«Если», 2008 № 02

— Что это значит?

— Это такие старинные слова.

— И на фига?

— Отвали, дай послушать.

— …когда повысился уровень жизни и сокращается преступность, мне больно, что многие люди все еще сохраняют этот врожденный рефлекс — рефлекс агрессии к ближнему. Этот рефлекс подавлен нашей культурой, но именно здесь вся беда: он не исчез, он лишь подавлен. Еще существует, но уже не осознается. Достаточно любой нестабильности, любого толчка, чтобы он вырвался наружу, и тогда окажется, что люди снова готовы рвать и убивать друг друга за кусок мяса, собственные интересы или во имя каких-то идеалов — как сотни лет назад. И делая это, пребывать в уверенности, что являются светочами культуры и носителями добра.

Старик снова откашлялся, помолчал, думая о чем-то своем, и продолжил с горечью:

— Изменить человеческую природу можно двумя путями. Первый путь радикальный: это вмешательство в геном. А точнее, говоря языком информатики, оптимизация генома. Пользуясь случаем, еще раз хочу поблагодарить своих коллег и учеников, с которыми мы оказались на пороге удивительных открытий. Открытий, которые могли подарить человечеству удивительную мощь души и тела. И я верю, что в будущем это обязательно произойдет! Но как вы, наверное, слышали, два месяца назад наш институт был расформирован специальной резолюцией ООН, исследования закрыты, а экспериментальная беременность нашей аспирантки прервана…

— Вот он на что окрысился! — произнес кто-то сзади.

— Второй путь, — продолжал профессор, — традиционен. Этим путем идет человечество последние две тысячи лет — медленный рост морали и культуры, подавление звериных инстинктов, борьба с чувством врага. Ведь двигателем любой агрессии является чувство врага. Враг в традиционном человеческом понимании — существо тебе подобное, но недостойное жизни. Его надо унизить, уничтожить и съесть. Наши предки это делали в прямом смысле, а сегодня врага чаще принято съедать в смысле финансовом или идеологическом. По это не меняет сути! Я называю ненависть к чужой точке зрения интеллектуальным каннибализмом. И надеюсь, что сегодняшнее открытие ресторана человеческого питания в какой-то мере поможет культурному прогрессу — как эффективное средство преодоления комплекса каннибализма, живущего в каждом из нас. — Он помолчал и продолжил: — Со мной не согласны коллеги-медики, но я все-таки считаю, что главная удача моей жизни — не создание противоракового вируса и не производство органов для пересадки, а именно дешевая технология искусственного выращивания полноценной мясной ткани без убийства живых существ нашей планеты! Потому что это доказало: для того, чтобы жить, человечеству больше не нужно убивать. И сегодня я хочу поставить символическую точку, разрушив тысячелетнее табу: я утверждаю, что человеку больше не нужно убивать себе подобного, чтобы поесть запретного человеческого мяса. Я хочу, чтоб этот ресторан воспринимали не как очередную экзотическую кухню, а как символ отречения от вековых предрассудков, символ окончания эпохи зла и каннибализма. В меню ресторана — несколько блюд из человеческого мяса. Все это мясо выращивается на базе одной клетки, взятой из тела вашего покорного слуги. И дело даже не в том, что человеческий белок ценен для питания. Вопрос, который я хочу решить этим необычным, признаюсь, предприятием, лежит исключительно в области этики. Ведь это мясо не мертвого врага, а живого друга. К которому вы испытываете не злобу и не жалость, а искреннюю благодарность за чувство сытости. Друга, которому вы несете не зло, а добро, в частности, финансовое. Хотя цены у нас вполне доступные, как вы сейчас убедитесь. Побывав в нашем ресторане, вы сможете рассказывать, что ели человечину, и никто — подчеркиваю, никто! — уже не заподозрит вас в том, что вы убийца, потому что такое даже не придет в голову! Настанет день, и само слово «убийство» исчезнет из языка людей… Вы знаете, я никогда не был религиозным, хотя считаю, что религия всегда была — или пыталась быть — основным носителем добра. И в сегодняшнем событии мне видятся библейские параллели. Заранее прошу меня извинить за некоторую излишнюю театральность, но мне бы хотелось закончить наше затянувшееся открытие именно так. Подобно искусителю, я предлагаю попробовать самый последний запретный плод, и верю, что это откроет новую эру в познании добра и зла. Но также я хочу процитировать высказывания человека, чье имя напрямую связано с идеями любви, милосердия и прощения врагов… — В руках у него вдруг появилась крохотная книжка, и он стал с выражением читать: — «Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли. Хлеб же, который я дам, есть плоть моя, которую я отдам за жизнь мира. Тогда иудеи стали спорить между собою, говоря: как он может дать нам есть плоть свою? Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть плоти сына человеческого и пить крови его, то не будете иметь в себе жизни. Ибо плоть моя истинно есть пища, и кровь моя истинно есть питие. Многие из учеников его, слыша то, говорили: какие странные слова! Кто может это слушать? Но Иисус, зная сам в себе, что ученики его ропщут на то, сказал им: это ли соблазняет вас?»

— Хватит! — раздался издалека крик Валерика. — Гаси людоеда!

— Гаси людоеда! — взревела толпа и разом подалась вперед.

Дашку сдавили так, что стало невозможно дышать, мобик выпал из рук и скатился по чужим плечам под ноги, в ребрах хрустнуло, и по всей груди расплылась пульсирующая боль. Даша закричала, но уже не услышала собственного голоса сквозь громовой рев толпы и беспорядочную пальбу из травматиков.

Энн Миллер

Взгляд в прошлое

Странные мысли порой одолевают книголюбов, опьяненных старинной кожей переплетов и пресыщенных изобилием слов на желтоватой бумаге. Стоит хотя бы двум библиофилам оказаться рядом, как они тут же начинают сравнивать фитцджеральдовского Ника с конрадовским Марлоу, или применять волновую теорию к парадоксам Зенона, или обзывать рекалесценцию[1] остывающего железа кратковременным сумасбродством, присущим кризису среднего возраста.

Я довольно долго был знаком с причудливыми выкладками одного такого знатока. Звали чудаковатого ученого Мортимер Фечнер. Я познакомился с ним три года назад на «Хольсоне», каковой прославился торговлей редкими и старинными рукописями. Конечно, аукционистам случалось продавать и Марка Твена, и Вермеера, но специализировалось заведение на восстановлении и хранении инкунабул и пергаментов, исполненных собственноручно такими светилами древности, как Тертуллиан[2] или Альберт[3].

Как-то раз я пришел на аукцион с поручением приобрести первое издание Коперника «О вращении небесных сфер», опубликованное в 1543 году, когда сам Коперник пребывал на смертном одре. Эта чрезвычайно редкая книга заслуживала особого внимания, потому что числилась в списке библиотеки Кеплера[4], и в ней на полях были собственноручные примечания и заметки владельца.

Начальную цену назначили в 600 тысяч долларов. Я присутствовал на аукционе как агент покупателя, который пожелал остаться неизвестным. Мне тогда было 23 года, и я полагал, что все на свете знаю. Два года я изучал предмет у самого Ларкина, великого человека, которого я разгадал много позже: он обладал толстой кожурой репутации, оставаясь довольно-таки мелкой сущностью. Я привнес в наши с ним отношения искреннюю любовь к книгам и наивную веру, что коллекционеры тоже их любят. Он же снабдил меня деловым подходом к изучению и оценке предметов, а также придал моим манерам некоторый налет изысканности и искушенности.

Это был уже мой пятый аукцион.

Как и остальные покупатели, я заблаговременно, еще неделю назад приходил сюда, чтобы осмотреть книгу. Я обратил внимание на дефект в букве «Н» в четырнадцатой строке двадцать пятой страницы и сравнил образец почерка Кеплера с заметками на полях. Изучил официальное свидетельство подлинности, выданное самым авторитетным экспертом по Кеплеру и Копернику. И у меня не зародилось ни капли сомнения, что книга и заметки — подлинник.

В день аукциона я оделся весьма тщательно. Ларкин учил меня, что для агента девять десятых успеха составляют умение привлечь внимание, подать товар (самого себя), а также талант выступления на публике. «Всегда надо, — наставлял он, — воплощать образ богатства, прозорливости и благоразумия, чувства собственного достоинства и абсолютного авторитета в своей области». Именно поэтому в моем гардеробе было два якобы повседневных костюма, сшитых на заказ. Каждый из них стоил столько же, сколько трехмесячная аренда моей мансарды. По случаю такого аукциона я выбрал сизо-серый костюм. И льняную рубашку с жемчужным отливом. Без галстука. С расстегнутой верхней пуговкой.

Я прибыл в «Хольсон» за десять минут до начала торгов. Согласно программе, «Вращение» поднесут к молотку по меньшей мере через час, но я взял за правило приходить пораньше, чтобы быть на виду у своих потенциальных клиентов. С собой я всегда имел миниатюрную коробочку для золотых визитных карточек и надеялся, что у меня появится возможность щелкнуть замочком и всучить хоть пару штук в какие-нибудь очень богатые ручки.

К моему удивлению, аукционный зал был переполнен, что лишило меня возможности выбирать, с кем сесть. Вместо того, чтобы сидеть в «нужной» компании, по соседству с дорогими костюмами и сверкающими драгоценностями, я оказался зажатым между молодой женщиной, работающей агентом первый год, и пожилым, довольно убого одетым джентльменом, от которого воняло трубочным табаком. Я уселся поудобнее и взглянул на женщину: помнится, ее звали Лизетта. Она была одета в серо-голубой костюм бизнес-леди с укороченной юбкой — очень стильно и очень женственно. В бриллиантовых серьгах сияли и переливались огоньки, когда она поворачивала голову.

— Привет, Сэм.

— Салют, Лизетта. Необычайно многолюдно для начала торгов, с чего бы это?

— Они подняли цену на дневники Кеттльмана. Я думала, ты знаешь… Всё утро обзванивали покупателей.

— У меня мобильник был отключен, — печально сказал я. Ни за что и никогда я не отключил бы телефон перед торгами, даже несмотря на свое отсутствие в списке особых клиентов, которых принято предупреждать о любых аукционных изменениях. И попасть в этот список я не мог. А она и подавно. Интересно, откуда она узнала?

— Скорее всего, Ришад собирается стать единственным претендентом на эти дневники и самолично прибудет торговаться. Сегодня днем он летит обратно в Египет, и программу из вежливости подстроили под его планы, — сообщила Лизетта.

Принц Ришад был коллекционером Дикого Запада, а точнее, всего, что хоть как-то связано с ковбоями. Один лишь его интерес взвинтил цену на дневники Кеттльмана, хотя непохоже, что кто-нибудь сможет переиграть Ришада. Я его даже не видел никогда. Осторожно и, как мне казалось, незаметно я оглядел зал: смогу ли узнать принца?

— Человек с красным галстуком, на две трети сзади справа, — прошептала Лизетта. И добавила, заметив мое замешательство: — Ладно тебе, все в порядке. Если бы я чего-нибудь не знала, то спросила бы у тебя.

Уверен, что не спросила бы. Весь смысл нашей игры в бизнес состоял в том, чтобы выказывать свою осведомленность, а значит, являться игроком.

Помощник аукциониста вышел на подиум. Он искусно и красиво связал лот номер 41 с его солидным прошлым, с самой историей. Он рассказал, что Питер Кеттльман был одним из старых владетельных баронов, имел 5000 акров плодородной земли и 3000 голов скота. Тем не менее существовало одно обстоятельство, которое отличало его от остальных землевладельцев. Он учился в Гарварде. Кеттльман обладал некоторыми литературными амбициями и, хотя ему так и не удалось опубликовать роман, поддерживал добрые отношения с такими людьми, как Оуэн Уистер, Зейн Грей и Гарольд Белл Райт[5]. Его журналы были полны пустых сплетен, праздных слухов о них и очерков о настоящей деревенской жизни.

Аукционист назначил стартовую цену в 25 тысяч долларов. Ришад, презрев правила аукционного этикета, тут же предложил 75 тысяч, и торг по этому лоту кончился. Пожилой джентльмен рядом со мной тихонько рассмеялся, будто произошедшее оказалось великолепной шуткой, а я тем временем размышлял, как бы заполучить Ришада в клиенты. Принц со всей своей свитой покинул зал, и аукционист объявил следующий лот.

Им оказалось полное собрание сочинений Б.М.Боуэр. Как объясняла программка, она была одной из первых, писавших в жанре вестерна, и одной из немногих, кто действительно жил на Диком Западе и в полной мере изобразил «притягательность Дикого Запада». Именно этот набор книг принадлежал самой Боуэр, и хотя ни одно из изданий не было первым, но заново переплетенные еще при жизни писательницы кожаные тома с золотым обрезом пребывали в прекрасном состоянии и смотрелись настоящим собранием.

Все это расписывалось в каталоге самыми яркими красками. Аукционист просто представил лот как «Пункт первый, набор вестернов, написанных Б.М.Боуэр. Собственность автора. 62 тома. Кожаный переплет». Столь малый интерес аукциониста к предмету и довольно сухое объявление позволили мне заключить, что книги составляли лишь часть некоего целого, большой контрактной сделки, в которую, возможно, входили и дневники Кеттльмана. Эту скуку надо было переждать, чтобы двинуться к более редким лотам.

Аукционист заявил начальную цену в 350 долларов. Старый джентльмен слева от меня кивнул, и я заметил, что аукционист на мгновение поколебался. Потом он подтвердил покупку.

— За триста пятьдесят долларов мистеру Мортимеру Фечнеру. Кто предложит 400?

Никто не предложил, и торги продолжились.

Пока добрались до «Вращения», прошло еще часа два. За это время Лизетта торговалась за инкунабулу гностического религиозно-философского труда эпохи Адриана и подлинник пергаментного письма Альберта Великого. И оба упустила в пользу покупателей, предложивших более высокую цену.

Старик, сидевший рядом со мной, больше не торговался, хотя с интересом наблюдал за процессом. Один раз он поднялся и вышел из зала, что я расценил как перекур, потому что, когда он возвратился, от него сильнее пахло табаком, а из нагрудного кармана торчала трубка.

Запах табака моментально перенес меня на ферму моего дяди. Я ездил туда каждое лето, пока мне не исполнилось восемнадцать, помогал пахать поле и убирать урожай. Тяжкий труд для мальчика, но после работы тетка выставляла на стол огромные блюда жареных цыплят, запеченной говядины, вареную кукурузу, картофельное пюре и пироги с крыжовником. Еда была настолько аппетитна и вкусна, что с тех пор навсегда определила мои представления о стряпне и служила для меня эталоном. По вечерам дядя читал вслух какую-нибудь книгу, завладевшую его воображением, и именно здесь началась моя любовь к чтению. Мы сидели на заднем крыльце, мухи жужжали вокруг лампы, поля погружались в бесплотные звуки ночи, а тетя и я слушали Шекспира и Китса, Толстого и Кристофера Морли.

Наконец начались торги за Коперника. Вначале предложения поступали быстро: 600 тысяч, 650, 680… Когда цена поднялась до 700 тысяч долларов, остались только три претендента на лот: я, Лизетта и куратор музея астрофизики «Дедал». Я ощущал напряжение, исходившее от сидевшей рядом Лизетты — интересно, какой у нее лимит? Мой был в 900 тысяч. Я кивнул, соглашаясь поднять цену до 750 тысяч долларов, и она подняла руку, чтобы обозначить 775 тысяч. Я поднял до 800, и она заявила 805. Куратор музея предложил 815 тысяч, и я почувствовал, как Лизетта «сломалась». Остались лишь мы с «Дедалом». Я собирался уверенно выиграть этот лот. Поднял цену до 820, а куратор до 830. Я потянулся было вверх, чтобы поднять цену еще на 5 тысяч, но старик вдруг схватил меня за руку.

— Пусть забирает, — сказал он. — Вам это не нужно.

Я озадаченно посмотрел на него и в этот момент проиграл торг.

Молоток аукциониста со стуком опустился:

— Продано джентльмену из «Дедала».

— Как вы посмели! — зашипел я на старика. — Как вы посмели перебивать!

Старик лишь удивленно поднял брови.

Я так разозлился, что мои слова, вылетая, превращались в бессвязное ворчание. Я протолкался мимо него к проходу. Не самое лучшее решение — покинуть зал после проигрыша торга, но мне уже было наплевать.

Я вырвался на улицу и зашагал вперед, не глядя по сторонам: все равно куда, лишь бы убежать от своей бессмысленной злобы. Накрапывал дождь, и улицы были безлюдны, не считая нескольких промокших душ, спешащих к теплу и свету, хоть к какому-нибудь подобию комфорта. Автомобили с шумом проносились мимо, поднимая грязные фонтаны брызг. Я остановился на перекрестке у светофора. Сигнал отражался в луже дрожащим красным леденцом. Перед тем как свет переменился, я повернул обратно в «Хольсон» — стремление к сухому месту преодолело мое озлобление.

Я вошел в ближайшую боковую дверь вместо главного подъезда, чтобы не обходить все здание по темной сырости, и оказался в коридоре для служащих. Стряхнул намокшее пальто и направился к аукционному залу, оставляя за собой цепочку маленьких лужиц. Завернув за угол, я увидел взволнованного аукциониста, который что-то настоятельно втолковывал лысому мужчине в черном костюме, и заключил, что в торгах объявлен перерыв.

— Да говорю вам, — кипел аукционист, — я очень тщательно проверил эти боуэрские книжки. Там ничего не было.

— Ну, вы что-то упустили. В ином случае Фечнер никогда бы… — лысый заметил меня. — Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр? — бесстрастно, но с нажимом спросил он, как обращаются смотрители музея к посетителям, пытающимся подобраться слишком близко к экспонату.

— Извините, вероятно, я ошибся дверью. Я собирался вернуться на аукцион.

— Позвольте мне проводить вас туда.

Лысый парень по-быстрому сопроводил меня обратно в зал, и я выбрал себе местечко в заднем ряду. До самого конца торгов я не мог прийти в себя от некоторого ошеломления. Фечнер уже ушел. Лизетта была все еще здесь, но милосердно игнорировала меня. Я был абсолютно уверен, что моей карьере пришел конец. И что больше никогда не появлюсь на этом аукционе.

На следующее утро я спал много дольше обычного. Я слышал будильник и шум душа из соседней квартиры, но лишь поплотнее завернулся в одеяло и погрузился в полусон. Наконец, когда двери жилого комплекса отхлопали положенное, проводив своих топочущих хозяев, а время будто бы замедлило ход, как бывает в пустых комнатах, я выкатился из кровати и добрался до телефона.

Моя клиентка схватила трубку после второго гудка:

— Итак, вы наконец-то соблаговолили доложить о проделанной работе.

— Мисс Арбакл, я могу все объяснить…

— Ни одно объяснение вас не оправдывает. Вы оставили торг, имея запас в 70 тысяч долларов. Вы больше не являетесь моим представителем. — И она бросила трубку.

Это было началом конца моей карьеры. Хотя мисс Арбакл давала мне указание хранить в тайне наши деловые отношения, вряд ли она остановится в «благородном» деле раскрытия моей некомпетентности и растрезвонит о провале своего агента своим друзьям. А те — своим.

Так и вышло. Мои постоянные клиенты, столь тщательно подобранные, все меня бросили. Мой наставник Ларкин не отвечал на мои звонки, а товарищи по бизнесу сильно конфузились при встрече.

Я разместил объявления о предоставлении своих услуг в несколько разных газет и журналов, а сам перешел на кукурузные хлопья и быстрорастворимые супы. В хорошие дни я рассылал резюме. В плохие дни я вспоминал всю свою жизнь, как раковый больной с неутешительным прогнозом. У меня и раньше бывали неудачи, но ни одна не заставляла задуматься о взлетах и падениях. Теперь же казалось, что, возможно, я уже не смогу добиться успеха. И буду чувствовать себя счастливчиком, если сумею получить работу продавца в обувном магазине.

Однако фортуна улыбнулась мне. Перемена в ее капризном характере произошла как раз в то утро, когда я решил посетить приют для бездомных, уже полагая его своим будущим обиталищем. Я читал «Таймс» и завтракал рисовыми хлопьями, залитыми холодной водой, когда мой взгляд остановился на заголовке «Фальсификатор нагрел «Дедала» на 830 тысяч баксов». Это привлекло мое внимание. Возможно, куратор музея, будучи человеком дотошным, решил провести тест, проверку чернил во «Вращении сфер», а в лаборатории, где делали анализ, нашли анатаз[6] в чернилах. Куратор требовал от аукциона возмещения убытков, а «Хольсон» отвечал, что подлинность книги официально удостоверена и они даже не могут себе представить, как авторитетнейший эксперт по Кеплеру игнорировал подобную аномалию.

Едва я успел закончить чтение статьи, как зазвонил телефон. Это был Ларкин.

— Дорогой мой мальчик, мне так жаль, что я не мог тебе перезвонить, поскольку только что вернулся в город. Но какой триумф с разгромом Кеплера! Как же, во имя всего мира, ты это узнал?

— Давайте просто скажем, что я знаю.

Я не собирался рассказывать моему бывшему наставнику, что от покупки вещи меня спасло лишь вмешательство Фечнера.

— Верно, верно, — мягко сказал Ларкин. — У каждого агента есть свои секреты. Ладно, мой мальчик, теперь у тебя полно клиентов, и ты сможешь сам назначать комиссионный процент. Я, знаешь ли, буду очень гордиться, если люди узнают, что ты некоторое время был у меня под крылом.

После этих слов мне следовало бросить трубку, но я этого не сделал. Я по-прежнему был в игре — делать связи, потакая тем, кто мог помочь мне вскарабкаться еще на одну ступеньку лестницы.

Один за другим мои бывшие клиенты вернулись. Все, кроме мисс Арбакл, которая, вероятно, чувствовала, что сожгла за собой мосты. Зато получил я больше. Я вдруг заделался лучшим в городе экспертом, моментально распознающим подделку, который может отделить приобретения с крепким инвестиционным будущим от вещей второго сорта, обреченных на провал.

В следующие полтора года я преуспевал. Делал деньги. Заводил знакомства. Я переехал из своей маленькой комнатушки в квартиру с высоким потолком и паркетным полом в престижном районе. Я даже приобрел для себя несколько вещей, в которые стоило инвестировать: маленькая статуэтка мальчика-дискобола из Помпеи и первое издание «Тамерлана» Эдгара По. Но как-то так получилось, что из моей работы ушла душа, и когда я бывал на коктейльных вечеринках, разговаривал с женщинами в дизайнерских нарядах и мужчинами в «ролексах», то размышлял, что никто из этих людей не подаст мне руку помощи в трудную минуту. Ни один из них не шевельнется, чтобы избавить меня от ночевок в картонной коробке под мостом. А потом задумался о том, помогу ли я кому-нибудь из них. Наверное, некоторым помог бы. Хочется верить.

Как-то раз я пораньше ушел с подобного сборища, чтобы прогуляться по городским улицам. Осенняя ночь пахла листьями и чуть подмерзшей землей. Я миновал круглосуточный продуктовый магазин и авторемонтную мастерскую, в которой машины смотрелись непонятными животными, дремлющими чудищами с неведомой силой. По пути я случайно наткнулся на обшарпанный книжный магазинчик, вроде бы еще открытый. Одно из тех утопленных в землю местечек, куда надо спуститься на несколько ступенек, чтобы добраться до двери. Оттуда падал рассеянный свет. Сквозь стекла я видел ряды книжных шкафов и чудом не падающих пирамид, сложенных из книг прямо на полу. Так по-домашнему, так располагающе, будто меня приглашали войти.

Я вошел, на двери звякнул маленький колокольчик, но никто не появился, чтобы встретить меня. Казалось, в магазине никого нет. Переходя от шкафа к шкафу, я узнавал и будто приветствовал старых друзей — «Илиаду», «Оды» Горация, «Большие надежды», «Сердце тьмы». Я открыл наугад засаленный томик Йетса и углубился в чтение любимых стихов. «Я встану и отправлюсь, отправлюсь к Иннисфри»[7]. Если б я только мог, думал я, потому что для меня Иннисфри был больше идеей, чем местом, и я не знал, как туда добраться. Я засунул книгу под мышку и отправился разыскивать владельца. Пока я шел в глубину магазина, до меня стали все громче доноситься голоса из дальней комнаты.

Дверь была приоткрыта, но чтобы войти, мне пришлось толкнуть ее локтем. В комнате находились трое: два пожилых джентльмена и очень молодая женщина с ярко-голубыми волосами. Они сидели в старых, ободранных до набивки креслах. Женщина, а скорее, молодая девушка лет девятнадцати-двадцати, одетая в комбинезон и безразмерную мужскую рубашку, обладала острыми, тонкими чертами лица, какими эдвардианские художники неизменно наделяли лишь сказочных фей и лесных эльфов. В одной из бровей топорщилось серебряное колечко, а в нижней губе красовалась пуссета с блестящей стеклянной каплей на шляпке.

Один джентльмен был облачен в джинсы и дешевую фланелевую рубашку спортивного покроя, совершенно для него неподходящую. Три «вечных» карандаша и ручка с золотым колпачком покоились в нагрудном кармане с клапаном. Этот крепкий худощавый старик с небольшой лысиной выглядел строгим, почти сердитым. На темном лице холодно блестели голубые глаза, которые в тот момент напряженно уставились на меня, так что мне сделалось немного не по себе.

Зато львиные черты лица и непослушную седую гриву другого джентльмена я узнал немедленно. Это был мистер Фечнер, который спас меня от покупки фальшивого «Вращения небесных сфер». Он был в костюме, удивительно похожем на тот, что был на нем в «Хольсоне», только чуть больше поношен и растрепан. Такое помятое, будто не раз служившее пижамой одеяние часто встречается у философов и поэтов.

При виде меня нелепая троица замолчала.

— Извините, что перебиваю вашу беседу. Я только хотел узнать, могу ли купить эту книгу?

Девушка с голубыми волосами взяла у меня томик.

— Чо тут у вас? — бесцеремонно спросила она. — Ого, Йетс. Отличный выбор. Чо скажешь, мистер Феч? Баксов пять?

Фечнер посмотрел на меня:

— Мистер Мейсон с аукциона, не так ли?

Я кивнул.

— Считайте это подарком.

— Мистер Фечнер, я не могу выразить, как признателен вам за то, что вы для меня сделали. Вся моя карьера могла…

Он замахал рукой:

— А, сущий пустяк, мне это совершенно ничего не стоило. Почему бы вам не присесть? — И он указал на темно-коричневое мягкое кресло, на котором высилась гора книг. — Просто снимите их на пол. Ариэль, познакомься с мистером Мейсоном. Мистер Мейсон, это Ариэль, а вот тот суровый джентльмен — Роджер Маккефри.

— Зовите меня Сэм, — предложил я.

Реакция двух компаньонов Фечнера оказалась странно враждебной.

— Мило, — сказала Ариэль, резко откинувшись в кресле. — И кто ваш любимый автор?

Маккефри принялся раздраженно уминать табак в трубке.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил он, хотя было понятно, что он намерен закурить в любом случае.

— Пожалуйста, — ответил я к его разочарованию и к явному удовольствию Фечнера. — Мой дядя курил «Боркум Риф», и запах трубочного табака всегда напоминает мне о летних каникулах, которые я проводил у него на ферме. А нравится мне Конрад, — сказал я, обращаясь к Ариэль. — А вам?

— Ну, сейчас это Ян Даллас, но все меняется. На прошлой неделе я всецело была поглощена Гербертом.

— Верно, — усмехнулся Фечнер, — тебе понравился его Зеленый Дворец с растрепанными книгами и памятниками. Неприступная библиотека есть и в «Книге незнакомцев»[8]. Я наблюдаю тут некую тенденцию.

— Теперь тебе бы надо почитать «Имя Розы», — заметил Маккефри. — Вот интересно, какое утраченное и запретное знание содержится в старинных пыльных томах, что всегда так манит нас.

— Знаю, что вы имеете в виду, — сказал я. — Иногда я мечтаю найти тайный подвал в Александрийской библиотеке с отлично сохранившимися горами свитков древних рукописей, которые не смогли достать и разрушить никакие пожары…

Глаза Маккефри сверкнули.