Столько воды кругом - и так близко

Криво усмехаясь, он стоит в проходе, не давая мне пройти, пытаясь поймать мой взгляд. Потом де­лает шаг вперед — одной рукой обнимает меня за та­лию, а другой берет мою левую руку и прижимает ее к ширинке.

— Стюарт, не надо, прошу тебя, — я вырываю руку, он отступает на шаг назад и щелкает пальцами.

— Ну и черт с тобой, — бросает он мне. — Не надо так не надо. Но запомни...

— Ты угрожаешь? — переспрашиваю я, быстро гля­дя ему в глаза. От волнения у меня перехватывает дыхание.

Он пожимает плечами.

— Ладно, успокойся, это я так.

Еще тем вечером случилось вот что: мы сидели, смо­трели телевизор. Стюарт, как всегда, в своем кожаном кресле-качалке, я забралась с ногами на диван — накры­лась пледом, листаю журнал, в доме тихо-тихо, только телевизор работает. И вдруг голос диктора: «Передаем срочное сообщение: установлена личность убитой де­вушки. Подробности в вечерних новостях».

Мы переглянулись. После небольшой заминки Стюарт встал и сказал, что идет на кухню промо­чить горло. Хочу я что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — ответила я.

— Я думал, за компанию, — пояснил он. — Из веж­ливости спросил.

Я вижу, он обижается, и прячу глаза, — мне стыд­но, и в то же время я злюсь.

Он долго копается на кухне, но как только начина­ются новости, он появляется в гостиной с бокалом в руке.

Сначала диктор рассказывает о четырех местных рыбаках, обнаруживших тело. Затем появляется фо­тография выпускницы старшего класса: с экрана смотрит темноволосая, круглолицая девушка, с ямочками на щеках и пухлыми губками. Потом идут кадры, снятые возле морга: вот к зданию направля­ются родители девушки производить опознание. У них обескураженные, печальные лица, они еле-еле, шар­кая, идут по дорожке к крыльцу, где их встречает, предупредительно открыв дверь, молодой человек в темном костюме. И буквально через несколько се­кунд — кажется, только вошли — эти двое выходят из Здания: женщина плачет, вытирая слезы платком, а ее спутник задерживается перед телекамерой, отве­чая на вопрос журналиста: «Да, это она, наша Сьюзан. Извините, я не могу говорить. Надеюсь, они найдут того негодяя, — негодяев, сотворивших это, — чтоб не повадно было. Какие изверги...» — не дого­ворив, он бессильно машет рукой. Потом они садят­ся в старенький автомобиль и вливаются в плотный транспортный поток.

Дальше диктор сообщает, что пропавшая девуш­ка, Сьюзан Миллер, работала кассиршей в кинотеа­тре в Саммите — это городок в ста двадцати милях от нашего. По рассказам очевидцев, несколько дней на­зад эта девушка выскочила из кинотеатра и села в поджидавшую ее зеленую машину новой модели — судя по всему, водитель был ее другом или знако­мым. Полиция хотела бы встретиться с водителем зеленого автомобиля.

Стюарт нервно кашляет, откидывается на спинку кресла и отпивает глоток.

Да, и вот еще что: тем вечером, после новостей, Стюарт сладко потянулся в кресле, выразительно зевнул и посмотрел на меня. Тогда я встала и начала устраивать себе постель на диване.

— Ты чего? — спросил он оторопело.

— Да что-то спать не хочется, — сказала я, отводя взгляд. — Посижу, почитаю, может, засну.

Он молча смотрел, как я стелю простыню, а ког­да я пошла за подушкой, он встал в дверях спальни, загородив проход.

— Я последний раз тебя спрашиваю: какого черта? Что ты изображаешь?

— Просто мне надо побыть одной, — ответила я. — Мне надо подумать.

Он фыркнул:

— А, по-моему, ты делаешь большую глупость. Я бы на твоем месте так не поступал. Слышишь, Клэр?

Я промолчала. А что было говорить? Я отверну­лась и стала молча подтыкать края одеяла. Он посто­ял, посмотрел, потом, когда я выпрямилась, пожал плечами:

— Ну и хрен с тобой. Насрать мне на тебя, — и по­шел. Шел по коридору и чесал затылок.

Сегодня утром прочитала в газете, что завтра, в два часа пополудни в городской церкви в Саммите состо­ится отпевание Сьюзан Миллер. Еще пишут, что по­лиция опросила трех свидетелей, видевших, как де­вушка садилась в зеленый «шевроле». Однако, номер машины до сих пор не установлен. И все же полиция взяла след, и расследование набирает обороты.

Я долго сижу над газетой, решая, что же мне де­лать, потом звоню своей парикмахерше.

И вот сушу волосы под феном, на коленях у меня раскрытый журнал, Милли занимается моими ног­тями.

— Завтра еду на похороны, — говорю я между раз­говорами о ее напарнице, которая недавно ушла из парикмахерской.

Милли на секунду поднимает глаза, потом снова продолжает работать пилочкой.

— Я вам сочувствую, миссис Тростни. Искренне сочувствую.

— Хоронят молодую девушку, — говорю я.

— Хуже нет. У меня сестра умерла, когда я была еще ребенком, а я до сих пор переживаю. А кто она вам? — спрашивает она, немного помолчав.

— Просто знакомая. Мы не были подругами, но, знаете, все равно жалко.

— Да, тяжело. Я вам по-настоящему сочувствую.

— Не беспокойтесь, мы вас обработаем в лучшем виде. Как вам эта моделька?

— Вот эта? Неплохо... чудесно. Милли, скажите, вам никогда не хотелось быть кем-то другим или не быть вовсе, то есть вообще не быть?

Она воззрилась на меня:

— Нет, со мной такого не было, нет, никогда. И по­том, — вдруг мне не понравилось бы, и что тогда?

Милли держит мою руку, — видно, думает о чем-то своем.

— Не знаю, просто не знаю... Можно другую руку, миссис Тростни?

Поздно вечером, в одиннадцать, я снова устраива­юсь на диване в гостиной, но на этот раз Стюарт ни­чего не говорит, просто смотрит, прикусив язык, по­том отправляется спать.

Я просыпаюсь среди ночи, лежу, слушаю, как ко­лотит калиткой об изгородь поднявшийся ветер. Я пытаюсь заснуть и долго лежу, смежив веки. Уснуть не получается, тогда я беру подушку и иду прочь из гос­тиной. У нас в спальне горит свет: Стюарт спит на спине, тяжело дыша открытым ртом. Я иду в комна­ту Дина и забираюсь к нему под одеяло. Спросонок он подвигается к краю, уступая мне место. Минуту я лежу тихо, потом обнимаю сына и зарываюсь лицом в его теплые волосы.

— Мам, ты что? — говорит он сквозь сон.

— Ничего, милый, спи. Ничего, все хорошо.

Утром я слышу, как у Стюарта звонит будильник, встаю и, пока он бреется в ванной, варю кофе и го­товлю завтрак.

Вот он появляется в дверях кухни: голый по пояс и с полотенцем через плечо, — смотрит, что и как.

— Кофе готов, — сообщаю я. — Яичница уже на плите.

Кивает.

Я бужу Дина, и мы вместе садимся завтракать. Па­ру раз я ловлю на себе вопросительный взгляд Стю­арта, и тогда тут же начинаю предлагать Дину то мо­локо, то еще один поджаристый тост.

— Я позвоню, — говорит он, стоя в дверях.

— Боюсь, ты меня сегодня не застанешь, — выпа­ливаю я. — Очень много дел, не знаю, поспею ли к ужину.

— Понял, — он перекладывает кейс из одной руки в другую. — Может, поужинаем в ресторане? Что ска­жешь, а? — Он выжидательно смотрит на меня. О де­вушке он уже забыл. — Тебе нездоровится?

Рука сама тянется поправить ему галстук — и пада­ет бессильно. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня на прощанье, — я отступаю назад.

— Удачи! — машет он рукой, поворачивается и идет к машине.

Я тщательно подбираю костюм. Стоя перед зерка­лом, примеряю шляпу, — не помню, когда я ее наде­вала, — потом снимаю, накладываю легкий макияж и сажусь писать Дину записку.

«Милый, у твоей мамочки сегодня много дел, и она вернется домой поздно. Никуда не ходи, сиди дома, дождись нас. Можешь поиграть водворе с ре­бятами.

Целую».

Перечитываю записку, подчеркиваю слово «це­лую». Еще вижу, что не знаю, как пишется слово «во дворе» — раздельно или слитно: никогда раньше не задумывалась. Прикинув про себя так и эдак, прово­жу разделительную черту.

На заправке спрашиваю дорогу в Саммит. Из ва­гончика, где отдыхают рабочие, выходит механик Барри — сорока лет, усатый, — он подходит к моей машине и, облокотившись о переднее крыло, начи­нает отговаривать меня от поездки. А тем временем другой мой знакомый, по имени Льюис, заправляет бак горючим и не спеша протирает лобовое стекло.

— Этакая даль — Саммит, — рассуждает Барри, по­сматривая на меня и разглаживая пальцами кончики усов. — Саммит — это не шутка, миссис Тростни. Два, а то и три часа езды в один конец. По горной трассе. Для женщины это нелегкое испытание. Может, не поедете, миссис Тростни? На что вам сдался этот Саммит?

— У меня там дело, — отвечаю я уклончиво. Льюис уже перешел к другому клиенту.

— Эх, жаль, я сегодня занят! — тычет большим пальцем в сторону эстакады Барри. — Я бы сам отвез вас в Саммит и доставил бы обратно. Дорога, пони­маете, ни к черту. Нет, она нормальная, конечно, только здорово петляет — серпантин.

— Не беспокойтесь, доберусь. И спасибо вам, — но он не уходит, руку по-прежнему держит на крыле.

Открываю кошелек и чувствую на себе его взгляд.

Барри берет мою кредитку.

— В темноте той дорогой лучше не ездить, — про­должает он. — Я же говорю, скверная дорога. Я не про машину, — машина классная, сам чинил, — но вот проколоть шину, да мало ли что — это запросто. Луч­ше перестраховаться и резину проверить, — он уда­ряет носком ботинка по передней шине. — Мы ми­гом подкачаем, минутное дело!

— Нет-нет, не стоит. Я опаздываю. И с шинами, по-моему, все в порядке.

— Минутное дело, — тянет он. — Вам же самой спо­койнее будет.

— Я сказала «нет». Не надо — понимаете? По-мое­му, все нормально. Барри, я спешу...

— Ну не будьте же вы так...

— Мне пора.

Расписываюсь, Барри дает мне квитанцию, кре­дитку, несколько почтовых марок. Все это я запихи­ваю в кошелек.

— Не нервничайте, — советует он. — И до встречи!

На повороте я пережидаю несколько секунд, про­пуская вперед машины; оглянувшись, вижу, что Бар­ри все смотрит мне вслед. Зажмуриваюсь, потом снова открываю глаза: он машет мне.

Загорается зеленый, я трогаю, потом поворот и дальше по прямой до автострады, где висит указа­тель: «САММИТ 117 миль». Половина одиннадцато­го. Припекает.

Обогнув город, шоссе устремляется по обихожен­ной равнине: по обе стороны дороги тянутся поля свеклы, овсы, яблоневые сады, открытые пастбища с редкими стадами. Постепенно ландшафт меняется, фермерских хозяйств попадается все меньше и меньше — все чаще вагончики да поленницы у лесо­заготовок. В какой-то момент оглядываюсь по сторо­нам — и глазам не верю: вокруг громоздятся горы и только справа, далеко внизу, в просветах между дере­вьями, мелькает река Нейчис.

Через некоторое время замечаю в зеркале задне­го вида зеленый пикап — судя по всему, он давно уже у меня «на хвосте». Я пробую оторваться, — то вдруг заторможу, пропуская его вперед, то, наоборот, жму на газ, стараясь обмануть ожидания назойливого во­дителя. У меня даже костяшки пальцев заныли — с таким напряжением я вцепилась в руль. Все впус­тую! Потом вдруг вижу: поравнялся со мной и едет рядом. Мужчина лет тридцати, с короткой стриж­кой, в синей джинсовой рубашке. Посмотрел на ме­ня, помахал рукой, погудел два раза и промчался вперед.

Тогда я моментально сбрасываю скорость и осто­рожно сползаю по склону на грунтовую дорогу у обо­чины. Торможу и выключаю зажигание. Где-то внизу, за деревьями, слышу, течет река. Грунтовая дорога, на которой стоит моя машина, ведет дальше в лес. И тут я слышу автомобиль: снова тот грузовичок!

Подъехал сзади, но я успела включить двигатель, заблокировать двери и поднять стекла. От включен­ного мотора я мгновенно покрываюсь испариной, но ехать нельзя — путь закрыт.

— Вам помочь? — кричит он, выходя из машины, и направляется ко мне. — Здравствуйте. Эй, слышите меня? — Барабанит пальцами по стеклу. — Вам по­мочь? — Наклоняется и смотрит через стекло, опи­раясь на дверцу.

Я смотрю на него и от ужаса не могу произнести ни слова. А он объясняет:

— Я проехал вперед, потом притормозил, — вижу, вас нет, тогда я немного подождал, а после решил вернуться и посмотреть: не надо ли чего? Может, вам помочь? Чего вы заперлись? Стекло заело?

Я мотаю головой.

— Успокойтесь, опустите стекло. Эй, слышите? Да­вайте помогу. Не дело это — женщине разъезжать од­ной по нехоженым местам. — Он поднимает голову, прислушивается к шуму на дороге, потом снова при­двигает лицо к стеклу. — Ладно, бросьте, опустите стекло, слышите? Так же ничего не слышно!

— Извините, мне надо ехать.

— Слушай, открой дверь, а? — он будто меня не слышит. — Опусти хотя бы стекло. Ты же задохнешь­ся! — Говорит, а сам ощупывает глазами мою грудь и ноги. Юбка задралась выше колен: он, не отрыва­ясь, смотрит на мои ноги. Я замерла, как мышь, бо­юсь пошевелиться.

— Ну и пусть задохнусь, — говорю я. — Я и так зады­хаюсь, не видите?

— Что за черт! — чертыхнувшись, он отпускает дверцу, поворачивается и идет назад к грузовику. Но нет, не тут-то было: в боковое зеркало я вижу, что он опять походит к моей машине. Я закрываю глаза.

— Слушай, может, проедем вместе до Саммита или куда-нибудь еще? Я не спешу. Я сегодня утром свобо­ден, — делает он еще один заход.

Я мотаю головой.

Он все не уходит, потом пожимает плечами.

— Ну, хорошо, леди, вам видней, — говорит он мне. — Пусть так.

Я выжидаю, и только убедившись, что он выехал на дорогу, даю задний ход. Слышу, он переключает скорость и медленно отъезжает, наблюдая за мной в зеркало. Я въезжаю на склон, вырубаю мотор и опу­скаю голову на руль.

Войдя в церковь, вижу, что гроб уже накрыт крыш­кой и утопает в цветах. Я занимаю место в последнем ряду у выхода, и почти сразу начинает играть орган. Храм постепенно заполняется народом, пришедши­ми проститься, — есть люди средних лет и старше, но гораздо больше молодых, двадцатилетних, и сов­сем юных подростков. Им явно не по себе в непри­вычной одежде — в этих строгих костюмах, галсту­ках, в спортивных куртках и брюках, темных плать­ях и лайковых перчатках. Рядом со мной садится парень в клешах и желтой рубашке с короткими ру­кавами — он едва сдерживает слезы. В какой-то мо­мент распахивается боковая дверь, я смотрю на ули­цу, и у меня перед глазами все плывет: я вижу цвету­щий луг; через несколько секунд стекла автомобилей вспыхивают под лучами солнца, и я понимаю — это парковка. Появляются родственники, они проходят на специально отведенные места — сбоку за занавес­кой. Слышен скрип стульев — семья рассаживается. К кафедре подходит худощавый светловолосый гос­подин в темном одеянии: он просит всех склонить головы. Следует короткая молитва за нас, живущих, после чего он предлагает всем молча помолиться за упокой души Сьюзан Миллер. Я закрываю глаза и вспоминаю фотографию девушки в газетах, на теле­экране. Представляю: вот она выпорхнула из кино­театра, садится в зеленый шевроле. А дальше — вниз по реке, подхваченное течением, плывет обнажен­ное тело, ударяясь о подводные камни, путаясь в прибрежных зарослях, то повернет, куда подскажет река, то замедлит ход, — покойница плывет по вол­нам, колышутся распущенные волосы. Потом остановка: зацепилась пальцем за нависшие ветви, воло­сы запутались в водорослях — и теперь ни с места. И тут появляются четверо, смотрят на нее остолбенело. Потом кто-то очень-очень пьяный (уж не Стюарт ли?) наклоняется, берет ее за руку... Знают ли об этом ее путешествии сидящие в церкви? А если б да­же узнали, то что? Я всматриваюсь в лица. Мне ка­жется, между всеми этими событиями и людьми су­ществует какая-то связь, только нужно ее отыскать. От напряжения у меня раскалывается голова.

Господин переходит к добродетелям Сьюзан Мил­лер: приветливая, милая, добрая, отзывчивая. За за­навеской раздается покашливанье, слышатся сдав­ленные рыдания. И тут вступает орган — служба окончена.

Я медленно двигаюсь в толпе мимо закрытого гро­ба и выхожу на паперть, залитую ярким, горячим по­луденным солнцем. Передо мной, прихрамывая, сходит по ступеням пожилая женщина: поискав взглядом знакомых в толпе и не найдя никого, она решает заговорить со мной:

— А ведь его поймали! — сообщает мне. — Слабое утешение, а все-таки. Сегодня утром арестовали: я по радио слышала. Местный парень — представляе­те? Из этих, из волосатых.