Столько воды кругом - и так близко

Реймонд Карвер

Столько воды кругом - и так близко 

Муж налегает на еду, но видно, что устал и не­много на взводе. Сидит, положив руки на стол, уставясь в одну точку, и медленно пере­жевывает кусок за куском. Встретив мой взгляд, гла­за отводит. Вытирает губы салфеткой. И пожав пле­чами, продолжает жевать. Между нами с некоторых пор незримая преграда, а он пытается убедить меня в обратном.

— Ну что ты на меня так смотришь? — спрашивает. — Ведь ничего не случилось, — и кладет вилку на стол.

— Ничего я не смотрю, — отвечаю и, как дура, как последняя дура, мотаю головой.

Звонит телефон.

— Пусть, — бросает он мне.

— А если это твоя мать? — говорю ему. — А вдруг Дин? Может, что-то с Дином?

— Не суетись, подожди, — просит он.

Я хватаю трубку — молчание. А он перестал жевать, прислушивается. Прикусив губу, я вешаю трубку.

— Говорил тебе: не бери! — кричит он. Снова при­нимается за еду, но в сердцах швыряет салфетку на тарелку.

— Черт побери, зачем лезть не в свое дело? Про­сто скажи, в чем я, по-твоему, виноват, и я постара­юсь понять! А ты только обвиняешь. Я же сказал — это был труп! Я был не один, со мной были ребята. Мы все взвесили и решили, как действовать. Пойми: мы долго топали до места, только-только разложи­лись, и возвращаться назад? — дудки! Машину-то мы оставили за пять миль от лагеря. И потом, открытие сезона! Ну какой в этом криминал, черт возьми! Все нормально. И нечего на меня так пялиться, слы­шишь! Тоже, — судить меня вздумала. Ты мне не су­дья.

— Я не об этом, — с трудом выдавливаю я.

— А о чем, Клэр? О чем, скажи? Ты сама не знаешь, а заводишься. — Он смотрит на меня что называется многозначительно. И, выдержав паузу, добавляет:

— Это был труп, понимаешь? — труп. Да, некраси­во получилось, согласен: молодая девушка, и такое приключилось. Я сожалею, мы все сожалеем, но она была мертва, говорю тебе, Клэр, — труп. И давай прекратим.

— В том-то и дело, — говорю я. — Мертва. Как ты не понимаешь? Вы тем более должны были ей помочь.

— Ну знаешь, я — пас, — разводит он руками. Резко отодвигается от стола, берет сигареты, банку пива и идет из кухни в патио. В окно мне видно, как он про­гуливается с минуту, потом садится в шезлонг и сно­ва берется за газету: там на первой полосе крупно на­печатано его имя, вместе с именами его дружков, со­общивших в полицию о «страшной находке».

Я зажмуриваюсь и стою так какое-то время, вце­пившись в край мойки. Знаю, что нельзя зацикливаться, надо встряхнуться, отвлечься, не брать в го­лову и — «жить дальше». Только я так не могу и — не буду! Хватаю со всей силы по краю мойки, и вымы­тая посуда — чашки, тарелки — летят ко всем чертям на пол.

Даже ухом не повел. Я знаю, он слышал звук бью­щегося стекла, — глухой услышал бы, — но он упорно молчит, даже не оборачивается. Как я ненавижу его за это упрямое нежелание откликнуться. Минутное напряжение — потом затяжка, и он откидывается на спинку шезлонга. Как он мне жалок этой своей при­вычкой прислушиваться, ни во что не вмешиваясь, а потом затянуться сигаретой и откинуться назад, буд­то он не при чем. Тонкая струя сигаретного дыма рассеивается от легкого ветерка и тает в воздухе. Почему я цепляюсь за мелочи? Он все равно не узна­ет, как он мне жалок своей деланной позой — сидеть сложа руки, делая вид, что не слышит, наблюдая за струйкой сигаретного дыма...

В прошлое воскресенье, за неделю до «Дня памя­ти», он договорился с друзьями поехать в горы на рыбалку. Как всегда, вчетвером: он, Гордон Джон­сон, Мэл Дорн и Верн Уильяме. У них тесная ком­пания — вместе играют в покер, в боулинг и вместе ездят на рыбалку. У них так заведено: весной и в на­чале лета, пока не началась пора семейных отпус­ков, финал малой бейсбольной лиги, пока не зача­стили в гости родственники, они собираются и едут на рыбалку — раза три за сезон. Все прилич­ные люди, семейные, на ответственных должнос­тях; у всех дети, сыновья, дочери, с нашим сыном Дином учатся в одной школе. Так вот, в прошлую пятницу после работы они вчетвером отправились на три дня порыбачить на реке Нейчис. Машину припарковали где-то в горах, а сами пошли пешком искать место, где хорошо клюет. Шли нагружен­ные: со спальниками, едой, походной кухней, кар­тами, выпивкой. И только нашли подходящее мес­течко, — даже еще лагерь не успели разбить, — как Мэл Дорн обнаружил у берега, в небольшой заво­ди, тело обнаженной девушки: ее прибило к бере­гу, она была повернута лицом вниз. Мэл крикнул остальных, те подошли посмотреть. Стали сообра­жать, что делать. Кто-то — кто именно, Стюарт не сказал, наверное, Верн Уильяме, добродушный толстяк и хохотун, — предложил, не теряя време­ни, возвращаться к машине. Но остальные заупря­мились, как дети, и в ответ предложили не пороть горячку: они-де устали, время позднее, девушка «уже никуда не торопится». Короче, решено было остаться. Вернулись на облюбованное место, уст­роили все для ночевки, разложили костер, откры­ли бутылку виски. Выпили раз, потом еще, а когда взошла луна, вспомнили про девушку. Кому-то по­казалось, что нехорошо оставлять ее в заводи — вдруг поднимется волна, и тело унесет? С чего-то они вдруг решили, что у них могут возникнуть про­блемы, если такое случится ночью. Взяли фонари­ки, гуськом в темноте спустились к реке, — а там гу­ляет ветер, холодно, вода плещется о песчаный бе­рег. Один из них, — не знаю, кто, может, Стюарт, с него станется, — зашел в воду, взял девушку за руку, — она лежала все так же, лицом вниз, — и подтащил к берегу на мелководье; взял моток лески, конец об­мотал вокруг ее запястья, а сам моток закрепил на берегу, обвязав вокруг корня дерева.

И все это время мужики на берегу щелкали фона­риками, чтобы труп в воде был хорошо виден. За­кончив дело, они вернулись в лагерь, выпили еще и легли спать. Утром, в субботу, не спеша приготовили завтрак, напились кофе, выпили виски и пошли ры­бачить: два человека отправились вверх по тече­нию, а двое спустились ниже по реке.

К вечеру снова собрались у костра, нажарили рыбы с картошкой, выпили кофе, тяпнули виски, а после пошли на реку мыть посуду—всего в нескольких ярдах от тела. Потом вернулись в лагерь, еще выпили, до­стали карты и до того доигрались и упились, что сов­сем окосели, карт даже не видели. Верн Уильямс по­шел спать, а оставшаяся троица еще долго травила по­шлые анекдоты, рассказывая бесстыжие байки о похождениях в молодости, и ни один не вспомнил о девушке; но в какой-то момент Гордон Джонсон, за­бывшись, обронил, что форель в этом году им попа­лась жесткая, а вода в реке жутко холодная. При этих словах все затихли и потом уже пили молча, и только когда кто-то из них оступился спьяну, чертыхнувшись, и опрокинул фонарь, они разошлись по палаткам.

Наутро встали поздно, опохмелились, немножко порыбачили, снова выпили, а около часу дня, — вос­кресенье было, — засобирались домой, на день рань­ше, чем планировали. Свернули палатки, скатали спальные мешки, побросали в рюкзаки сковородки, миски и, прихватив улов и снасти, отправились вос­вояси. Что с девушкой — никто даже не посмотрел. Погрузились в машину, ехали молча, как воды в рот набрали; у первой же телефонной будки затормози­ли, вышли. Стюарт стал звонить в приемную шери­фа, а остальные стояли рядом под палящим солнцем и слушали, как он подробно перечисляет их имена — ведь им нечего скрывать от полиции, они здесь не при чем. Он даже готов задержаться на станции об­служивания и дождаться сотрудника полиции, что­бы на месте дать подробные разъяснения и сделать публичное заявление.

Домой он вернулся тогда около одиннадцати. Я уже спала, но, услышав шум в кухне, проснулась и пошла посмотреть. Он стоял возле холодильника и жадно пил пиво. Молча подошел ко мне, обнял, — я спиной ощутила тяжесть его рук: тех самых рук, думала я, что ласкали меня два дня назад.

Мы легли в постель, он снова обнял меня и на ка­кое-то мгновение замер, будто думая о своем. Я потя­нулась к нему, разомкнула ноги... После, сквозь сон, я чувствовала, что он не спит, потом меня разбудил легкий шум, шуршание простыни, — за окном было уже светло, щебетали птицы, а он лежал на спине, курил и не отрываясь смотрел на зашторенное окно. Я позвала его, сонная, но он не откликнулся; я снова уснула.

Рано утром он был уже на ногах — наверняка хо­тел до меня просмотреть утренние газеты: нет ли че­го о произошедшем? Сразу после восьми пошли те­лефонные звонки.

— Идите к черту! — кричал он в телефонную труб­ку. Через минуту снова звонок, тут уж я не выдержа­ла и спустилась в кухню. — Мне нечего добавить к то­му, что уже рассказал шерифу! И хватит об этом! — И он швырнул трубку.

— Что происходит? — спросила я встревожено.

— Сядь, — сказал он тяжелым голосом, потирая не­бритый подбородок с отросшей за несколько дней щетиной. — Мне надо тебе кое-что сказать про слу­чай на рыбалке.

Мы сели за стол, друг против друга, и он стал рас­сказывать...

Я смотрела на него во все глаза, иногда отпивала кофе, — я не могла поверить своим ушам. Потом взя­ла в руки газету, которую он перебросил мне со сво­его конца стола. А там: «девушка от восемнадцати до двадцати четырех лет, личность не установлена... те­ло находилось в воде от трех до пяти дней... возмож­ный мотив — изнасилование... по данным предвари­тельной экспертизы смерть наступила в результате удушения... на груди обнаружены синяки и ссадины, в области влагалища... вскрытие... изнасилование... идет расследование».

— Постарайся понять, — начал он. — Да не смотри на меня так! Я хочу сказать, полегче на поворотах, Клэр. Без паники.

— Почему ты вчера не рассказал мне? — спросила я.

— Ну... не рассказал... И что?

— Сам знаешь что, — и я посмотрела на его руки, на крепкие костяшки пальцев, все в волосках, — ведь эти самые пальцы, обхватившие сигарету, сноровис­тые, сжимали меня вчера, гладили меня, касались моего лона...

Он пожал плечами.

— Вчера вечером, сегодня утром — какая разница? Я поздно вернулся, ты уже спала. Я подумал — подо­жду до утра, когда ты встанешь. — Говорит, а сам сле­дит за малиновкой, впорхнувшей в наше патио: вон пристроилась на садовом столике, чистит перышки.

— Я не верю, — сказала я, — не верю, что ты мог бросить ее одну, вот так.

Он резко обернулся.

— А что мне было делать?.. Так, слушай, давай ре­шим раз и навсегда: никакой трагедии не произош­ло. Я ни о чем не сожалею, и винить мне себя не в чем. Слышишь?

Ничего не ответив, я ушла с кухни и поднялась в комнату Дина. Он уже проснулся и возился с паззлом, складывал мозаичную картинку, — прямо в пижаме, еще сонный. Я помогла ему найти школь­ную форму и вернулась в кухню приготовить ему завтрак. Телефонные звонки продолжались, Стюарт отвечал коротко и зло, каждый раз бросая трубку. Он созвонился с Мэлом Дорном и Гордоном Джон­соном, — с ними он говорил по-другому: взвешенно и серьезно, потом открыл банку пива, закурил и, пока Дин завтракал, подробно расспрашивал его о шко­ле, о друзьях, как будто ничего не случилось.

Дин поинтересовался у отца, чем он занимался на выходных, и Стюарт достал из морозилки свой улов.

— Я сегодня отвезу Дина к твоей матери, — объяви­ла я.

— Как скажешь, — согласился Стюарт и взглянул на сына: тот взвешивал в руке одну из замороженных форелей. — Конечно, езжайте, если вам обоим так хочется. А если просто, чтобы только здесь не оста­ваться, то это ты зря: все будет нормально.

— Я уже решила, — ответила я.

— А плавки брать? — спросил Дин, вытирая о шта­ны мокрые пальцы.

— Возьми, конечно, — ответила я. — Сегодня жар­ко, бабушка наверняка разрешит тебе поплавать.

Стюарт посмотрел на нас, закуривая, и ничего не сказал.

Ехать нужно на другой конец города — мать Стю­арта живет в многоквартирном доме с бассейном и сауной. Зовут ее Кэтрин, а фамилия такая же, как у меня — Тростни, и это кажется невероятным совпа­дением. Стюарт говорил, что в детстве друзья звали ее Сахарная, а еще Конфетка. Не знаю, кому как, а мне эта холодная, высокая седая женщина, которая красится под блондинку, внушает страх — мне кажет­ся, она судит всех и вся...

Я шепотом объясняю ей, в чем дело (она еще не просматривала сегодняшние газеты) и обещаю сего­дня же вечером забрать Дина домой.

— Он захватил с собой плавки, пусть поплавает, — предлагаю я и добавляю неопределенно: — Нам со Стюартом надо обсудить кое-что.

Свекровь ничего не говорит в ответ — только смо­трит на меня поверх очков, потом кивает и, повер­нувшись к Дину, спрашивает:

— Ну как дела, малыш? — наклоняется, обнимает его за плечи. Я иду к выходу и чувствую на себе ее долгий пытливый взгляд: она всегда так — смотрит, ничего не говорит...

Приезжаю домой — Стюарт на кухне: что-то жует, пьет пиво...

Чуть погодя начинаю собирать с полу разбитую посуду, сметаю в ведро осколки; закончив уборку, вы­хожу во двор. Стюарт растянулся на траве и смотрит в небо — рядом газета и банка с пивом. Веет ветерок, тепло, щебечут птицы.

—Стюарт, — обращаюсь я к нему. — Давай съездим куда-нибудь проветримся, а?

Он медленно перекатывается на живот, смотрит на меня снизу вверх, кивает:

— Ага, и пива по дороге захватим.... Надеюсь, ты больше не расстраиваешься из-за того случая. Про­сто постарайся понять — и все, это главное. — Вска­кивает: — Я сейчас! — и, проходя рядом со мной, ка­сается моего бедра.

Мы молча едем по городу, а перед поворотом на автостраду притормаживаем у местного магазинчи­ка — купить пива. Пока он расплачивается, я вижу через опущенное стекло большую кипу утренних га­зет возле входной двери; еще успеваю краем глаза за­метить на крыльце толстуху в ситцевом платье: стоя на крыльце магазина, она подзывает к себе девчуш­ку, показывая ей сладкую лакричную палочку. Через пару минут мы уже летим по мосту через Эверсон-Крик, поворот — и мы в пригородной зоне отдыха, у того места, за мостом — где речка впадает в большой пруд: сегодня на берегу собралось с десяток взрос­лых и мальчишек — сидят с удочками под ивами.

Сколько воды кругом — и так близко: зачем было ехать в такую даль, когда рыбалка — вот она, рядом с домом?

— Почему именно туда? — спрашиваю я вслух.

— Ты про Нейчис? Там рыбалка клевая. Мы всегда туда ездили, каждый год, да еще не по одному разу.

Жарко — мы присели на скамейку у деревянного столика, Стюарт открыл две банки пива, одну протя­гивает мне.

— Знал бы, что такое будет, разве сунулся бы? — Он качает головой, пожимает плечами, будто рас­сказывает приятелю какую-то давнюю историю. — Забудь, Клэр, расслабься. Смотри, какая теплынь! Не погода, а сказка!

— Они клялись, что невиновны.

— Кто — они? Ты о ком?

— О братьях Мэдокс. Они зарезали девушку, ее зва­ли Арлин Хабли, неподалеку от моего родного го­родка. Сначала они ее убили, а потом отсекли ей го­лову и сбросили тело в реку — Клэ-Илам-ривер. Мы учились с ней в одной школе. Я еще тогда маленькая была.

— Ничего себе мысли у тебя! — присвистнул он. — Знаешь, ты это брось! Ты меня не заводи, — слы­шишь? Ты, слышишь, Клэр?

Я не слышу — я мысленно плыву: вниз по реке, к пруду — лицом вниз, с широко отрытыми глазами. Я вижу перед собой илистое дно, выступающие камни, потом меня выносит в большую воду, и я ле­жу, покачиваясь, на волнах. Все будет по-старому, ничего не изменится. Все останется, как было, как всегда, будто и не было ничего, будто ничегошень­ки не случилось. Я так ясно это вижу, вглядываясь в его лицо, — он замечает мой взгляд и мгновенно скисает.

— С чего это ты вдруг? — бормочет, опуская глаза. — Я не...

И тут я его бью по лицу — это случилось само со­бой. Заношу руку и снова даю ему пощечину. Что я делаю? — мелькает лихорадочная мысль. Нам же на­до крепко взяться за руки, мы оба нуждаемся в под­держке. Нет, это безумие.

Он перехватывает мою руку, предупреждая новый удар, и выставляет кулак. Я испуганно вжимаю голо­ву в плечи, и вдруг замечаю — вспыхнувший было в его глазах странный огонек потух. Он разжимает ку­лак. А я... я как сумасшедшая все быстрее и быстрее кружусь на поверхности омута.

— Пошли, залезай в машину, — бросает он мне. — Поехали домой.

— Не поеду, ни за что не поеду, — кричу я, упира­ясь.

— Нет, поедешь, мать твою!

В машине он говорит другим тоном:

— Ты несправедлива ко мне.

За окном стремительно проносятся поля, дере­вья, постройки.

— Ей-богу, несправедлива. Подумай о нас. А Дин? О нем ты подумала? А я? Я что тебе — чужой? Можно хоть иногда отвлечься от своего чертового эгоизма?

Между нами все кончено, не о чем разговаривать. Ему надо следить за дорогой, но он то и дело вскиды­вает глаза к зеркалу заднего обзора. Краешком глаза он следит и за мной: я вжалась в спинку кресла, под­тянув колени к подбородку. Солнце обжигает мне щеку и плечо,- но я не отодвигаюсь: мне все равно.

Он ведет машину одной рукой, другой держит от­крытую банку с пивом, отпивает, потом зажимает банку между колен и с шумом выдыхает воздух. Он все понимает. Еще минута, и рассмеюсь ему в лицо. Меня душат слезы.

Сегодня утром Стюарт не стал меня будить — на­верное, решил, что надо дать мне выспаться. А я не спала, проснулась ни свет ни заря и долго лежала с закрытыми глазами, отодвинувшись на край крова­ти, чтоб ненароком не коснуться волосатых ног и толстых сонных пальцев. Лежала и думала. Он сам собрал Дина в школу, потом побрился, оделся и по­ехал на работу. Пару раз заглядывал в спальню, хо­тел что-то сказать, но я делала вид, что сплю.

На кухне я нашла его записку, подписанную одним словом: «Люблю». Я сварила себе кофе и устроилась на солнечной стороне: пью маленькими глотками, потом ставлю чашку на записку — на бумаге остается едва заметный коричневый след. Телефон больше не звонит — это уже что-то: со вчерашнего вечера ни одного звонка. Рука тянется к газете, но я не спешу ее открывать. Потом все-таки придвигаю к себе, на­чинаю читать. Итак, тело до сих пор не опознано, заявлений о розыске не поступало. Тем не менее, все эти последние сутки тело обследовали, рассекали, вскрывали, засовывали внутрь разные инструмен­ты, взвешивали, измеряли, помещали органы обрат­но, зашивали, — и все для того, чтобы точно устано­вить причину и время смерти. Ищут доказательства изнасилования: этот мотив убийства полиция рас­сматривает в первую очередь. Еще бы! Изнасилова­ние все упрощает. В газете также сообщалось, что тело поступит в морг службы «Кит-энд-Кит» для опо­знания. Население просят помочь следствию и т.д.

Я сделала для себя два открытия: первое — людей больше не волнует, что происходит с другими; вто­рое — всем на все наплевать. Ведь смотрите, что произошло, а в нашей со Стюартом жизни это ров­ным счетом ничего не изменит. Я хочу сказать: по большому счету ничего не изменит. Ну будем мы по­тихоньку стареть, и он, и я, — собственно, мы уже стареем: это видно по нашим лицам — например, ут­ром, когда мы оба, одновременно умываясь, смот­римся в зеркало в ванной. Будет меняться потихонь­ку жизнь вокруг: что-то упростится, что-то, наобо­рот, станет сложнее, однако, в целом все будет идти как идет, — я знаю. Выбор сделан, жизнь идет своим чередом и будет идти, пока не оборвется. Вопрос: зачем? Я хочу сказать: до поры до времени, пока ни­чего не случилось, мы еще можем делать вид, что все идет как нужно; но когда происходит событие, которое должно все изменить, а ничего не меняет­ся, все остается по-прежнему, — зачем все это? Во­круг все говорят и ведут себя так, словно ты не изме­нилась со вчерашнего дня, со вчерашней ночи, словно ты все та же, что была пять минут назад, а на самом деле с тобой происходит что-то страшное, ду­ша покалечена...

Прошлое как в тумане: детство будто покрыто пе­леной. Я даже не уверена, что события, которые я помню, действительно происходили со мной. Жи­ла-была девочка у папы с мамой. У папы было не­большое кафе, где мама работала кассиршей и офи­цианткой. Точно сон какой-то: девочка закончила начальную, потом среднюю школу, поступила на курсы секретарей-референтов. Прошло несколько лет, много лет! — интересно, что она делала все эти годы? — и вот она уже в другом городе, служит секре­таршей в одной фирме, занимающейся производством электронных деталей, знакомится с инжене­ром, тот приглашает на свидание. Она видит, что ему хочется уложить ее в постель, и сдается, даже не сопротивляясь. Уже после ей так и не удалось вспомнить, как же она догадалась, что он хочет со­блазнить ее, хотя в тот момент чувство подсказало верно, сердце не ошиблось. Вскоре они решили по­жениться, и вот тогда-то прошлое — ее прошлое — начало куда-то утекать. Сегодня ей труднее всего представить будущее. Когда она задумывается о бу­дущем, на ее лице непроизвольно появляется улыб­ка, словно она знает какой-то секрет. Ей вспомина­ется ссора — из-за чего, она уже не помнит, они бы­ли лет пять как женаты, — тогда он сказал ей в сердцах, что эта связь (так и сказал: «эта связь») до­ведет до беды. Его слова запали ей в душу. Она нет-нет да вспомнит их и начнет повторять вслух — хо­дит по дому и повторяет. Она может целое утро во­зиться в песочнице за гаражом, играя с Дином и его друзьями, и каждый день в четыре часа у нее жутко болит голова. Ей кажется, что лоб и затылок просто раскалываются от боли. Помнится, когда приступы стали повторяться, Стюарт предложил ей обратить­ся к доктору, она тогда послушалась и в душе оста­лась очень довольна тем, как сильно доктор беспо­коился. Она даже поехала по его рекомендации ку­да-то лечиться. Из Огайо примчалась мать Стюарта, чтобы позаботиться в ее отсутствие о ребенке. Толь­ко она, Клэр, смешала ей все карты, прервала лече­ние и вернулась. Свекрови ничего не оставалось, как съехать и поселиться на другом конце города: так там и сидит, в своей квартире — выжидает. Как-то ночью, в постели, когда они оба уже засыпали, Клэр сказала мужу, что слышала от пациенток в кли­нике, куда ездила лечиться, о феллацио. Своим рассказом она хотела сделать ему приятное. И действи­тельно: Стюарт остался доволен. Он гладил ее по ру­ке и повторял: «Все будет хорошо, вот увидишь». Отныне у них все будет хорошо, не так, как рань­ше. Он получил повышение и солидную прибавку к окладу. Они даже купили еще одну машину — для нее: большой кабриолет. Они будут жить сегодняш­ним днем. Впервые за много лет, признавался он ей, он может расслабиться. Ночью в постели все поглаживал ее руку... По-прежнему играл в боулинг и карты, по-прежнему ездил на рыбалку вчетве­ром, с друзьями.

А вечером произошли три события. Дин вернулся из школы и сказал, что ребята сообщили ему но­вость: его отец обнаружил в реке мертвое тело. Он хочет знать, что произошло.

Опуская подробности, Стюарт подтверждает: да, они с приятелями рыбачили и нашли в реке тело.

— Чье тело? — спрашивает Дин. — Девчонки?

— Да, тело девушки. Молодой женщины. Потом позвонили шерифу. — Стюарт смотрит на меня мно­гозначительно.

— И что сказал шериф? — спрашивает сын.

— Сказал, что займется расследованием.

— А труп был страшный?

— Ну, хватит болтать, — вмешиваюсь я. — Доедай поскорее, Дин, и можешь выйти из-за стола.

— Ну, какой он был? — парень не унимается. — Ин­тересно ведь!

— Ты, видно, меня не слушаешь, — начинаю я сер­диться. — Ты слышал, что я сказала, а? Дин, ты слы­шал? — Мне хочется взять его за плечи и потрясти хорошенько. Так, чтобы он заплакал.

— Делай, что тебе сказала мама, — тихо говорит Стюарт. — Обычный труп, и хватит об этом.

...Я убираю со стола и не слышу, как сзади подхо­дит Стюарт и касается моего локтя. От неожиданно­сти я вздрагиваю и чуть не роняю тарелку.

— Что с тобой? — спрашивает он, отдергивая руку. — Клэр, что происходит?

— Ты напугал меня, — отвечаю я.

— Не слепой — вижу. Вроде раньше ты от меня не шарахалась, как черт от ладана.