«Если», 2008 № 02

— Итак, если бы вы попали в такой забытый подвал, какую рукопись вы бы хотели найти больше всего на свете?

— Трудный выбор, конечно… Но, думаю, я бы взял переписку между Гефестионом, одним из генералов Александра Македонского, и Аристотелем, великим учителем Александра. Только представьте, что эти люди могли бы рассказать нам о человеке, которого оба любили: письма проследили бы императора от юноши с несравненными перспективами через закаленного и ожесточенного генерала до философа-скептика.

— А Эсхил? — спросил Фечнер, подавшись вперед. — Разве вы не взяли бы хоть одну из его утраченных пьес? Оригиналы, как вы знаете, были спрятаны в Александрии, когда Птолемей, один из первых ярых библиоманов, украл их у греков. Подумайте о том, что в ваших руках находится «Мемнон» или «Кабирия», вы открываете книгу — первый раз за семнадцать веков! — и с чувством читаете строки: «От богов, восседающих как-то там величаво, благодать исходит там как-то неистово…»

Вот так и началась моя первая дискуссия в маленькой компании книголюбов, которых вскоре я узнал достаточно, чтобы называть друзьями. Мы были эклектичной группой, которая держалась вместе только за счет своей увлеченности идеями. Маккефри, ведущий свою родословную от коренной американской и шотландской ветвей, оказался физиком на пенсии. Ариэль, одеждой и манерами старательно изображающая панка, работала на ферме, иногда переселяясь пожить в город. Фечнер, энциклопедист-самоучка, с жадным любопытством добывал свои знания обо всем из всего. Не было такого предмета, по которому он не мог бы поддержать разумный разговор или прочитать лекцию, если не как эксперт, то, по крайней мере, как знаток.

Я завел привычку проводить в книжном магазинчике два-три вечера в неделю. Фечнер всегда был на месте. Часто к нему присоединялись Ариэль и Маккефри. Постепенно я стал осознавать, что гораздо больше предпочитаю их компанию, чем любого из моих знакомых по аукциону и коллекционному бизнесу. Если бы я задумался об этом факте в те времена, то мог бы сказать, что с этой разношерстной троицей мне было комфортно, потому что они любили книги и выражали свои идеи для размышлений, а не для рыночных торгов. Если бы я задумался об этом в те времена, то понял бы, что мне не нравится тот торгаш, каким я стал.

В один из вечеров почти в самом начале нашего знакомства, застав Фечнера одного, я спросил его о покупке книг Боуэр. Рассказал ему, как наткнулся на двух аукционистов, обсуждавших это собрание и покупателя. Фечнер прошел к шкафу со своими личными, не для продажи, книгами и вытащил один том из боуэрского набора. Он молча повернул книгу корешком к себе, а ко мне — золоченым обрезом. Затем, держа страницы вместе, согнул их вбок. Я ахнул. Передо мной оказался в мельчайших деталях рисунок ковбоя; тот скачет на лошади во весь опор, преследуя молодого бычка, бегущего по прерии. Высоко над головой ковбоя вертится кольцо лассо, а его шляпа летит позади, сбитая порывом ветра.

Обрезная живопись, одно из тех редких украшений книг, которые выявлялись лишь при сгибе книги, как только что показал мне Фечнер. Я мог лишь мечтать хотя бы подержать в руках такую, но ни одной не видел. Маленький рисунок был необычайно живой: энергичные линии буквально звенели в контурах лошади, устремленной вперед, в бешеном скачке быка, вырвавшегося на свободу.

— А кто художник? — спросил я.

— Рассел. Большой друг Боуэр, он сделал ей подарок — расписал каждый том собрания.

— И в «Хольсоне» этого не знали? Почему они не посмотрели?

— Гордыня, знаете ли. Они самонадеянно предположили, что этот набор не принесет никакого дохода. Ведь ясно, что это не первые издания, да и сама Боуэр не считается такой коллекционируемой, хотя, на мой взгляд, ее описания Дикого Запада гораздо более искренние, чем у Грея, Ламура или даже Уистера.

— И что вы с ними будете делать?

— Смотреть и радоваться, показывать друзьям. Ну а потом отдам какому-нибудь хорошему человеку.

— Отдам… — эхом отозвался я, думая об аукционных прибылях.

— Конечно, — улыбнулся Фечнер. — Хорошая книга, как хорошее вино, ее надо испить с друзьями.

В другой раз, когда подвернулся удобный случай, я спросил Фечнера, откуда он узнал о поддельном экземпляре «Вращения сфер», и он мне ответил, что Кеплер никогда не написал бы подобные комментарии на полях.

— Он так не думал, — сказал он просто. — Те комментарии — не его.

В будущем, когда всё изменилось, я бы поразился столь бережному и тщательному подходу к автору, позволившему Фечнеру так точно познать систему его мышления. Мне было бы интересно, уделял ли он такое же внимание своим знакомым. Если да, то мой действительно серьезный промах состоял в том, что я вообще едва знал этого замечательного человека.

Все остальные споры нашей группы носили гораздо более непринужденный характер. Я помню, мы обсуждали ряд книг, которые могли бы изменить историю: «Илиада», «Об общественном договоре», «Хижина дяди Тома» и «Капитал» оказались в этой категории. Маккефри настаивал на регулярном представлении правильных прогрессивных идей обществу снова и снова, для того чтобы люди «пережили их и искренне приняли всем сердцем». В доказательство он разместил диссертации на тему гелиоцентрической Вселенной от Аристарха Самосского до Коперника и провел литературную линию от «Хижины дяди Тома» до «Сына Америки» и от «Странного фрукта» до «Убить пересмешника»[9].

— Понадобились эти и многие другие книги, — печально проговорил он, — чтобы привести нас к более справедливому обществу, но идеала все еще не видно.

С другой стороны, Ариэль спорила, что только лишь глубокое понимание каждым сути происходящего способно пробить общественное сознание, которое может изменить мир.

— Обратите внимание на «Происхождение видов» Дарвина, — предложила она, — или теорию относительности Эйнштейна.

Позже я вспомнил, что весь этот разговор, давший мощный толчок к размышлениям и приведший к трагическим последствиям, спровоцировал именно Фечнер. Тот вечер мне запомнился крепко. Весь день шел такой сильный снег, что никакие лопаты и комбайны не могли с ним справиться. В сумерки многие люди уже оставили битву со снегом и ушли домой, я заметил только нескольких несломленных, старательно пробивающих дорожки в сугробах, пока я с трудом брел к магазинчику.

Ступеньки, ведущие вниз, исчезли, превратившись в снежный склон. Я ухватился за круглые перила и осторожно сполз вниз. Колокольчик на двери бешено звякнул, когда я ввалился в дверь, с трудом отвоеванную у снежного завала.

О, блаженный оазис тепла и света! Когда я скинул намокший шарф и снял куртку, то услышал в задней комнате взволнованный разговор.

— Но вы бы не захотели, — серьезно рассуждал Маккефри, — сообщать им, что это из будущего.

— Почему нет? — спросила Ариэль. — Разве вы не пожелали бы узнать это, случись подобное с вами? Как круто это даст по мозгам!

Я пропустил следующую часть разговора, потому что наклонился стянуть галоши. Я учуял запах горячего вина, сдобренного специями, и был не прочь угоститься.

— Ага, — протянул Фечнер, когда я вошел в комнату. — Вот тот человек, который ответит на наш вопрос.

— Какой такой вопрос? — осведомился я, счастливо погружаясь в мягкое коричневое кресло, которое стало «моим» с тех самых пор, когда я освободил его от кучи книг. — Я понял, ребята, что вы тут уже некоторое время общаетесь. Потому как на ступеньки уже можно звать горнолыжников, и только мои следы смогут им немножко помешать.

Маккефри широко повел своей кружкой с вином:

— Tempus fugit[10], когда веселишься.

По какой-то неизвестной причине Ариэль нашла это страшно забавным и так расхохоталась, что плеснула вино на рубашку. Взглянув на пятно, она удивленно поморгала по-совиному и торжественно произнесла:

— О, хорошо же, hodie adsit, cras absit[11]. — И захохотала снова.

Я подозрительно посмотрел на вино, которое Фечнер протягивал мне:

— Что это вы, ребята, туда кладете?

— Успокойтесь, дети малые, — призвал Фечнер. — Надо задать вопрос.

Он и сам был в великолепном настроении, даже легкомыслен, он прямо-таки сиял изнутри, широко улыбался, и глаза искрились, когда он спросил меня:

— Если бы вы могли передать книгу, любую книгу, кому-нибудь, кто жил раньше, какую бы вы выбрали и кому бы отдали?

— Я бы передал биографию Христофора Колумба самому Колумбу, — сразу ответил я.

— А вы не боитесь, что измените историю? — спросила Ариэль. — Мы жуем эту проблему уже несколько часов.

— А почему бы ее не изменить? Что хорошего в нынешнем положении вещей? Если бы Колумб знал, что не найдет ни специй, ни шелков Востока, он бы никогда не отправился в странствие, тем более на запад. Он бы никогда не нашел Новый свет, и коренные американцы жили бы в мире.

— Но вы бы никогда не узнали, насколько изменили мир и изменили ли его вообще. Неоткуда было бы узнать. Не-ет, я бы выбрала книжку несущественную, приятный пустячок для развлечения, — рассудительно сказала Ариэль. — Я бы дала «Винни-Пуха» Цезарю, когда он был маленьким мальчиком. Мне всегда хотелось встретиться с Цезарем, но только с ребенком, а не с генералом или диктатором. Интересно, каким он был малышом?

Я взглянул на Фечнера:

— А вы что решили?

— Я пока не определился, зато Маккефри готов ответить. Расскажите, Роджер, на чем вы остановились?

Выбивая старый пепел из трубки и наполняя ее новой порцией табака, Маккефри размеренно вещал:

— Поначалу я собирался сделать что-нибудь знаковое, типа передать «Новый завет» Иисусу или «Холодный дом» Марии Антуанетте, но потом я разделил беспокойство Ариэль, что слишком сильно изменю историю, и остановился на более простом и, несомненно, элегантном решении. Вы знаете, как я люблю греческую трагедию?

Я кивнул. Действительно, Маккефри заявлял, что Эсхил и Софокл были богами и никакой писатель до сих пор не написал ничего, сравнимого с их трудами.

— Значит, я бы дал Софоклу «Смерть продавца». Мне хотелось бы посмотреть, как он справится с нравственным падением маленького человека, вместо того чтобы рассказывать о великих людях.

Я тут же вспомнил царя Эдипа, его непоколебимую самонадеянность, твердую уверенность во власти над своей жизнью и судьбой, которая и привела его к гибели. И подумал о Вилли Ломане[12], доверяющем системе и ее видимости, верящем, что жизнь, потраченная на служение — это нечто большее, чем просто потраченная жизнь. И задумался о своей собственной жизни, о том, как близко я подобрался к провалу и ни один из моих аукционных «друзей» не побеспокоился обо мне.

— Блестяще, — сказал я.

Именно в этот момент ужасный порыв ветра ударил в задребезжавшие окна, и мы притихли, размышляя о пользе человека в своем мире и о том, как он может быть выброшен из него, когда его ценность иссякнет.

— Внимательнее надо быть, — повторил Фечнер слова жены Вилли Ломана.

После того вечера Маккефри оказался единственным из моих друзей, с которым я смог встретиться. И когда мы увиделись, я был абсолютно другой личностью. Не изменившимся под влиянием обстоятельств, когда жизнь круто ломается, переопределяя взгляды на мир, не переставшим стремиться к высоким целям и мечтам, как бывает, когда затянувшиеся тяжелые времена словно разъедают все душевные устремления… Нет, сама жизнь моя была вырезана из континуума.

Потому что мои друзья изменили историю. Ариэль и Фечнер. Они вернулись назад во времени и привели в движение некий порядок событий, которые, в свою очередь, изменили временную линию, а вместе с ней и все обстоятельства моей жизни.

Я не осознавал, что живу другую жизнь, до тех пор пока Маккефри не явился ко мне в офис. Когда он пришел, я уже был советником-консультантом Представительства Британии в округе Хопи-Навахо. Работа как работа, но я принимал как должное, что моя жизнь в дипломатическом корпусе так и будет течь спокойной рекой. Мне и в голову не приходило, что всё могло быть по-другому.

Однажды утром Маккефри буквально вытряхнул меня из обычного блаженного покоя и душевной удовлетворенности. Я как раз потягивал вторую чашечку травяного настоя и сочинял записку благодарного одобрения для Осеннего поэтического кружка, когда вошел мой секретарь Джонсон. Он казался немного взволнованным, что было крайне странно, потому как обыкновенно его настроение напоминало ровную поверхность спокойного пруда.

— Старейшина навахо хочет видеть вас, сэр. Я знаю, ему не назначено, но он пришел с трубкой, да и одет довольно странно, вот я и подумал…

— Конечно, — сказал я. — Вы, несомненно, правы, что сообщили мне. Впустите его.

Старейшина выглядел лет на 60–65. Он был одет в рубашку из какой-то грубой ткани, не поддающейся точному определению — похоже на лоскутное шитье из красных и черных квадратов. Из его нагрудного кармана торчала церемониальная трубка. Он казался слишком взволнованным для старейшины. Его коротко отрезанные волосы были уложены набок, он тяжело дышал и выглядел так, будто собирается наброситься на меня.

Я нервно кашлянул:

— Гм, Джонсон, можете идти. Может, вы принесете уважаемому… — я сделал паузу, но гость не заполнил ее, и я продолжил так мягко, как это только было возможно, — чашечку травяного настоя?

Некоторые старейшины никогда не раскрывали своего имени. Это могло как-то повлиять на их силу. Джонсон неохотно повернулся к двери. Я знал, что он так же, как и я, охотно воспользовался бы возможностью послушать гостя, и мне не хотелось разочаровывать своего помощника. Но этот странный пожилой человек неуловимо заставил меня ощутить, что беседа должна остаться приватной.

— И… Джонсон, — тот остановился. — Никому об этом ни слова.

— Ну конечно, господин советник, — ответил мой секретарь со всей своей обычной любезностью. И ушел, тихонько закрыв за собой дверь.

В ту же секунду старейшина обошел стол и оказался передо мной. Он обнял меня медвежьей хваткой и вскричал:

— Сэм, как я рад, что ты до сих пор здесь!

Я был немного удивлен таким поведением, но старейшины имеют много причин для своих непонятных нам способов общения, поэтому я стоял в его объятиях и терпеливо ждал продолжения. Наконец он отступил, все еще крепко сжимая руками мои плечи. Он слегка встряхнул меня:

— Сэм, ты меня помнишь? Ты вообще что-нибудь помнишь?

Он напряженно смотрел на меня. Его глаза были необычного голубого цвета, и я заметил тревожный, беспокойный взгляд. Он казался немного знакомым, но я не мог вспомнить, где видел его раньше. Возможно, на конференции или на какой-нибудь церемонии? Потом вдруг я подумал, что знаю, зачем он пришел. Конечно, мы могли встречаться в Долине Духов. Если это правда, тогда я понемногу его вспомню. Старейшина встряхнул меня снова:

— Думай, парень, думай! Что тебе вчера снилось? Возможно, это показалось тебе сном…

И я вдруг вспомнил! Как будто у меня была амнезия, и вот вспыхнула в памяти долгая забытая жизнь, целая жизнь с эмоциями, ощущениями и страстями прожитых лет. Она возникла параллельно с этой жизнью… В одно и то же время я был и младшим советником из Британии, и агентом по приобретению редких антикварных рукописей. Воспоминания перемешивались: аукционные контракты дисгармонировали с переговорами со старейшинами хопи и навахо на тему оздоровительных примеров для подражания; в ежедневное методическое следование по пути внутренней Красоты врывались звуки уличного движения и надсадный гул лифтов в стальных колоннах. Я тяжело опустился на стул.

— Как это произошло, старейшина Маккефри? — Имя я вспомнил и, совершенно запутавшись, по привычке обращался к нему как к заслуживающему уважения и доверия пожилому человеку.

Маккефри отошел к другой стороне стола и уселся на краешек стула. Я заметил, что его руки немного дрожат, когда он взял трубку и принялся набивать ее табаком.

— Как много ты помнишь? — угрюмо спросил он.

— Не знаю, — задумался я. — Как-то всё запуталось… Откуда мне знать, что именно я забыл. Кажется, я любил книги, и вы тоже, и Фечнер, и Ариэль… Мы жили в местечке, очень далеком от Мира Духов. Место… — сказал я, медленно извлекая фразы из глубины другой жизни, — где не поют птицы. Я совсем не уверен… не думаю, что место было именно таким, каким я его помню, как мне кажется…

Маккефри кивнул:

— Скорее всего, у тебя происходит эффект наложения, как называл это дед Ариэль. Он предполагал, что если путешественник во времени заставляет историю меняться, человек, который жил в прошлом мире, забывает свою старую жизнь и будет помнить одну только новую, ежели его память не встряхнуть после исторического сдвига. Тогда получится, будто два конфликтующих слоя налагаются друг на друга, и совершенно разные контуры событий жизни и картины миров сливаются в подсознании субъекта. И бедняга пытается усвоить обе свои реальности одновременно.

Маккефри зажег трубку, и когда синие облака дыма поползли вверх, я вспомнил моего дядю и его ферму, и медленные спокойные вечера, которые мы проводили на крыльце, и благоговейную тишину, когда старейшины открывают церемонию призывания духов. В этот момент вошел Джонсон с подносом разных трав для заваривания. Он бросил недоуменный взгляд на Маккефри с трубкой в зубах и с вежливым спокойствием поставил поднос на стол.

— Э-э, если это всё, господа… — прошептал он и быстро покинул помещение.

— Что я такого сделал? — спросил Маккефри.

— Ваша трубка служит для призывания настоящих духов, — пояснил я.

— Ох ты, — сконфуженно сказал он и стал выбивать табак вместе с горящими угольками из трубки прямо на поднос.

Обыденность этого жеста была еще хуже. Я нерешительно огляделся вокруг.

— Но у вас же нет двойной памяти, не так ли? Я имею в виду, нет воспоминаний о нашем времени, моем времени… ну, где мы сейчас находимся, — поправился я, чувствуя себя очень несчастным. — У вас нет эффекта наложения.

— Нет. — Маккефри рассматривал угольки на подносе. — У меня память только о прошлой жизни. Думаю, это потому, что я был слишком близко к порталу, когда всё случилось. — Он оценивающе посмотрел на меня. — Ты быстро схватываешь, мы это всегда знали… — Он поднял чашку с отваром и отхлебнул: — Ах, добрый старый мятный чай. — Потом поудобнее уселся в кресле, обхватив чашку обеими руками, чтобы согреть ладони. — Боюсь, мы были с тобой не до конца честны, Сэм. Понимаешь, мы были не просто друзьями-филологами, обсуждающими книжки. Конечно, мы наслаждались беседами о книгах и ценили тебя как человека, вносящего свой интересный вклад в дискуссии, но наша группа была сформирована для совершенно иной задачи. — Маккефри вздохнул и продолжил: — Дедушка Ариэль, Питер Фечнер, был физиком, как и я, если ты помнишь, — он вопросительно поднял брови.

Я кивнул.

— Питер исчез около десяти лет назад. Никто никогда больше не видел его ни живым, ни мертвым. Когда наконец он был официально объявлен умершим, выяснилось, что Питер оставил все свое имущество внучке. Ариэль унаследовала дом, довольно большое количество громоздкой викторианской мебели и подвал, доверху набитый всякими машинами и приборами. Девочка понятия не имела ни об одном из этих аппаратов, ни тем более об их предназначении, но она нашла многочисленные тетради, исписанные рукой деда, с изложением функций каждого. Та «машинка», что заинтересовала ее больше всего, предположительно была временным порталом. Ариэль позвонила своему двоюродному деду Мортимеру Фечнеру и спросила его, что он об этом знает. Он не знал ничего и пообещал спросить меня.

Я, конечно, сказал Мортимеру, что путешествие во времени невозможно, что требуемая энергия для обеспечения подобного эффекта всегда будет выше уровня наших достижений. Тем не менее было любопытно посмотреть на аппарат и записи Фечнера. Питер Фечнер имел солидную репутацию в научном обществе. Я попросил Мортимера, чтобы Ариэль привезла устройство.

Ей потребовалось три дня, чтобы проехать через страну с этим аппаратом. Она загрузила его в кузов старого дедового грузовичка без всякой упаковки или защитного чехла. В то время я боялся, что она его повредила. Теперь я думаю, что так было бы лучше.

Я тщательно изучал тетради Питера Фечнера дни напролет и смог определить, что основой путешествия во времени было движение сквозь квантовые перегородки. Однако понять его теоретические выкладки и тем более доказательства оказалось мне не по силам. Будто он писал на иностранном языке, а я лишь узнавал слово-другое на странице текста.

В конечном счете я решил, что портал надо испытать, поскольку Фечнер оставил четкие инструкции по использованию аппарата. Все, что надо было сделать, это поместить вещь внутрь и указать на панели управления время и место. Фечнер понял, что портал может отправить предмет куда угодно в прошлое, используя пространственно-временной континуум. Единственным его предостережением было пояснение, что отправленное имеет билет в один конец, потому что в прошлом портал еще не изобретен.

После долгих дискуссий Ариэль, Мортимер и я решили послать маленькую нефритовую статую Будды в девятый век на японский остров Хонсю. Мы предполагали, что если кто-нибудь на самом деле увидит появление статуи, то этот феномен для наблюдателя не станет противоречить его верованиям и общей картине мира. Никто из нас по-настоящему не верил, что портал сработает, но мы все равно обставили эксперимент как веселый праздник.

Мортимер купил бутылку шампанского, и мы выпили за здоровье каждого из нас и отдельно за деда Ариэль. Помнится, мне показалось, будто бедный Фечнер ожил, потому что Ариэль и Мортимер некоторое время не переставая рассказывали истории о ее вспыльчивом предке. Наконец, когда мы уже немножко опьянели от ярких воспоминаний и вина, Ариэль торжественно поместила нефритовую фигурку в портал. Я напечатал время «14:00, 5 марта 895 года» и указал «Хонсю, Япония». «Каковы точные координаты?» — вспыхнули на экране слова. Я не был готов указать точное место, хотя и смутно осознавал, что такие подробности необходимы. «Обратите внимание на предложенные точные координаты», — высветилась следующая надпись. Я обратил и выбрал первую попавшуюся пару цифр, установил задержку по времени на тридцать секунд и вышел из портала.

Не было ни звука, ни вспышки света. Вот статуэтка есть — и вот уже ничего нет. Теперь я был твердо убежден в том, что случилось с Питером Фечнером, и также совершенно уверен, что не последую за ним. Однако Мортимер и Ариэль не исключали возможности, что им захочется попробовать. Просто они еще не были готовы. Требуется определенная смелость, чтобы оставить свой дом и друзей, да и весь знакомый мир, когда знаешь, что никогда не вернешься обратно.

Маккефри вздохнул и затем продолжал, будто задача рассказать стала тяжким бременем, непосильным гнетущим грузом.

— Мы попробовали провести еще пару экспериментов, просто чтобы удостовериться. Мы послали один из этих снежных шаров, пресс-папье с падающим снегом внутри, на год назад в тот же книжный магазин. После тщательных поисков мы нашли его покрытым паутиной в углу чулана. Мы послали серебряный доллар со статуей Свободы на три месяца назад в квартиру Ариэль, и она обнаружила его в своем чертежном столе. Единственное, что по-настоящему беспокоило нас и заставляло снова и снова обсуждать, была перспектива материализоваться в стене или под землей. Но записки Фечнера утверждали, что программы, обеспечивающие безопасность, надежно защитят «пользователей» от подобных происшествий, и мы в конечном счете решили поверить, что так оно и есть.

Маккефри с отсутствующим выражением лица вытащил трубку и снова начал набивать ее табаком. Поймав мой испуганный взгляд, он с сожалением убрал ее обратно в карман рубашки.

— Извини, — сказал он, — от старых привычек тяжело избавляться. Так вот, в то утро Ариэль и Мортимер намеревались предпринять решительный шаг — погружение в прошлое, и кажется, вместе с ними и я нечаянно предпринял столь же решительный шаг, только несколько иного плана. Перед тем как Мортимер и Ариэль отбыли, я часто вслух рассуждал о невероятной трудности жизни в чуждом современному человеку культурном пласте, но никогда и мысли не допускал, что именно я и окажусь в подобной ситуации, если действия в прошлом изменят мою настоящую жизнь. Мир, в котором мы сегодня живем, совсем не похож на мир вчерашний, и мне он не нравится. Ни чуточки. — Маккефри замолчал и судорожно вздохнул. — И поэтому я нуждаюсь в твоей помощи, Сэм. Ты мне нужен, друг мой, ты мне поможешь поменять историю обратно. Чтобы все снова стало как надо.