода!» Так экипаж спасенный очутился На берегу, где вечный вечер длился И полный месяц в вышине сиял; Ласкаясь томно, ветерок струился; А водопад дымился и сверкал — И аркой хрусталя над морем застывал. Страна ручьев! Одни сочились вниз Каскадом капель, кружевным узором; Другие через каменный карниз Переливались шумно и с напором; Широкая река предстала взорам; А часть небес была заслонена Высоким снежным пиком, за которым Горел закат; и на скале сосна Росой летучих брызг была окроплена. Чарующий закат не остывал На алом западе; между горами Просвет открыто видеть позволял За долом дол, как в светлой панораме, И пальмы, и низины с камышами,— Казалось, все застыло в той стране! И бледны, с отрешенными очами, Явились Лотофаги в тишине, Задумчиво-грустны, как тени в смутном сне. В руках они несли пучки цветов, Плоды и стебли — той волшебной силы, Что если кто их брал из моряков И ел, — то делались ему постылы И корабли, и моря шум унылый; И если спрашивал о чем-то друг, То голос глухо шел, как из могилы; И сквозь дремоту он глядел вокруг; И музыкой в ушах ему был сердца стук. Садился он у моря, на песке, Меж солнцем и луной посередине, И родину воображал в тоске, Своих детей, жену; но уж отныне Страшился плыть по водяной пустыне, Бороться с бурей, налегать веслом; И что-то говорил еще о сыне… Но эхо вторило ему: «Твой дом За волнами далек; что вспоминать о нем!» * * *«Когда луна на полог мне…»
Перевод М. Соковнина
Когда луна на полог мне Прольет свой луч, я знаю: он У моря, там, где тих твой сон, Сияньем вспыхнул на стене. Твой мрамор выступил на свет, Серебряный пожар луны Крадется тихо вдоль стены, Вдоль имени и чисел лет. Но вот — он уплывает прочь, Как луч на пологе моем. Усталый, я забудусь сном, Пока рассвет не сменит ночь. Тогда, я знаю: развита Над морем искристая шаль, А в церкви, там, где спит печаль, Как призрак, светится плита. ГОДИВА[12]
Перевод И. Бунина
Я в Ковентри ждал поезда, толкаясь В толпе народа по мосту, смотрел На три высоких башни — и в поэму Облек одну из древних местных былей. Не мы одни — плод новых дней, последний Посев Времен, в своем нетерпеливом Стремленье вдаль злословящий Былое,— Не мы одни, с чьих праздных уст не сходят Добро и Зло, сказать имеем право, Что мы народу преданны: Годива, Супруга графа Ковентри, что правил Назад тому почти тысячелетье, Любила свой народ и претерпела Не меньше нас. Когда налогом тяжким Граф обложил свой город, и пред замком С детьми столпились матери, и громко Звучали вопли: «Подать нам грозит Голодной смертью!» — в графские покои, Где граф, с своей аршинной бородой И полсаженной гривою, по залу Шагал среди собак, вошла Годива И, рассказав о воплях, повторила Мольбу народа: «Подати грозят Голодной смертью!» Граф от изумленья Раскрыл глаза. «Но вы за эту сволочь Мизинца не уколете!» — сказал он. «Я умереть согласна!» — возразила Ему Годива. Граф захохотал, Петром и Павлом громко побожился, Потом по бриллиантовой сережке Годиве щелкнул: «Россказни!» — «Но чем же Мне доказать?» — ответила Годива. И жесткое, как длань Исава, сердце Не дрогнуло. «Ступайте, — молвил граф,— По городу нагая — и налоги Я отменю», — насмешливо кивнул ей И зашагал среди собак из зала. Такой ответ сразил Годиву. Мысли, Как вихри, закружились в ней и долго Вели борьбу, пока не победило Их Состраданье. В Ковентри герольда Тогда она отправила, чтоб город Узнал при трубных звуках о позоре, Назначенном Годиве: только этой Ценою облегчить могла Годива Его удел. Годиву любят, — пусть же До полдня ни единая нога Не ступит за порог и ни единый Не взглянет глаз на улицу: пусть все Затворят двери, спустят в окнах ставни И в час ее проезда будут дома. Потом она поспешно поднялась Наверх, в свои покои, расстегнула Орлов на пряжке пояса — подарок Сурового супруга — и на миг Замедлилась, бледна, как летний месяц, Полузакрытый облачком… Но тотчас Тряхнула головой и, уронивши Почти до пят волну волос тяжелых, Одежду быстро сбросила, прокралась Вниз по дубовым лестницам — и вышла, Скользя, как луч, среди колонн, к воротам, Где уж стоял ее любимый копь, Весь в пурпуре, с червонными гербами. На нем она пустилась в путь — как Ева, Как гений целомудрия. И замер, Едва дыша от страха, даже воздух В тех улицах, где ехала она. Разинув пасть, лукаво вслед за нею Косился желоб. Тявканье дворняжки Ее кидало в краску. Звук подков Пугал, как грохот грома. Каждый ставень Был полон дыр. Причудливой толпою Шпили домов глазели. Но Годива, Крепясь, все дальше ехала, пока В готические арки укреплений Не засияли цветом белоснежным Кусты густой цветущей бузины. Тогда назад поехала Годива — Как гений целомудрия. Был некто, Чья низость в этот день дала начало Пословице: он сделал в ставне щелку И уж хотел, весь трепеща, прильнуть к ней, Как у него глаза оделись мраком И вытекли, — да торжествует вечно Добро над злом. Годива же достигла В неведении замка — и лишь только Вошла в свои покои, как ударил И загудел со всех несметных башен Стозвучный полдень. В мантии, в короне Она супруга встретила, сняла С народа тяжесть податей — и стала С тех пор бессмертной в памяти народа. К ***, ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ «ЖИЗНИ И ПИСЕМ»[13]
Перевод Г. Кружкова
Проклятие тому, кто потревожит мои кости.
Эпитафия Шекспира И ты бы мог поэтом слыть (Какой бы ни был в этом прок), И гордо лавровый венок На лбу прославленном носить. Но ты избрал другой удел: Спокойно плыть в потоке дней Сквозь тьмы забывчивых друзей, Негромких слов, разумных дел. Ты избежишь в конце концов Позора тех, кто знаменит: Твой мирный гроб не оскорбит Орда шутов и подлецов. Ведь ныне, коль умрет поэт,— Остыть бедняге не дадут,— А уж вокруг и спор и суд, Скандал и крик на целый свет: «Ломай замок! Врывайся в дверь! Священного нет ничего! Подай нам слабости его!» — Рычит многоголовый зверь. Бесстыжие! Он только пел; Он жил совсем не напоказ, И ни для чьих досужих глаз Героем быть он не хотел. Он в песни лучшее вложил, А худшее с собой унес. Будь проклят тот глумливый пес, Кто в почве роется могил! Завидней век свой просвистеть Пичугой скромной в лозняке, И доверяться лишь реке, И в гуще листьев умереть, Чем звучной песней славу звать И гордым жить среди невзгод,— Когда стервятник часа ждет Тебя, как падаль, растерзать! У МОРЯ[14]
Перевод С. Маршака
Бей, бей, бей В берега, многошумный прибой! Я хочу говорить о печали своей, Непокойное море, с тобой. Счастлив мальчик, который бежит по песку К этим скалам, навстречу волне. Хорошо и тому рыбаку, Что поет свою песню в челне. Возвращаются в гавань опять Корабли, обошедшие свет. Но как тяжко о мертвой руке тосковать, Слышать голос, которого нет. Бей, бей, бей В неподвижные камни, вода! Благодатная радость потерянных дней Не вернется ко мне никогда. * * *«В чем, в чем причина этих странных слез?..»[15]
Перевод В. Рогова
В чем, в чем причина этих странных слез? Они, высокой скорбью рождены, Идут из сердца, застилают взор, Когда смотрю на ширь осенних нив И думаю про канувшие дни. Свежее первого луча, что пал На парус, приносящий к нам друзей, Грустней луча, который обагрил Все милое, идущее ко дну, Грустны и свежи канувшие дни. Грустны и странны, как в предсмертный час Хор полусонных птиц перед зарей, Когда глазам тускнеющим окно Квадратом, все светая, предстает, Грустны и странны канувшие дни. Вы дороги, как память милых уст Усопшему, лобзаний слаще вы Придуманных, бездонны, как любовь, Как первая любовь, как совесть, злы, О Смерть средь Жизни, канувшие дни. ТИФОН[16]
Перевод А. Сергеева
Истлеет лес, истлеет лес и ляжет, Туман придет и выплачется в почву; Придет, уйдет под землю земледелец, И лебедь, житель долгих лет, умрет. Лишь я жестокого бессмертья пленник; Я чахну медленно в твоих пределах, Седою тенью, как во сне, скитаюсь По вечно молчаливому Востоку, Блуждаю лабиринтами тумана, Вхожу в чертог сияющей зари… Увы! Я был когда-то человеком И юношеской так блистал красою, Что ты на мне остановила выбор; И я, счастливый сердцем, возгордился И возомнил, что я такой же бог. Я попросил тебя: — Дай мне бессмертье! — И ты его дала мне с небреженьем, С каким монетку подает богач. Но бдительные Оры[17], негодуя, Меня согнули и опустошили И, так как мне не может быть кончины, Оставили меня калекой, прахом, Бессмертным ветхим стариком, соседом Бессмертной юности. Твоя любовь И красота не облегчили горя, Хотя поныне от моих стенаний В очах твоих, наполненных слезами, Подрагивает кормчая звезда. Пусти меня, возьми свой дар обратно! Зачем я отделился от людей, Зачем презрел исконный распорядок, По коему в конце всего — покой? Сквозь тающие тучки на мгновенье Проглянул темный мир, где я родился; Но вновь крадется тайное сиянье От чистого чела и чистых плеч, И сердце просыпается в груди. Во мгле твои ланиты заалели, Но очи милые, с моими рядом, Еще не ослепили звезд, и кони Твоей упряжки дикой не проснулись, И не стряхнули с грив остатков мрака, И первых искр не высекли из мглы. Да, в утреннем молчанье ты прекрасна, Но, как всегда, ни слова не ответишь — Слезинку лишь оставишь на щеке. Зачем слезами ты меня пугаешь? Ужели верно старое реченье Из мира темного, что сами боги Своих даров назад не в силах взять? О, горе! Ведь когда-то с легким сердцем Счастливыми глазами наблюдал я,— Не верится, что то был тоже я,— Как свет тебя очерчивал во мраке, Как локоны от солнца пламенели; Вслед за тобой и я преображался, И кровь во мне пылала тем пыланьем, Каким багришься ты и твой чертог; Губами, лбом, закрытыми глазами Я чувствовал: роса на мне теплеет От поцелуев, нежных, как бутоны Полураскрывшейся весны; и слышал Из уст твоих безумный сладкий лепет, Сравнимый разве с пеньем Аполлона При возведенье илионских стен[18]. И все ж, позволь мне твой Восток покинуть; Мне по природе можно ль быть с тобой? Твои прохладны розовые тени И свет прохладен, — как прохладны ноги Мои на золотых твоих ступенях, Когда пары неясного рассвета Возносятся над темными домами Счастливых, наделенных даром смерти, И над гробами более счастливых. Освободи меня, верни земле! Богиня, обновляй от утра к утру Свою красу — ты можешь все; а мне — Дай мне могилу, чтобы, прах во прахе, Забыл я, как в серебряной упряжке Ты возвращаешься в родной чертог. ВИЛЬЯМ МЕЙКПИС ТЕККЕРЕЙ
Вильям Мейкпис Теккерей (1811–1863). — Один из создателей английского реалистического социального романа. Родился в Калькутте в семье чиновника Ост-Индской компании. В университетские годы испытал огромное влияние творчества П.-Б. Шелли.
Большинство стихов В.-М. Теккерея, которые он в основном печатал в журнале «Панч», носят откровенно бурлескный характер; как правило, они являются иллюстрациями к его прозаическим произведениям. (Подробнее о Теккерее см. в томе БВЛ: В. Теккерей. Ярмарка Тщеславия).
БАЛЛАДА О БУЙАБЕСЕ
Перевод В. Рогова
На улице, в Париже славной, Стоит известный ресторан; Зовется улица издавна Поднесь Bue Neuve des Petits Champs[19]. Хоть заведенье небогато, Готовят в нем деликатес — Там часто я бывал когда-то И ел отменный буйабес. Прекраснейшее это блюдо, Я в том присягу дать готов: В одной кастрюле — ну и чудо! — Найдете рыбу всех сортов, Обилье перца, лука, мидий,— Тут Гринич сам теряет вес! — Все это в самом лучшем виде И составляет буйабес. Да, в нем венец чревоугодий! Пора философам давно, Любя прекрасное в природе, Ценить и яства и вино. Какой монах найдет несносным Меню предписанных трапез, Когда по дням исконно постным Вкушать бы мог он буйабес? Не изменилась обстановка: Все та же вывеска, фонарь, И улыбается торговка, Вскрывая устрицы, как встарь. А что Терре? Он ухмылялся, Гримасничал, как юркий бес, И, подлетев к столу, справлялся, Гостям по вкусу ль буйабес. Мы входим. Тот же зал пред нами. «А как мосье Терре, гарсон?» Он говорит, пожав плечами: «Давным-давно скончался он». «Так кончились его печали — Да внидет в царствие небес…» «А что б вы кушать пожелали?» «А все ли варят буйабес?» «Mais oui, monsieur! — Он скор с ответом.— Voulez-vous boire, monsieur? Quel vin?»[20] «Что лучше?» — «Помогу советом: С печатью желтой шамбертен». …Да, жаль Терре! Он распростился С отрадой вскормленных телес, Когда навеки вас лишился, Бургундское да буйабес. В углу стоит мой стол любимый, Не занят, будто на заказ; Года прошли невозвратимо, И снова я за ним сейчас: Под этой крышей, cari luoghi[21], Я был повеса из повес,— Теперь, ворчун, седой и строгий, Сижу и жду я буйабес. Где сотрапезники, что были Всех ближе в пору дней былых? Гарсон! Налейте из бутыли — До дна хочу я пить за них! Со мной их голоса и лица, И мир исчезнувший воскрес — Вся банда вкруг стола толпится, Спеша отведать буйабес. Удачно очень Джек женился, Смеется, как и прежде, Том, Огастес-хват остепенился, А Джеймс во мраке гробовом… Немало пронеслось над светом Событий, бедствий и чудес, С тех пор как здесь, друзья, кларетом Мы запивали буйабес. Как не поддаться мне кручине, Припомнив ход былых годин, Когда я сиживал, как ныне, Вот здесь, в углу, — но не один? Передо мною облик милый: Улыбкой, речью в дни забот Не раз она меня бодрила… Теперь никто со мной не пьет. Я пью один, веленьем рока… Стихов довольно! Пью до дна За вас, ушедшие далеко Пленительные времена! Так, не печалясь и на тризне, За все, в чем видел интерес, Останусь благодарен жизни… Несут кипящий буйабес! РОБЕРТ БРАУНИНГ
Роберт Браунинг (1812–1889). — Родился в семье банковского служащего в Лондоне. Первая поэма, созданная Р. Браунингом, — «Полина» (1833). Им были написаны несколько пьес, в которых как раз отсутствует то напряженное движение, которое стало основой драматического монолога, излюбленной поэтической формы Р. Браунинга. Высшего мастерства в разработке этой формы поэт добился в циклах «Мужчины и женщины» (1855) и «Dramatis Personae» (1864). В первую очередь это нравственно-философская поэзия. Браунинг часто пишет об исторических личностях. Его монологам свойственна детальная психологическая мотивировка, стремление передать сложность внутреннего мира человека.
БЛАГОПРИСТОЙНОСТЬ
Перевод В. Рогова
Нет, милый, свет не скажет нам: «Как ваш союз понятен мне! Ему сочувствуя вполне, Я вам благословенье дам!» Как много месяцев и лет Умчалось быстрой чередой — И все ж мы поняли с тобой, Чего боится свет! Нам лет потраченных не счесть Меж тех, кто обществу оплот,— Предобродетельных господ И дам, что соблюдают честь,— Но мы гуляем, им назло, Вдоль Сены, в ливень, в поздний час, И на Бульварах манят нас Блаженство, свет, тепло! Любовь попробуй запрети! Нет, рада я своей судьбе! Позволь мне по губам тебе Рукой в перчатке провести… А вот в сиянье фонарей Встал Институт; другим в пример, К Гизо спешит Монталамбер… А ну-ка, веселей! АНДРЕА ДЕЛЬ САРТО[22] ПО ПРОЗВИЩУ «БЕЗУПРЕЧНЫЙ ЖИВОПИСЕЦ»
(Фрагменты)
Перевод В. Рогова
Ну, полно, больше ссориться не надо, Лукреция моя; стерпи хоть раз. Присядь, и все, как пожелаешь, будет. Лицо ко мне повернуто, а сердце? Я выполню заказ, который даст Друг друга твоего, не беспокойся — То, что захочет он и как захочет, В срок установленный и не торгуясь, А деньги в эту маленькую ручку Вложу, когда она моей коснется,— Да? Нежно? Все исполню, дорогая, Но завтра! Я сильнее устаю, Чем ты подумать можешь, а сегодня Сильней обычного, и мне сдается,— Прости меня, — что если посидеть нам Здесь, у окна, рука в руке, смотря На Фьезоле так с полчаса, и думать, Как любящим супругам, об одном, И тихо-тихо вечер скоротать, То завтра я за труд могу приняться, И свеж и весел. Сделаем попытку. А завтра будешь рада ты сама! Твоя рука — что женщина, моя же — Мужское сердце, что ее вместило. Не зря ты время тратишь: посиди Для всех пяти заказанных картин — И сэкономим на модели… Так! Так выгляди — прекрасная змея, Что, за кольцом кольцо, склубилась плавно! Зачем безукоризненные уши Ты проколола даже для серег? Как хороша луна! И мне и всем Она принадлежит — любой считает Ее своей, и все ж ничья она, Хотя мила… Ага, ты улыбнулась? Ну, вот, моя картина и готова, Вот что гармонией зовет наш цех! Все тонет в серебристо-серой дымке, Все в сумерках — и мы с тобою тоже. Точь-в-точь такая ты, как в дни, когда Гордилась мною (что давно прошло), А я совсем, как сумерки, поблек. Все тускло: молодость, мечты, искусство — Как очертанья Фьезоле[23] вдали. ……………………. Когда б ты каждый день со мной сидела, Я лучше бы писал, ты понимаешь? Ну, то есть больше получал бы денег И больше бы дарил тебе. Темнеет, Вон первая звезда. Морелло[24] скрылся. При фонарях дозора видно стену, И вдалеке заухали сычи. Ну, милая, вернемся от окна В наш грустный дом, что для веселья сложен. Бог справедлив. Простит Франциск[25], быть может: Я ночью от мольберта отведу Усталый взгляд, и кажется, что стены Светиться начинают, кирпичи Как будто гневным золотом сверкают — Тем золотом, что их скрепило здесь! Давай любить друг друга. Ты уходишь? Опять пришел кузен? И ждет снаружи? Тебя он хочет видеть — без меня? Он снова проигрался? Денег надо? Поэтому ты улыбалась? Что ж, Купи меня улыбками! Еще Найдется у тебя? Рука, и глаз, И сердца часть еще при мне остались, Трудом живу я, — сколько стоит он? Я заплачу за прихоть. Но позволь Побыть с тобою вместе дотемна — В безделье, как считаешь ты, — мечтая, Как написал бы, возвратясь в Париж, Еще одну картину, лик мадонны — Не твой на этот раз! А ты могла бы Услышать их, — ну, Аньоло[26], конечно,— Как он судил мой труд, чего он стоит. Согласна? Верь, твой друг доволен будет: Готов я выполнить его заказы, Портрет шутя доделаю, — да, да, А заворчит он — что-нибудь еще Ему подкину, и довольно будет, Чтоб выручить кузена. А вдобавок, Что лучше и что мне важней всего, Тебе на брыжи дам тринадцать скуди[27]! Ты рада, милая? Но он-то, он, Кузен! И чем тебе он полюбился? Я нынче безмятежен, как старик. Жалею о немногом, перемен Совсем не жажду. Прошлое прошло, Так для чего еще менять что-либо? Проступок мой перед Франциском? Правда, Его я деньги взял, в соблазн я впал, Дом этот выстроил, грешил — и все тут. Родители мои в нужде скончались — А сам-то был богат я? Ты же видишь, Как богатеют! Каждому свое. Они ведь нищими и родились, И жили, и скончались. Я трудился За плату жалкую. Пусть сын хороший Попробует, как я, картин две сотни Создать! Есть, право, в чем-то равновесье, Ведь я сегодня был тобой любим. С меня достаточно. Чего ж еще? Одну возможность — в царствии небесном, Быть может, ангел выделит четыре Стены: для Леонардо[28], Рафаэля[29], И Микель Аньоло, и для меня,— Они все холосты и побеждают,— Но у меня Лукреция! Я выбрал. Кузен свистит! Ступай, любовь моя. РАЗВИТИЕ[30]
Перевод А. Сергеева
Отец мой был филолог-эллинист. Я, пятилетний, раз его спросил: «Ты что читаешь?» — «Про Осаду Трои». «Осаду… Трои… Что это такое?» Он стулья и столы составил в город И, посадив меня наверх Приамом, Поведал, что Елену — нашу кошку — От прежнего хозяина сманил Злодей Парис, и вот она, трусиха, Забилась под скамеечку для ног; Собаки наши, Таузер и Трей,— Атриды — из-за драгоценной киски Воюют с Троей; а когда Ахилл — Мой пони — перестанет обижаться И выскочит из стойла, Гектор дрогнет И побежит (рассыльный наш мальчишка). Так я узнал, кто — кто и что к чему. В пять лет я понял все, что мог понять, Какой же это был восторг! Должно быть, Такой же, как сейчас. Наставник мудрый Не ослепил невыносимым светом Всезнанья слабые глаза невежды, Но и не дал им впредь подслеповато Довольствоваться тьмой и пустотой. Когда двумя-тремя годами позже С друзьями я играл в Осаду Трои, Отец мой увидал и не одобрил: «Тебе пора бы самому прочесть В подробностях о том, о чем когда-то Я дал тебе начальное понятье. Вот Поп[31] — он досконально изложил То, что в один прекрасный день, быть может, Услышишь ты от самого Гомера. Штудируй греческий, — по крайней мере, Старайся, — может быть, к тебе придет Слепой Старик, Сладчайший из Певцов,— „Туфлос“ — слепой, „гедистос“ — самый сладкий. Пока же будь доволен переводом — Читай!» Я прочитал запоем Попа: Что может быть прекрасней и правдивей? Потом я с чувством взялся за учебник, Ступенька за ступенькой подбираясь К оригиналу, к подлинному слову, Когда мне будет нужен, скажем, Буттман[32]. Шло время; я готовился — и вдруг: «Ты, говоришь, созрел для „Илиады“? Вон Хайне[33] — красный том на третьей полке; Да не забудь заглядывать в словарь!» Не упустив ни слова, я узнал, Кто — кто и что к чему, из уст Гомера; Ученье кончилось. Теперь спросите Ученого двенадцати годов: «Кто автор „Илиады“?» — детский смех! Конечно же, Гомер! Давно известно, Что он был нищий и слепой; поныне Не установлено, где он родился,— Семь городов вели об этом споры; Как полагает Байрон, прав Хиос. Что написал еще он? «Одиссею», «Войну мышей с лягушками» и «Гимны», И это все, за вычетом «Маргита»: «Маргит» до нас (эх, жалко!) не дошел. Так отрочество тешилось, пока: «А что по поводу открытий Вольфа Сегодня пишут немцы? Неуютно Менять воззренья и лишаться веры, Но взялся за ученье, так учись!» Ну что ж, я «Пролегомены» осилил. Сам Вольф[34] и дюжина ему подобных Мне доказали: не было ни Трои, Ни осаждающих, ни осажденных, Ни автора, ни подлинного текста, Ни повода в истории для сказки — А я ее ценил душой и сердцем И, несмотря на новые познанья, Ценю досель и в глубине души Считаю полной истиной, свободной От прихоти заботливых идей. С тех пор (хвала моим счастливым звездам!) Пусть кто в святилище моем посмеет Встревожить обитателей любезных — Елену, Гектора с женой, Улисса, Ахилла и Патрокла… Впрочем, Вольф — Зачем сомненьем он разрушил сон? Но «Пробужденье драгоценней сна», Как пишет Роберт Браунинг, — затем-то Я, старый человек, вам объясняю, Что мог бы ныне упрекнуть отца — Зачем он так мучительски, так долго Не позволял ребенку — мне — проснуться, Чтоб отделить зерно от шелухи И поименно знать, где ложь, где правда. Зачем он вообще навеял сон И сразу не открыл мне трезвой яви? Допустим, детство — неуместный возраст Для верного истолкованья мифов; По крайности, он мог бы промолчать! Я сам сумел бы — так или иначе — Каким-то образом пробиться к знанью Прямой дорогой, без обиняков; И должен был бы, как Пелеев сын[35], Коварство клясть у адских врат; как Гектор, Любить свою законную жену,— Что, я не мог бы подражать героям, Прекрасно зная, что они — мечта? Не лучше ль было бы отцу тогда Мне выдать «Этику»[36],— пусть в переводе, Но верном, без обмана и жеманных Прикрас в угоду современным вкусам,— Да, «Этику»! Теперь-то я считаю Трактат об этике нелегким чтеньем, Хотя подвластен мне оригинал. А в детстве — что терпела книга детства! И я, старик, склонясь над Стагиритом[37], Страниц, по крайней мере, не мусолю, Углов не загибаю, молоком Не заливаю и не сыплю крошек… ЭМИЛИ ДЖЕЙН БРОНТЕ
Эмили Джейн Бронте (1818–1848). — Сестра романисток Шарлотты и Анны Бронте. Родилась в семье священника. Всемирную известность принес ей роман «Грозовой перевал» (1847). Первая книга ее стихов вышла в свет в 1850 году — «Избранные стихи Эллис Белл». Основной мотив лирики Бронте — поэтессы романтической традиции — жажда освобождения от рутинной жизни. На ее творчество большое влияние оказал П.-Б. Шелли.
О, БОГ ВИДЕНИЙ…
Перевод Э. Ананиашвили
Пускай порывы прошлых лет Рассудок высмеет, как бред,— Твой взор горящий даст ответ, Расскажет голос неземной: Зачем, зачем ты избран мной. Суровый Разум правит суд В одеждах темных, строг и крут. Защитник мой, смолчишь ли тут? Пусть речь поведает твоя О том, что свет отвергла я, Что отказалась я идти, Как все, по торному пути, Чтоб дикою тропой брести, Презрев соблазн богатства, власти, Гордыню славы, сладость счастья. Когда-то я их приняла За божества — я им дала Обет и жертву принесла… Но дар неискренний немил Богам — и он отвергнут был. О, я их не могла любить, И я их поклялась забыть, И одному тебе служить, Фантом, меня пленивший встарь, Мой раб, товарищ мой и царь. Ты раб мой, мне подчинено Твое влиянье — мной оно К добру, не к злу обращено! Товарищ одиноких дней, Ты — ключ от радости моей, Ты — боль, что ранит и грызет, И благость слез, и духа взлет К вершинам от мирских забот. Ты — царь, хоть трезвый разум мой Велит мне восставать норой. И как же не молиться там, Где веры столп, надежды храм, Душе, приверженной к мечтам? Будь мне заступник, светлый Гений, Избранник мой, о Бог видений! * * *«Передо мною тьма ночная…»
Перевод Л. Володарской
Передо мною тьма ночная, Здесь диких бурь сошлись пути. Но злым недугом пленена я — И у меня нет сил уйти. Деревья гнутся. Тяжесть снега Ветвям замерзшим не снести. Мне вьюги страшен час набега — И все же нет, нет сил уйти. Сквозь тучи черные дорогу К земле уж солнцу не найти. Мне не унять в душе тревогу — И не уйти. нет сил уйти. ЭРНЕСТ ЧАРЛЬЗ ДЖОНС
Эрнест Чарльз Джонс (1819–1869). — Видный политический деятель рабочего движения, «знаменитый хартистский агитатор» (Н. Г. Чернышевский), поэт, литературный критик, романист, Э.-Ч. Джонс принадлежит к младшему поколению чартистов, которое начало играть роль после 1842 года, когда чартизм приобрел характер действительно массового пролетарско-революционного движения.
Родился в Берлине, в аристократической английской семье. Образование получил в Германии; отказавшись от карьеры юриста, стал одним из лидеров чартистского движения.
Поэзия Э.-Ч. Джонса была оружием чартизма. Поэт писал для рабочих и стремился воплотить актуальное политическое содержание в простую поэтическую форму — создавать стихи в «народном ключе». Впервые в английской поэзии борющиеся народные массы заняли в ней центральное место.
НАШ КЛИЧ
Перевод Г. Симановича
Народ мой! Что с тобою? Где слава прежних лет? Страданьем, как травою, К ней зарастает след. Ты родился свободным, Но, услыхав призыв, Твои герои пали, А ты — в позоре — жив. В цепях, в железной хватке Тебе не продохнуть! Вперед же без оглядки, Ищи к свободе путь! Людских сердец разливы Не усмирить вовек: Свобода, справедливость — Вот русла этих рек. О, не пугайтесь смерти! Ведь умереть в борьбе Достойнее, поверьте, Чем изменить себе. Ты вовсе не британец, Коль быть рабом посмел. Ты жалкий чужестранец Для всех, кто горд и смел. Прочь! Не касайся чаши Волшебного вина! В ней вольнолюбье наше, Не для тебя она. Ты раб! Твоя невеста, Стройна и молода, Пылает не румянцем, А краскою стыда. Ты взором раболепным Тревожишь мертвецов — Венцом великолепным Увенчанных бойцов. Кто испытает счастье Добра и красоты? Кто дружбой насладится? Не ты! Не ты! Не ты! ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ПОЭТА
Перевод Г. Симановича
Кому дано соединять Сердца, скорбящие в разлуке, И чьи дряхлеющие руки Способны вечное создать? Пред кем тюрьма и западня Лишь дымка легкая — не боле? Кто душу солнечного дня Спасает от ночной неволи? Кто возрождает из могил Дыханье доблести и мести? И с кем герой заговорил О прежних днях, о прежней чести? Чья поступь тихая слышна На вечных тропах мирозданья И почему гневит она Тиранов, сеющих страданья? Чей клич способен поднимать На революцию народы? Кто может словом проникать Сквозь времена, эпохи, годы? И кто своею добротой Врачует мир от зла, уродства, Кто в этой жизни непростой Слуга любви и благородства? Поэт! Он сделал все, что мог: Сердца людей сильнее стали! И он уходит. Путь далек: Назад, в заоблачные дали. МЭТЬЮ АРНОЛЬД
Мэтью Арнольд (1822–1888). — Родился в семье университетского профессора. Был преподавателем, инспектором школ, профессором Оксфордского университета. Первый сборник стихов М. Арнольда — «Заблудший гуляка и другие стихи» (1849). Но успех пришел к нему с книгой 1853 года — «Стихи». Мэтью Арнольд соединял в себе незаурядный талант поэта и критика, хотя критик часто мешал свободному выражению его поэтического «я». Когда стихи Арнольда не сковывала холодная рассудочность, в них появлялась естественная грация, они поражали совершенной чистотой языка. Древняя Греция и античная культура были идеалом для Арнольда. В своих стихах, которые должны были быть, как считал Арнольд, «критикой жизни», он писал правду о викторианской Англии.
ДУВРСКИЙ БЕРЕГ
Перевод М. Донского
Взгляд оторвать от моря не могу. Тишь. Смотрится луна В пролив. Там, на французском берегу, Погас последний блик. Крут и высок, Английский берег над водой навис. О, подойди к окну! Как ночь нежна. Лишь там, где бухту ограждает мыс, Где отделен серебряный песок От черной бездны пенною каймой, Вздыхает море, галькою шурша: То отступает, то опять — бросок, Льнет к берегу и снова рвется вдаль, И в мерном плеске чувствует душа Безмерную печаль. Софокл[38] в былые дни Так вслушивался в гул эгейских волн,— Его воображению они О горестях людских вели рассказ. Гул северного моря, скорби полн, Рождает те же помыслы и в нас. Давно ль прилив будил во мне мечты? Его с доверьем я Приветствовал: он сушу обвивал, Как пояс из узорчатой тафты. Увы, теперь вдали Я слышу словно зов небытия, Стеная, шлет прилив за валом вал, Захлестывая петлю вкруг земли. Пребудем же верны, Любимая, — верны любви своей! Ведь мир, что нам казался царством фей, Исполненным прекрасной новизны, Он въявь — угрюм, безрадостен, уныл, В нем ни любви, ни жалости; и мы, Одни, среди надвинувшейся тьмы, Трепещем: рок суровый погрузил Нас в гущу схватки первозданных сил. ШЕКСПИР
Перевод В. Рогова
Все отвечают нам. Свободен ты. Мы ждем и ждем — но ты, с улыбкой, нем И выше знанья. Пик, светилам всем Открытый средь безбрежной высоты, На дне морском найдя упор пяты, Отчизну в Небесах Небес обрел, Подножье лишь отдав на произвол Пытаний земнородной суеты. И ты, кто видел свет, гонящнй мрак, Кто сам себя постиг, почтил, взрастил, Шел по Земле не узнан. Лучше так! Всю боль, что дух бессмертный ощутил, Все немощи, все скорби обняло Победоносное твое чело. ГРЯДУЩЕЕ
Перевод Э. Шустера
Человек — это странник с рожденья. Он родится на судне, Под которым волнуется время; Изумлен, осчастливлен, Раскрывает он солнцу объятья, Озирает он Времени реку. Человек размышлять начинает. Впервые — проснувшись В снежно-белом ущелье, Что под клекот орлиный Расстилает потоку Первозданное ложе; Затем — на равнине, Где лениво река Распрямляет извивы, Приближаясь к всеядному морю. И всегда человеческий разум — Это мир отмелькавших брегов. Что терзаться и грезить о землях, Промчавшихся мимо До того, как поток подхватил И понес человека сквозь Время; Что терзаться о землях за смертью. Только путь быстроходного судна Будет познан; лишь вехи пути Будут в памяти жить человека. Кто сегодня пройдет за пределы, Что поставило вечное Время? Кто сумеет увидеть не пажить, А зеленую землю до плуга? Кто к земле так же близок, как люди, Что когда-то земле подарили, Не скупясь, неуемных детей? Кто та дева, Что мать-землю поймет и постигнет, Как Ревекка однажды У колодца под пальмой постигла? Кто страж Чувств земли, как весна, просветленных, Как весна, незапятнанных, чистых? Есть ли бард, Что умеет помыслить о боге, О душе и о мире Настолько же просто И пронзительно, как Моисей Мыслил ночью, у спящего стада, Под пустынной арабской звездой? Голос Духа Услышит ли он и склонится? Нас теперь полноводное Время Несет по бескрайней равнине. Невозвратен истоков покой. А к реке города подступают, Раздаются стоустые крики; Непонятен их смысл, Непонятны все те измененья, Что мы видим и знаем повсюду. Что сказать? Полноводное Время Потеряло достойное русло; Города не расступятся снова, Не растает их черное стадо; Тем сильней будут гомон и грохот, Чем нахальней вторжение торжищ, Чем ровней будет эта равнина, Чем свирепей нависшее солнце. Никогда никому не увидеть Красоты первозданной потока, Не вкусить даже капли покоя. Но, что было до нас, мы не знаем И не знаем того, что грядет. Может быть, полноводное Время, Растекаясь за грани пространства, Удаляя мерцанье и блики Заодно с городами все дальше, Возвратит если не первозданность Снежно-белых утесов ущелья, То хотя бы бессуетность, гордость. И на глади безбрежной потока, В обезлюдевшем, смолкшем пространстве, Освеженном могучим дыханьем Океана, покой, может быть, В человека вселится; В безмерном растает пустое, Уплывут берега в неоглядность, Выйдут звезды, и ветер прохладный Понесет человеку навстречу Вздох и запах предвечного Моря, ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
Перевод А. Сендыка
Ляг в могилу, не ропщи, Успокойся, замолчи,— Их довольно, и любой Может справиться с тобой. Мне давно уж все равно: Что бело, а что черно… Будет все, как нужно им,— Станешь нем и недвижим. Этой сваре много дней. Были люди и сильней И упорнее, чем ты,— Только всем заткнули рты. Не ропщи, что не жил всласть!.. Форт безумья должен пасть. И падет, а твой резон — Пасть на миг скорей, чем он. ПАЛЛАДИЙ[39]
Перевод А. Сендыка
В горах, где бурный Симоис[40] рожден, Стоял Палладий средь лесов и скал. Герои, защищая Илион, Не видели его, но он стоял, Стоял в сиянье солнца и луны, Дыханием ветров обласкан всласть, Врагов сметая с крепостной стены, Твердыне славной не давая пасть. Душою Трои был священный храм, Сладки там были воздух и вода, Росла трава нетоптаная там… Но как же редко я ходил туда… Поутру битва вспенится опять, Поутру станет Ксанф[41] от крови ал, Аякс[42] и Гектор[43] выйдут умирать, Взойдет Елена[44] на высокий вал. От ржавчины очищусь я в бою, Надеждой и отчаяньем дыша… А то ведь можно жизнь прожить свою, Не ведая понятия «душа». Далёко от мирских сует она, Но от нее зависима судьба. Могучи мы, когда она сильна, Бессильны мы, когда она слаба. ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ
Перевод А. Сендыка
Данте Габриэль Россетти (1828–1882). — Сын итальянского карбонария, бежавшего в Англию после подавления восстания в Неаполе. Родился в Лондоне. Учился в Королевской Академии художеств; первоначально завоевал известность как художник. Россетти был главой «Прерафаэлитского братства», в которое входили К. Россетти, В. Моррис, А.-Ч. Суинберн. Свойственное им стремление развенчать культ торгашества выразилось в идеализации средневековой старины. Россетти много занимался переводом на английский язык поэтов итальянского Возрождения. (чьи стихи он публиковал в журналах; отдельной книгой они увидели свет лишь в 1870 году. Всего Д.-Г. Россетти издал три сборника стихов.
«В густой траве лежишь ты недвижимо…»
