Помоги проекту - поделись книгой:
Чистая кровь лишь по мужской линии струится, недаром говорится, что женщина — существо нечистое, поэтому кровные родственники великокняжеские, но по женской линии, тоже о престоле не помышляют. Возьмем князя Ивана Мстиславского, вы слышали, чтобы он на трон претендовал или хотя бы кто-нибудь его имя выкрикнул в запале смуты? Не было такого, а ведь он внук кровный деда нашего Иоанна Васильевича Грозного и брат мой двоюродный, как и князь Владимир Андреевич Старицкий, но — по женской линии.
Но и чистокровные ту корону, в храме лежащую, по большой дуге обходят, потому как помнят о неразрывной связи короны и головы. Если ты далеко стоишь от трона, если права твои на корону не бесспорны, то лучше и не протягивать к ней руку. Даже во время опричнины, когда великая смута гуляла в земле Русской, и то никто не посягал, хотя и погибало дело земщины из-за отсугствия вождя. Все ждали вождя истинного, претендента бесспорного по крови, й, к сожалению, дождались. Или вот другой пример возьмем — князья Шуйские. Тоже родственники наши кровные, по мужской линии из одного корня мы вышли, признаюсь, что были они когда-то старшей ветвью, но ветвь та неудачная получилась и Господу нелюбезная. Хоть и обидел Он их разумом, но и того немногого, что у них было, хватало, чтобы на венец царский никогда не покушаться. Лишь князь Василий Иванович не стерпел. Что из этого вышло? Вы знаете.
Те же, чьи права на корону были бесспорны, тоже не спешили ее на себя возлагать. Не только действий никаких для этого не предпринимали, но часто бежали прочь. И это было правильно. Если избрал тебя Господь, то Он сам все устроит, и твое вмешательство Ему только помехой будет. Если же не хочет тебя Господь, то, что ни делай, все равно ничего не получится. Как у князя Владимира Андреевича.
Поэтому жди терпеливо, что решат народ, святители и бояре, и от чести высокой отказывайся многократно. Таков уж обычай наш русский, и, как всякий обычай, он глубокие корни имеет — надобно время, чтобы убедиться, что правильно все волю Божью поняли.
Случалось, конечно, что сразу несколько бесспорных претендентов на престол являлось, но было их обычно два, много три, Господь между ними быстро выбор делал и после короткой смуты являл свою волю.
Да, раньше порядок был, каждый место свое знал. И отстаивал его яростно в спорах местнических. Знаю, многие сейчас смеются над этим древним обычаем, я и сам в рассказе моем над ним подтрунивал, но беззлобно, потому как его обратную сторону видел: все знали предел своих устремлений жизненных и на недосягаемое не покушались.
Вот Захарьиных возьмем — сколько я об их кознях рассказывал! Вы, зная историю дальнейшую, решили, наверно, что все их устремления к трону направлены были. Уверяю вас — нет! Не мыслили они о троне, они лишь хотели быть первыми у трона. Кто был Никита Романович? Царский шурин, потом дядя государев, но по женской линии. Он не то что сотый в очереди на трон, он в этой очереди вообще не стоял.
Ну а все же, не унимаетесь вы, предположим, что кто-то замыслил мимо всех прав на трон русский пробраться и измыслил для этого план дьявольский, неужто не может такого быть? Нет, не может! Вы только представьте себе, какой это должен быть долгий и сложный план, а я за жизнь свою многолетнюю сколько раз убеждался, что удаются лишь планы быстрые и самые простые. Планы человеческие люди составляют, а им свойственно ошибаться, чем больше шагов в плане, тем скорее ошибка. В самом длинном плане ошибка зачастую вкрадывается на первом же шаге, вот и в любом, самом изощренном плане достижения престола ошибочна сама мысль, что ты его можешь достигнуть. Но главное даже не в этом. Главное в том, что Господь этого не допустит. Стоит тебе лишь помыслить об этом, как ты столько заповедей священных нарушишь, что останется лишь благодарить Господа, что Он не испепелил тебя тут же на месте огнем своим. Можешь душу дьяволу продать, но и это не поможет, дьявол может довести человека до любых вершин, но не на самую высшую, ибо не может стать прислужник дьявола помазанником Божиим.
Но я ваши сомнения прекрасно понимаю, потому что такой человек все же был — Федор Никитич Романов, а лучше сказать, Федька окаянный. Ведь вот ни отцу его, ни братьям многочисленным не приходила в голову мысль о венце царском, а ему пришла и засела накрепко. Знаю, о чем говорю, он ведь одному мазиле италийскому заказал нарисовать парсуну свою в полном облачении царском, никому ее не показывал, а мне показал, зачем, я так и не понял, то ли похвастаться хотел, то ли позлить меня. Что ж, разозлил изрядно.
Лишь одно Федьку извиняет. Он ведь с колыбели рядом с Иваном рос, почитал его за брата родного, да еще слышал всякие неосторожные разговоры взрослых о якобы особой близости их рода к царскому и всякие предсказания магические о великом будущем их рода. Еще отец его, Никита Романович, то ли от гордости непомерной, то ли шутя ласково, называл его, единственного из всех сыновей своих, царевичем. Вот и сложилось все это причудливым образом в неокрепших детских мозгах его, и он возомнил.
Но никакого плана в действиях Федьки не было, уж я бы заметил. Вот у Никиты Романовича план всегда был, тут все просто: лишь бы кровник его близкий на троне сидел, а он при нем состоял. Это я всегда ясно видел и вам о том сказывал. А у Федьки если и был план, то разрушили его с легкостью: постригли в монахи по приказу государеву — и весь сказ! Это ли не подтверждение мыслей моих о неосуществимости планов долгих и сложных!
Продал ли Федька душу дьяволу? Очень может быть, но точно сказать не могу, потому что я при сем не присутствовал. Как бы то ни было, дьявол Федьке не помог, что опять же мои мысли подтверждает.
А вот вам и третье подтверждение. Как угомонился Федька, точнее говоря, как его угомонили, так он все мысли о венце царском и оставил. Это я доподлинно знаю и в свое время вам об этом в подробностях расскажу. Не только для себя венца не искал, но и для сына своего единственного. А Миша, отрок юный и неразумный, тем более об этом не помышлял, планов никаких не строил и вообще сидел тихо, сложа руки. Тут-то и явил Господь свою волю, избрал Михаила и через решение народное, святительское и боярское, вознес его на престол русский.
Нет, не зря я все-таки в сторону от рассказа моего отвлекся и даже вперед забежал. Во-первых, вам легче разбираться будет в хитросплетениях престолонаследия и во всех событиях, о которых я вам дальше рассказывать буду. Во-вторых, у меня первый раз мысль мелькнула, как мне свою историю будущую склеить. Пусть не всю, но хотя бы часть. Хе-хе, царский шурин, говорите, планы долгие. Ну-ну!
Постойте, восклицаете вы, а в чем же был знак Божий князю Симеону? Если в том, что первенец его был слаб душой и телом, то мы этого знака не понимаем.
Ну что вы, это так просто! Вы вокруг оглянитесь или хотя бы сказки послушайте. Ведь как у нас на Руси заведено: было у старика три сына, два умных, а младший — дурак. Старшие сыновья дело отцовское продолжают или служат где, всю жизнь в работе, строят семьи свои, а то и вовсе от родителей отделяются. А младшенький всегда при родителях, никогда с ними не разлучается, и любят они его, дурачка, больше его умных и работящих братьев. И славят Господа за то, что Он за жизнь их беспорочную послал им на старости лет утешение. Потому что сын их хоть и дурачок, но это наш, русский дурачок, он родителям любовью искренней на любовь их отвечает, и весь мир любит, и доброты необычайной. Доброта — она от сердца, ум здесь только помеха, от ума лишь милостыни дождешься, да и та Господом в зачет не принимается. Работать сынок не любит и на печи целыми днями лежит — ну и ладно, птицы небесные тоже не ткут, не пашут, а пропитание себе находят. И любят его не только родители, но и Господь, и посылает Он ему счастье невиданное, наполняя сердца родительские радостью великою.
Ответьте теперь мне: бывает ли наоборот, чтобы старший сын дурак, а остальные умные? Присоединяюсь к вашему хору дружному: нет, не бывает!
Не оставляет Господь нас всех своим попечением и вниманием, но сильнее всего это в великокняжеском семействе чувствуется, потому что мы ближе всего к Господу, даже ближе, чем столпники в пустынях заволжских. И являет Он нам волю свою в первую очередь в тайне рождения детей государя, а если быть совсем точным, то в рождении первенца. Именно поэтому власть и держава передаются не самому достойному, умному или сильному из сыновей государевых, а старшему. Если старший из сыновей самый смирный, значит, хочет Господь, чтобы следующее правление было мирным. Если забияка, готовьтесь к войне и победам, потому что не оставит Господь своего помазанника без помощи.
Бывают в семействе великокняжеском и дурачки, но их из почтительности с детских лет блаженными называют. А в остальном все как у простых людей. Не буду перед вами юлить да далеко за примерами ходить, скажу просто: было у нашего отца два сына, первый — сильный и умный, а второй — второй, понятное дело, я.
Если первенец умом убогий, то это знак вернейший: не будет тебе, государь, других наследников, а будешь упорствовать, то следующие такие же будут. А несколько убогих детей — это уже не на радость родителям, а на горе. Остановись и смирись!
Некоторые недалекие люди думают, что убогий наследник посылается Господом в наказание государю и державе. Отнюдь! Хотел бы Господь государя наказать или род его пресечь, Он бы вообще наследника ему не дал, а через блаженного Он род продолжает и в следующем поколении дает государя сильного. Что же до державы, то это иные умные да деятельные наследники являются для нее истинным наказанием, а для народа — бичом Божиим.
Нет, убогого наследника посылает Господь от неизбывной милости своей, когда хочет дать державе даже не мир, а роздых. Чтобы после лет бурных отдохнул народ в полусонной дреме, отъелся и размножился.
Э-э, восклицаете вы, легко тебе рассуждать, зная, что дальше произошло, вот и получается у тебя все как по писаному. Все мы задним умом крепки!
Я на это вот что вам скажу, только, чур, без обид. Во-первых, не все, иначе, поняв наконец, что в недавнем прошлом произошло, люди бы впредь своих ошибок не повторяли. А они почему-то упорно наступают на те же грабли. А во-вторых, лучше иметь крепкий задний ум, чем вообще никакого.
Вы, как я вижу, именно такие и есть, потому что требуете не объяснения событий происшедших, а непременно предсказаний будущих. Не хотите слушать умного человека, а ведь я уж говорил вам, что от провидения будущего, даже и истинного, ничего, кроме смятения духа, не проистекает. Что ж, тем хуже для вас! Внимайте, что мне Господь открыл. С Его попущения нарушится установленный порядок и в семействе царском будет три сына: два старших — дураки, а третий — умный. Все трое царствовать будут: и младший, умный и сильный, будет наследовать убогим. Но будет он сыном Сатаны и истинным Антихристом. Видом страшен, ростом огромен и духом свиреп. Порушит веру православную, загонит народ русский из полей просторных в болота топкие, опрокинет обычаи дедовские, перекроит землю Русскую на богомерзкий немецкий лад. Возвеселится воинство сатанинское и будет говорить, что это — хорошо. Сына своего единственного — блаженного! — своими руками убьет и передаст державу в разрухе и смуте племени ведьмину. Но милостив Господь! Перетерпит народ русский нашествие сатанинское, поднимется, стряхнет с себя наваждение и прислужников дьявольских, и вновь воссияет держава Русская в силе, славе и вере православной. Аминь.
Глава 4
Татарский хан на русском троне
Каким царем был Симеон, хорошим или плохим? Ни хорошим, ни плохим, он был просто царь, этим все сказано. Да и как можно такие вопросы задавать? Ведь цари лишь орудия в руках Господа, а может ли орудие быть хорошим или плохим? Скажем, топор не может быть плохим или хорошим, он бывает острым или тупым, и не будете же вы проклинать топор, над вашей головой занесенный. Или милостыня — бывает она не хорошей или плохой, а щедрой или скудной, любую надо принимать с благодарностью и не сетовать на руку дающую.
Каким человеком был царь Симеон, хорошим или плохим? В этом он походил на простых людей: для одних — хорош, для других — плох. А что сам я думаю? Затрудняюсь ответить, не от лености к наблюдениям и размышлениям, уж что-что, а с Симеона-то я глаз не спускал, просто для меня все люди изначально хорошие, и, даже если они своими поступками богопротивными всячески стараются меня в этом убеждении поколебать, я не поддаюсь и не теряю надежды на их исправление. Разве о тех же Шуйских или Романовых сказал я хоть одно слово плохое? Никогда, видит Бог!
Так что расскажу вам о царе Симеоне все подряд, что помню, а вы уж сами решайте.
Ничего не было в царе Симеоне загадочного, такого, что нельзя было бы вывести из жизни, его предшествующей. Кроме, пожалуй, одного: как он будет править, милосердно или грозно? Выяснилось, что милосердно. Казни после победы земщины над опричниной никто в расчет не принимал — чего не бывает в запале борьбы. А некоторые опалы были встречены криками приветственными и расценивались как торжество высшей справедливости. Так князь Симеон покарал гонителей митрополита Филиппа: презренного соловецкого игумена Паисия заточил на острове Валаам, бессовестного епископа рязанского Филофея, ложно свидетельствовавшего на судилище, лишил святительства, а пристава Степана Кобылина, захарьинского родственника, приказал удавить перед окном кельи, где тот изводил несчастного узника то холодом, то жаром нестерпимым, сокращая дни его.
Столь же спокойно принял народ и волну казней, последовавших незадолго до венчания Симеона на царство. Надо же было подчистить темницы перед объявлением амнистии всеобщей в честь события радостного, надо было разобраться с врагами старыми, по недосмотру на свободе разгуливавшими, надо было в дворе своем царском порядок навести, чтобы впредь ничто не омрачало правления милосердного и справедливого. Ведь после победы земщины многие людишки случайные нежданно наверх взлетели и в ближний двор государев попали. Вот хотя бы князь Борис Тулупов, возил за князем Симеоном самопал, вдруг глядь — уже окольничий, вершит дела государственные. И потянул за собой сродственников, князей Владимира, Андрея да Никиту, столь же пустых, как и он сам. Отставили и подчистили. Или возьмем умных Колычевых, их за все страдания, на род Колычевых выпавшие, ко двору приблизили, Василия на место самого Малюты Скуратова назначили, а Федору боярский чин дали. Они же, вместо того чтобы служить честно и преданно, затеяли споры местнические с любимцами Симеоновыми, с Дмитрием Годуновым и с Богданом Сабуровым. Поношения любимцев своих Симеон не стерпел.
Отправились на плаху некоторые из уцелевших опричников, самые известные из них — Бутурлины и Борисовы. Никиту Романовича с детьми по обещанию давнему Симеон не тронул, но двоюродного брата его, Протасия Юрьева-Захарьина, казнил. Не избежал кары и пособник захарьинский, архиепископ Леонид. Суд приговорил его к смерти, но Симеон его помиловал вечным заточением. Женок же, коих Леонид для невыясненных целей у себя на дворе держал, Симеон приказал подвергнуть испытанию водяному — не ведьмы ли, случаем. Оказались не ведьмы, все пятнадцать утопли, похоронили как честных распутниц. А вот с истинным волхвом, коварным Елисейкой Бомелиевым, Симеон слишком долго цацкался. За дела дьявольские надо было его сжечь сразу по поимке, но Симеон зачем-то держал его в темнице целых два года. Быть может, добивался от него Симеон предсказания судьбы своей по звездам, да никудышным предсказателем оказался Елисейка, даже собственную судьбу прозреть не мог, умыслил побег, подкупил стражу и, освободившись от оков, навострился в Литву. Но по Руси и русскому-то человеку без подорожной бегать затруднительно, не то что иностранцу, перехватили его подо Псковом и обратно доставили. Обиделся царь Симеон на такую неблагодарность черную, молвил: «Говорил ты, что будешь греться в лучах моего великого царствования, так быть по сему!» — и приказал зажарить Елисейку на огромном вертеле. И поделом!
На этом царь Симеон остановился. Во все остальные восемь с лишком лет его царствования не было казней, даже опалы были редки и недолги. Но это шло не от сердца его, которое я не без оснований подозревал в скрытой жестокости. Помнил Симеон, что вознесла его на престол воля боярская, видел, что своеволие боярское разрослось невероятно во времена земщины, и не рисковал воевать с боярами. Не только вернул им все их вотчины, в опричнину отобранные, но и терпел все их споры местнические, сам справлялся с книгами разрядными и разрешал тяжбы о старшинстве, чрезвычайно в его правление умножившиеся. Так выстраивал он бояр вокруг трона своего, никого особо не приближая, можно даже сказать, равно удаляя.
Тут-то и сказалось его воспитание! Не имея решительности карать недостойных и воли возвышать способных, Симеон с равной подозрительностью относился ко всем людям высокородным и тянулся к людям худородным. Избирал себе слуг ближайших не по качеству их, а по соседству давнему их вотчин, по совместным охотничьим забавам или по родству с его давно умершей супругой. Привечал Вельских, род для Руси молодой и пришлый, да и в нем выбирал боковые ветви, так на смену другу любезному Малюте Скуратову пришел Богдан Вельский, отныне безотлучно при Симеоне находившийся. Поднял Грязных, сама фамилия которых указывает на то, где он их подобрал. Пригрел Нагих. Немногими местами выше были Сабуровы. Славны они были лишь прародителем своим Четом, который пришел на равнину Русскую вместе с Георгием Победоносцем и братом его Иваном Калитой, который державу Русскую основал и род наш расплодил. Храбро сражался Чет в орде и под конец жизни был пожалован званием хана, но с тех пор род его захирел, только тем и держался, что в память о заслугах давних избирали мы иногда девиц ихних в жены отпрыскам великокняжеским. Но даже в этом роду возлюбил Симеон более других ветвь боковую, никогда ранее ко двору нашему не допускавшуюся. Так явились на свет Годуновы. Быть может, и называл я Захарьиных саранчой, так вот Годуновы даже их превзошли. Я имею в виду численностью. Расплодились в курных избах своих захудалых деревенек и теперь плотной толпой окружили трон. Но служили честно, ничего не могу сказать, не за страх, а за совесть. Старший в их роду, Дмитрий Годунов, после долгого и успешного посольства при опричном дворе вошел в большое доверие к князю Симеону и по восшествии того на престол получил звание постельничего. Тогда же стала всходить звезда его племянника, Бориса, весьма достойного молодого человека и с большими способностями к делам государственным. Ему бы хоть немного образования, а в остальном он мне живо напоминал незабвенного Алексея Адашева. Благоволение Симеона к годуновскому роду было столь велико, что он женил своего сына Федора на Арине Годуновой, племяннице Дмитрия. Впрочем, тут я не совсем уверен, что чему предшествовало, женитьба милостям или благоволение женитьбе. Ведь когда я познакомился с моим троюродным внучатым племянником после моего возвращения, он был уже женат.
Рассказывали, что Арина с детства воспитывалась в доме Симеона, что взял он ее к себе по договоренности с Годуновыми после смерти ее родителей. Еще рассказывали, что любил Симеон Арину как дочь родную и, когда пришла пора выдавать ее замуж, не нашел в себе сил расстаться с ней и выдал за своего сына убогого. Что любил Симеон невестку, в этом ни у меня, ни у окружающих никаких колебаний не было, а вот что как дочь родную, в этом я сильно сомневаюсь. Нет, вы не подумайте чего такого, это — грех смертный, а князь Симеон был человек богобоязненный, да и Арина была женщиной, несомненно, добродетельной и благочестивой, но бросал иногда Симеон на невестку взгляды откровенные или вдруг поглаживал ее нежно в местах неположенных, так, как я с княгинюшкой моей никогда на людях себе не позволял, скажем, ручку с внутренней стороны, там, где пульс бьется, или шею за ушком. Сему поведению неподобающему не может быть никаких извинений и оправданий, но замечу, что хороша была Арина, даже не то слово! Высокая, дородная, белолицая, смотрелась она истинной красавицей не только рядом с мужем своим, терявшимся у нее под мышкой, но и в окружении боярынь своих, доказывая собой, что истинная красота может иногда и в худородных семействах являться.
Коли уж зашла об этом речь, не могу с прискорбием не сказать, что князь Симеон был весьма невоздержан к женскому полу, так что нескромные взгляды и жесты в сторону невестки были, возможно, не свидетельством его грязных поползновений, а лишь непроизвольными проявлениями его неугомонной в похоти натуры. Не раз хвастался он прилюдно, что растлил за свою жизнь тысячу дев. В это можно поверить, его вотчины представляли ему для подвигов этих достаточно материалу, а если разложить это количество на долгие годы трудов, то и подвига никакого не остается — двух дев в месяц не набегает. Меньше верится в рассказы о тысяче сыновей, для этого надо много больше усилий приложить. Замечу лишь, что, когда случилось мне проезжать через симеоновские тверские вотчины, видел я там немало крестьян высоких, статных и горбоносых, заметно в кругу односельчан своих выделявшихся, так что если и прихвастнул Симеон, то не намного. К чести его, детей своих незаконных он не душил, как некоторые изверги, кои при этом имеют наглость ссылаться на церковные установления, но и к себе не приближал и, не зная их, не делал между ними никаких различий. Отдавая их в мир, он поступал как рачительный пастырь, приумножая народонаселение своих вотчин и не обременяя державу.
Как же так получилось, удивитесь вы, что в длинную череду здоровых и сильных детей вдруг вклинился один убогий и именно он оказался единственным законным наследником? Такова была воля Господа, отвечу я вам. Если вас не убедили доводы, которые я выше приводил, то вот вам еще одно — ярчайшее! — доказательство.
Воцарясь в Москве, Симеон постарался если не усмирить свою похоть, то хотя бы ввести ее в рамки приличия. Да и мудрено было во дворце кремлевском на глазах у всех развратничать. Посему взял он за себя юную девицу Анну Васильчикову, дальнюю колычевскую родственницу. Венчания не было, но некое подобие свадьбы устроили, скромную, не по великокняжескому чину. И года не прожила наложница во дворце, то ли приелась красота ее Симеону, а быть может, названные родственники алчные надоели, как бы то ни было, отправилась Анна Васильчикова в монастырь вместе с богатым вкладом, а родственники ее тем или иным образом были из дворца удалены, о некоторых я вам уже рассказывал.
После этого Симеон отдался своей страсти к простолюдинкам и ввел во дворец Василису Мелентьеву, вдову мелкого дьяка, женщину уже не молодую, мать двоих взрослых детей, но красоты неописуемой, если, конечно, вам, как и мне, нравятся женщины зрелые, а не девчонки сопливые. Митрополит Антоний корил царя Симеона за сожительство греховное, но тот лишь отшучивался: «Токмо для молитв совместных ежевечерних держу и из любви к ее детям-сиротам!» Как видно, присушила Василиса сердце Симеоново забавами простонародными, прожил он с ней долго, несколько лет, до самой ее смерти, как поговаривали, от молитв тех самых усердных. И это при том, что Симеон не упускал и других случаев!
Не может такого быть, воскликнете вы, ведь он же совсем старый был! Ну почему же не может, мужчины нашего рода и в этом деле всегда величие царское проявляли, что же до возраста, то я Симеона годами превзошел и… в общем, знаю, о чем говорю!
О Василисе Симеон скорбел сильно, хотя и недолго. В память о ней осыпал благодеяниями детей ее, сыну Федору пожаловал в вотчину — это безродному-то! — пятьсот десятин поместной пашни с обширными лугами и лесами, а дочь ее Марию наделил приданым богатым и выдал замуж. Вот только странен был выбор Симеона! Гаврила Пушкин, человек худородный, пристрастный к зерни и вину, видом неказистый и умом недалекий, но весьма резвый в других членах. Даже интересно, какие плоды может принести сей странный союз бойкой на язык и красивой девицы, будто вышедшей из русской сказки, и эдакого, прости Господи, эфиопа. Будет ли это безъязыкий красавец с холодным сердцем и пустыми глазами или, наоборот, вышедшее из тех же русских сказок безобразное чудище, но резвое как обезьяна и завораживающее всех вокруг своими складными виршами? А почему, спросите вы, не может получиться и красивый, и умный, и сильный во всех членах? Потому, отвечу я, что такое только в нашем роду случается и сие есть знак особой милости Небес.
Тяга к простонародному не ограничивалась у царя Симеона только женщинами, она, к сожалению, пронизывала все его жизненные привычки и пристрастия. К сожалению потому, что это немало унижало величие царское, и многие выходки Симеона заставляли меня краснеть от смущения, и перед кем — перед послами иноземными! А Симеону до этого и дела не было! Привык он у себя в глуши чудить, как ему вздумается, никого не стесняясь и ничем себя не ограничивая. Ко всему этому примешивалась еще и его гордость непомерная. Он всегда кичился своим высоким происхождением, а став царем, полагал себя первейшим из царей земных. Что ж, это было справедливо, ведь и брат мой таких же мыслей придерживался, но Симеон еще дальше шел. Он почитал себя не первейшим, а единственным истинным владыкой на земле, ибо только у него власть от Бога, а у остальных правителей, императора германского, султана турецкого, не говоря уже о всяких корольках, — от людей. Да, собственно, и людьми-то он считал только представителей нашего рода, говоря, что лишь мы происходим от Адама, а остальные, прости Господи, от обезьян каких-нибудь. Себя же он видел на вершине главного ствола этого древа и самому Спасителю отводил место лишь на боковой ветви. Конечно, и в этом было много справедливого, но у воспитанных людей не принято о таком вслух говорить.
Так и получалось, что чуть ли не каждый прием послов иноземных заканчивался какой-нибудь Симеоновой выходкой. Скажем, прибывает к нам посол кесаря римского, встречают его с торжественностью необычайной, от границы сопровождают его пятьсот всадников в одеждах роскошных, подают ему карету, запряженную двенадцатью конями белоснежными, от отведенного ему подворья до дворца царского выстраиваются три тысячи стрельцов в кафтанах новых с алебардами посеребренными, а на извечно грязную мостовую московскую укладываются ковры бухарские, все бояре в одинаковых шубах собольих и высоких шапках лисьих по лавкам сидят, а Симеон во всем облачении царском на троне восседает, слушает представление посла, кивает милостиво. Вдруг загораются у него глаза блеском нехорошим, прерывает он дьяка Щелкалова, от его имени речь ответную произносящего, и сам к послу обращается. Слышал я, говорит, что кесарь у первосвятителя римского туфлю при приеме целует. Истинно так, отвечает посол, ибо папа римский — наместник Господа на земле и над всеми королями земными владычествует. Удивительно нам это слышать, говорит Симеон, а ну-ка покажи, как это делается, и — выставляет вперед ногу в сапоге. Это бы еще ладно, но ведь дюжие молодцы из стражи государевой того посла, изо всех сил упирающегося, действительно лицом к сапогу Симеонову прикладывают. Посол, понятно, о происшествии этом государю своему не доносит и никому никогда не рассказывает, чтобы не стать всеобщим посмешищем, но, затаив обиду, после возвращения своего начинает распространять всякие небылицы про державу нашу и про царящие в ней варварские обычаи. Нехорошо!
Никакой тонкости обращения не знал царь Симеон, питая пристрастие к шуткам грубым и немудрящим. Невзирая на запреты церковные, потянулись в Москву ватаги скоморошьи, а в самом дворце царском жило постоянно не менее двадцати шутов, не считая карлов. Но если истинно образованные государи держат шутов для того, чтобы под прикрытием шутки слышать хоть иногда правду, то Симеон лишь смеялся над их прыжками несуразными, кувырканиями, подножками, борьбой показной, криками бессмысленными, а иногда и отвечал им какой-нибудь шуткой в том же роде. Возьмет и выльет миску супа горячего на голову шута, то-то смеху во дворце. Н-да!..
Иногда и до юродства доходил. То вдруг запричитает на Думе боярской: «Да разве же понять мне премудрость эту худым своим умишком?» — или заголосит при всем дворе: «Горе мне, псу безродному! Влачусь одиноко по жизни, мысля лишь о хлебе насущном!» Он ведь всю жизнь в страхе прожил, что его заподозрят в поползновении на власть и прикажут удавить тихо, вот он и посылал престолу царскому сигналы, что-де ведет он себя смирно, ни о чем не помышляет и вообще с придурью. Это настолько вошло в привычку его, что и во дворце царском он не мог от нее отвязаться.
При этом посреди собственного уничижения прилюдного Симеон мог вдруг распрямиться и начать метать громы и молнии, являя образ государя сурового и строгого. Тоже играл, потому как страсть к лицедейству была в нем неистребима. Это опять из его жизни прежней, скучно ему было в вотчинах его, вот он и выдумывал себе развлечения разные, то он султан турецкий в окружении гарема своего, то монах смиренный, в пустыне гусеницами питающийся, то воитель славный, войском своим потешным командующий, то судья справедливый, а то и сам Господь Бог, на облаке сидящий. Только одну роль он никогда не играл — роль царя русского. Тут осторожность его злую шутку с ним сыграла: к этой роли всю жизнь готовиться надо!
Но что больше всего раздражало меня в царе Симеоне, так это его страсть к спорам. Ну почему все люди малообразованные так любят говорить об умном?! Истинные мудрецы предпочитают молчание, люди, совсем необразованные, болтают о том, что видят, или о простых событиях своей жизни, а всяких недоучившихся школяров, семинаристов или стряпчих вкупе с сельскими философами непременно тянет на высокое. Да и где мог получить Симеон хоть какое-нибудь образование? В касимовские юные годы его едва научили складывать буквы, да духовник приучил его к чтению пластыри, а в тверской глуши он мог разве что одолеть Священное Писание, но без глубокого проникновения в его сокровенные тайны, да еще подхватить обрывки разных сведений из истории, географии, космологии и других наук. И с таким запасом ввязывался он в любой спор, отдавая предпочтение божественному. Впрочем, высокой науки диспута ученого он тоже не ведал, поэтому спор быстро перетекал в его длинный монолог, любые возражения, буде они возникали, он отметал самым несуразным образом, а если противник упорствовал, то и пресекал их самыми простыми и действенными методами.
Ничтоже сумняшеся, он вступал в такой спор с кем угодно, даже и с иезуитами. Прибыл к нам как-то в Москву посол папы римского, званием нунций, именем Поссевин, и попытался склонить царя Симеона к идее объединения церквей наших. Симеон какое-то время слушал внимательно, пытаясь разобраться в хитросплетениях иезуитских кружев, а потом резко осадил посла, сказав, что невозможно нам объединяться с людьми, которые, вопреки преданиям, бреют бороду, и тут он уставился перстом в бритый подбородок посла. Тот от неожиданного аргумента смешался и сумел лишь выдавить, что-де не бреет он бороды, она у него сама не растет, а вот, дескать, у папы Григория борода очень густая. Но Симеона уже понесло, прицепившись к слову «папа», он выложил нунцию все, что он думал о римских первосвященниках, об их гордости непомерной, об их стяжательстве и жизни развратной, и в заключение воскликнул: «Твой римский папа не пастырь, а волк!» Посол оскорбился: «Если папа волк, то мне нечего больше и говорить!» — и повернулся, чтобы уйти. Но царь Симеон на такую непочтительность не разгневался и, чрезвычайно довольный своей победой в споре, завершил его своей обычной, грубоватой шуткой. «А не бросить ли нам сего еретика в воду?» — спросил он у бояр, чем вызвал у них неподдельный смех, восторг и энтузиазм. Тот Поссевин еще легко отделался, потому что до главного аргумента в споре дело не дошло. А вот как-то в Ливонии, куда царь Симеон прибыл во главе войска, он схлестнулся в споре о вере с одним пастором, тот с присущей протестантам прямолинейностью и твердолобостью посмел возражать и даже приравнял Лютера апостолу Павлу, за что был бит посохом по голове и по спине с напутствием: «Пошел ты к ч… с твоим Лютером!»
Одно утешало — что при страсти к речам многословным у Симеона начисто отсутствовал писательский жар. Более того, из некоего суеверия он даже запрещал записывать сказанное им, тем самым избавив человечество от множества суесловных страниц. Это ли не пример того, что и иные суеверия могут быть полезны!
По большому счету, не было мне никакого дела до чудачеств и причуд царя Симеона, вы спросили — я рассказал, только и всего. Меня ведь одно трогало — как Симеон к Ивану относится, как с ним себя держит, только о племяннике любимом сердце мое болело.
А тут до поры до времени все складывалось весьма неплохо, даже лучше моих ожиданий, которые с возрастом становились все более пессимистическими.
Симеон пожаловал Ивана званием князя московского (тем самым, что Иван некогда так легко мне отдавал, вот ведь как обернулось!), дал в удел княжество Псковское, дозволил набрать себе отдельный двор и охрану. Называл его сыном и на торжественных приемах послов всегда сажал рядом с собой и с собственным сыном Федором, говоря, что они равно дороги сердцу его. А случалось такое нередко, потому что, по причинам разным, послы иноземные зачастили в те годы в Москву и были приятно удивлены тем, что после многих лет их стали допускать пред светлы очи государя московского.
Мне кажется, что в тех действиях царя Симеона не было ничего показного. Познакомившись с Иваном лишь после завершения борьбы ожесточенной и проведя с ним вместе много часов во время вынужденного сидения в Александровой слободе, Симеон был очарован высокими качествами души Ивановой и возлюбил его всем сердцем. Да и как можно было не возлюбить его?!
Иван отвечал Симеону почтительностью и смирением. И тут, к сожалению, не было ничего показного. Говорю «к сожалению», потому что сам я такого поведения Ивана не принимал и не понимал, не хотел понимать. Почтительность — ладно, все же Симеон возрастом старше, но зачем же так далеко заходить в смирении? Двора отдельного Иван заводить не стал, не набрал и стражу крепкую, говоря, что хранят его Господь Бог и любовь народная. Жил скромнее иного боярина, верный своей нелюбви к Кремлю поселился на Петровке в палатах тесных и, когда его призывали, ездил в Кремль не верхом в сопровождении свиты, а в простом возке, как — прости, Господи! — купчишка или князишка немощный. И в Думе боярской никогда не садился рядом с царем Симеоном, а непременно с краюшку, среди бояр второразрядных. В пожалованный ему Псков не выезжал, говоря, что дела государственные внушают ему отвращение. Так же и в Думе боярской первое время молчал, ни во что не вмешиваясь, лишь по прошествии многих месяцев постепенно увлекся, стал предлагать меры разные. Но и их подавал в форме челобитных на имя царя Симеона и подписывался смиренно — Иванец Московский.
Удивительно, но такое поведение Ивана лишь увеличивало расположение к нему царя Симеона и удваивало его усилия пристроить Ивана самым достойным образом. И тут весьма кстати освободился польский престол.
Я уже не раз упоминал о делах польских, некоторые, прочитавшие мои заграничные записки, вероятно, помнят, что я даже руку приложил к избранию французского принца Генриха королем польским, но история эта началась много раньше, и, думаю, не лишним будет ее здесь изложить. Не обессудьте, если в чем-то повторюсь.
Литвины и ляхи — братья наши кровные, к ним и отношение всегда особое было, не как к подданным, а именно как к братьям меньшим. Поэтому в империи нашей обширной им были выделены уделы, где они могли жить и управляться почти самовластно. Это «почти» часто забывалось, особенно когда брат старший вдруг ослабевал от трудов тяжких или в дремоту погружался. Мнили тогда уделы себя державами отдельными, случались бунты, столкновения военные и прочие неудовольствия, обычные между братьями, но мы на все смотрели снисходительно и никогда не карали их жестоко, всеж-таки кровные наши, а не какие-нибудь, прости Господи, немцы.
Литвины были милее сердцу нашему, у них и вера наша, православная, и обычаи с нашими до последней черточки схожие, и сами они люди серьезные, основательные, и власть у них Господом установленная, великокняжеская. Лях же — братец беспокойный, вечно мятущийся и буйный, он и в вере был такой, отстав от веры православной, бросился в объятия латинян, потом поддался ереси лютерской, опять в католичество переметнулся, одним словом, без царя в голове, правильнее сказать, без короля. Это ж надо такое придумать — короля избирать, собравшись в круг! Воистину варварство! Бывало такое лишь во времена легендарные, когда люди Бога не знали! Иногда, впрочем, ляхам приходили в голову здравые мысли, к примеру избрать себе в короли соседа ближайшего, великого князя литовского, тогда в земле Польской на какое-то время наступал хоть какой-то порядок.
Дед наш, Иоанн Васильевич Грозный, после очередной смуты империю под скипетром своим объединивший, не мог, конечно, Литву с Польшей без своего внимания и опеки оставить. Но сделал это мягко, по-братски. Дочь его Елена, тетка наша единокровная, стала великой княгиней литовской, а по мужу своему Александру Ягеллону еще и королевой польской. Казалось бы, все правильно делал дед наш, хотел он через внуков навечно закрепить Литву с Польшей за родом нашим, что отвечало чаяниям сокровенным и народов наших. Но вот они — планы долгие, вот они — тайны рождения наследника, о которых я вам так много раньше говорил! Прогневил дед наш Господа, и Он не послал ему внуков в этой ветви. С сожалением должен признать, что решение мягкое, миролюбивое, милостивое в делах государственных далеко не всегда оказывается самым верным. Надо было деду, пока в силе великой был, посадить на престол польский, а заодно и литовский не дочь свою, а сына, отца нашего, тут бы и конец всем проблемам! Но скончался дед, за ним через несколько месяцев последовал и Александр Ягеллон, отец наш попытался сам на престоле польском утвердиться, но по молодости своей и неопытности не сумел того достичь, лишь разругался с соседями и довел дело до войны. Вот так все в одночасье перевернулось!
Империи распадаются, чтобы по прошествии лет вновь соединиться. Народы, объединившиеся под скипетром одного государя, благоденствуют в мире всеобщем, но с годами накапливаются мелкие обиды и разрастается столь же мелкое, но гибельное честолюбие, убаюканные отсутствием угрозы внешней, народы предаются внутренним распрям, считаются вымышленными долгами и укрепляются в ложной мысли, что поодиночке каждый проживет лучше, чем вместе. Так распадаются вековые империи, только волею образующих их народов и сокрушительно быстро, ибо долго горит фитиль, да стремителен взрыв. Но распад не есть гибель. Он лишь шаг, необходимый к возрождению. В скитаниях одиноких, в бедствиях и лишениях забываются обиды старые, остается лишь то главное, что объединяло народы, как сыновья блудные, устремляются они назад к родине, единой и сильной, и воссоединяются вновь в семействе счастливом. Истинные империи сильны не войском, не гением властителя, а духом единения народного, неизбывным в веках. И среди этих империй самой великой была, есть и будет держава Русская. О ней легенда о птице Фениксе: сидит она посередине Азии, покрывая крылами всю землю от моря до моря, и в срок положенный сгорает дотла, чтобы возродиться в новом блеске, силе и славе.
Вы только не подумайте, что так я сейчас, посреди смуты и разорения великого, себя успокаиваю и судьбу заговариваю.
Видит Бог, всегда я так мыслил, вот только, по обыкновению своему, со сроками ошибался. Так страстно желал я державе нашей блеска и славы, что невольно принимал желаемое за действительное. Так уж устроен человек, что время, в которое он живет, почитает худшим из времен, и различаются люди только тем, что одни говорят, что дальше будет еще хуже и так будет продолжаться до самого конца света, к счастью, недалекого, другие же, крепкие в вере в непреходящую милостью Божию, говорят, что хуже уже некуда и дальше непременно должен начаться подъем к вершинам счастья. Я из вторых, чувствуя, что дорога жизненная становится все тяжелее, я восклицал: благодарение Господу, идем в гору! Но Господь не только всеблаг, но и справедлив, воздает каждому по вере его, не только мне одному, посему пугь Его получается средний: сначала будет еще хуже, а уж потом непременный подъем.
— Да что ты нам тут рассказываешь! — воскликнете вы. — Посмотри лучше на ту историю, что на твоих глазах проистекала! В малолетство ваше с братом — разброд и безвременье, все улусы отвалились и собственным умом жить стали, ладно, брат твой, а потом сподвижники его империю почти всю объединили, но дальше она пуще прежнего раскололась, земщина с опричниной сошлись в схватке смертельной, с потерями великими пережили и эту напасть, но лишь немного передохнули, едва отстроились на пепелище, и опять смута новая, небывалая. Что от Руси осталось? Да и где она, Русь? Неужели этот кусочек малый вокруг Москвы, что Романовы теперь Русью называют? А быть может, она в Великой степи? Или в Сибири? Или еще дальше? Нет, все к худшему в этом худшем из миров! Неужели ты этого так и не понял за жизнь свою долгую?
Почему же не понял! Прекрасно понял, но не это. Понял я, что империи живут своей жизнью и ее цикл не совпадает с человеческим. Как бы страстно ни желали мы увидеть времена светлые, но не всем достанет на это отпущенного им срока жизни. Тут уж ничего не поделаешь, благодари Господа за жизнь, Им тебе данную, и не сетуй на времена. Движется колесница истории своим путем и своей скоростью, иной нетерпеливый вскочит на колесницу, обожжет коней бичом, и понесутся кони, но лишь для того, чтобы сделать поворот крутой, сбросить ездока ретивого и, вернувшись на путь прежний, быть может чуть назад, продолжить свой мерный бег.
Еще то я понял, что у жизни империй не только свой цикл, но и своя логика, мало кому из живущих понятная. На одного нетерпеливого, которому хочется ускорить бег колесницы, находятся тысячи неразумных, которые норовят ее в сторону завернуть или хотя бы придержать. Каждый уверен, что не туда колесница несется и только он знает правильный путь, каждый в свою сторону показывает, одной рукой указывает, а другой соседа тумаком оделяет, а кони знай себе тянут и тянуг, не обращая внимания на крики за их спинами.
Вы скажете, что это меня куда-то уж совсем в сторону занесло и пора прекращать болтовню старческую, но я вам покажу, что все это самое непосредственное отношение к моему рассказу имеет.
Несмотря ни на что, народы империи шли к объединению. Стремление к нему медленно, но неуклонно вызревало в душах народов и властителей, а что при этом случались всякие ссоры, так это не страшно, так уж повелось, что самый крепкий и долгий мир наступает после хорошей, честной драки. Господом предначертано, что Русь, Польша и Литва должны жить вместе, и никто из смертных не в силах был этому помешать.
Уж каким безвластным и бездеятельным королем был Сигизмунд-Август, но и ему удалось объединить Польшу и Литву, повинуясь воле народов. Следующим шагом было объединение с Русью, и ничто не могло ему воспрепятствовать, ни такая мелочь, как война многолетняя, ни смута в державе Русской, ни россказни ужасные о царе русском, которые злоязыкие клеветники разносили по всем странам европейским, ни даже слухи, что царь русский погиб во время какого-то небывалого пожара в Москве.
Тогда, глядя на угасающего и бездетного короля, паны польские и литовские все более утверждались в мысли пригласить на престол польский русского царя. Почему же, спросите вы, я эту мысль тогда не поддержал, хотя находился в гуще событий и даже гордился своей идеей о приглашении принца французского? Тому было много причин, не последнее место среди которых занимала моя собственная глупость и непонимание хода развития истории. Но с той поры я сильно помудрел, да!
Между тем в Польше идея о русском короле находила все больше сторонников, шляхта загодя начала обряжаться во все русское и неустанно упражнялась в пирах русских, с их изобилием и долготой. А литовские паны, не дожидаясь кончины великого князя и короля, отправили письма царю Ивану с известными предложениями. Иван, как вы помните, сначала загорелся этой идеей, но потом остыл, а вскоре и совсем забыл о ней, потрясенный тяжелым поражением.
Когда же прибыли официальные польские послы во главе с Федором Воропаем с извещением о смерти короля Сигизмунда-Августа, то они предстали уже перед князем Симеоном. Как ни мало они понимали в том, что на Руси происходит, но все же видом государя московского были поражены, особливо его возрастом, но дело свое посольское справили строго по наказу, известили о кончине старого короля и пригласили царя московского участвовать в выборах нового короля. Симеон был заранее предупрежден о настойчивых расспросах послов польских о последних событиях в державе Русской, поэтому вывернулся довольно ловко, сказав послам: «Вы известили меня от имени панов о кончине брата моего Сигизмунда-Августа, о чем я хотя уже и слышал прежде, но не верил, ибо нас, государей христианских, часто объявляют умершими, а мы, по воле Божией, все еще живем и здравствуем». Что касается предложения побороться за польский престол, то Симеон ответил уклончиво. Сам-то он о польской короне, конечно, не мыслил, он еще не решил, что с русской делать, будь его воля, Симеон бы отказался наотрез, но боярам идея понравилась, и они постановили потянуть время, посмотреть, куда ветер подует. Для начала же предложили замириться и договориться о конце войны братоубийственной.
Между тем послы польские не оставляли попыток разобраться в делах русских. Из недомолвок, намеков противоречивых, а подчас и нарочито неправдоподобных ответов, кои издавна усвоены людьми московскими в разговорах с иностранцами, они вывели, что царь московский хитер и коварен, что у него есть молодой, активный, но быстрый на расправу соправитель Иван, с которым царь пребывает в давней распре, есть и другой сын Федор, человек тихий и богобоязненный. С тем и отбыли домой.
Споры в Польше и Литве разгорелись пуще прежнего, теперь с русской стороны не один, а целых три кандидата выступало. Шляхта мелкопоместная все больше склонялась на сторону Ивана, надеясь в лице его приобрести твердого, решительного и отважного государя. Что же до его суровости, то она панов не пугала. С такими подданными, как в Московии, изменниками, смутьянами и грубиянами, по-другому и нельзя, говорили они, мы же люди преданные, смирные и культурные, с нами король Иоанн смягчится сердцем. Знать стояла за Федора, видя в нем нового Сигизмунда-Августа, правителя слабого и послушного воле сейма.
Ни до чего не договорившись, отправили в Москву новое посольство, еще более торжественное, во главе с Михаилом Гарабурдою, с настоятельной просьбой к государю русскому самому сделать выбор, на этот раз между своими сыновьями. Такому предложению Симеон несколько удивился, но виду не показал, ответил вновь уклончиво и в тон послам: «Я имею двух сыновей, они для меня как два глаза, зачем вы хотите сделать меня кривым?» Послы это поняли так, что Симеон сам на трон польский навострился, и сказали, что для успеха предприятия необходимы деньги на подарки избирателям. Тут Симеон вышел из себя и воскликнул, по своему обыкновению, грубо и некультурно: «Это что же, я должен за свои же деньги да ваше дерьмо хлебать?!» Едва смирили его бояре, принялись с послами за обсуждение условий восшествия на престол польский государя московского, но Симеон не хотел успокаиваться, все вставлял всякие требования, для поляков неприемлемые: «Пусть Киев вернут, это наша вотчина! И от Ливонии отступятся, все равно мы ее завоевали! И Курляндию заодно отдадут!» Гарабурда лишь головой качал в изумлении, но ни на что твердого «нет» не ответил, с тем и уехал. Тогда Симеон в обход Думы боярской послал ему вслед гонца с последними условиями: что будет он короноваться только русским митрополитом, а католические епископы к церемонии допущены ни в коем разе не будут, и храмы православные он будет строить в Польше столько, сколько пожелает, а ересь лютерскую под корень изведет. Не удовлетворившись этим, послал нового гонца, заявив, что жить он будет в Москве, а в Вильну и Краков лишь заезжать, да и то если Господь здоровья даст, что титул короля польского будет стоять в его титуле никак не выше четвертого места, после титула царя всея Руси, великого князя московского и тверского, а если вдруг когда-нибудь поляки какой бунт против него учинят, то бросит он их без задержки и сожаления, пусть мучаются без короля.
Благодаря таким стараниям князя Симеона, а также хлопотам посла французского и золочу мадам Екатерины Медицейской, королем польским избрали Генриха Анжуйского. Вы, наверно, думаете, что я на это досадовал и на неразумность князя Симеона сетовал. Ни в коей мере! Я и внимания никакого на эту суету не обращал, лишь походя словечко вставил да грамотку некую передал. Не о том сердце у меня болело, не те мысли меня мучили — не до Польши мне было! И Господь это видел и устроил все наилучшим образом. По прошествии года Генрих сбежал, бросив корону польскую ради французской, освободившейся после смерти его брата Карла. Все вернулось на круги своя.
Но за это время много воды утекло. Перво-наперво, мысли князя Симеона изменились. Был он уже полноправным царем всея Руси, но главное не в этом. Возлюбил он Ивана, искренне называл его сыном и теперь сам стремился возложить на него корону родственного государства и ближайшего соседа. Ради этого Симеон был готов вернуть княжеству Литовскому их древние города: Полоцк, Усвят, Озерище и даже Смоленск, отцом нашим отобранный. «Королевство Польское и Литовское не скудно городами, есть где жить королю, — говорил царь Симеон, — но увеличивать государства славно, так пусть же король Иоанн начнет правление свое с этого достославного деяния». Щедрость Симеона дошла до того, что отдавал он и княжество Псковское. «Иван не красна девица, не замуж идет — на королевство, ему приданое не полагается. Но пожаловал я его княжеством Псковским, отныне это его вотчина, естественно, что, переходя на королевство, он свою вотчину с собой забирает». Не лукавил царь Симеон, не земли ему надобны были, а лишь корона для Ивана и единство народов славянских, потому и отверг он с презрением предложение императора германского Максимилиана разделить королевство Польское и Литовское. Сей недостойный представитель дома Габсбургов давно бросал алчные взоры на соседку и тянул к ней свои похотливые руки, но, получив укорот во время предыдущих выборов, обратился к нам, несомненно по наущению иезуитов, с коварным предложением: ему — корону польскую, нам же — великое княжество Литовское с Киевом и Волынью в придачу. Выставлял Максимилиан и тот довод, что Польша — страна католическая и короля православного не примет. «Примет! — воскликнул в ответ царь Симеон. — А если что, так Иван и в католичество перейдет, Бог простит!» Вы удивитесь, как же я, в вере православной твердый, такие разговоры стерпел. Ох непросто все это, в двух словах и не объяснишь.
С польско-литовской стороны приходили вести самые обнадеживающие. Идея пригласить на королевство царевича московского находила все больше приверженцев страстных, неудачное пришествие Генриха французского немало тому поспособствовало. Сам примас польский, архиепископ Гнездинский Яков Уханский, являвшийся главой королевства во время междуцарствия, за Ивана выступал и даже составил образцы грамот, кои Иван должен был послать крупнейшим вельможам и сеймикам.
Царь Симеон был настолько уверен в успехе, что принялся составлять наставление для Ивана и сына своего Федора, как жить после его смерти, чтобы не было никаких неудовольствий между государствами братскими. И хоть был Федор чуть старее годами, но Иван много выше умом и опытом, потому и обращался Симеон к Ивану как к старшему, а к Федору как к младшему.
«Се заповедаю вам, да любите друг друга. Не разделяйтесь сердцем ни в лихе, ни в добре, ни в беде, ни в радости. Не верьте ни ласкателям, ни ссоркам, верьте сердцу своему и моему завету. Помните, что земля ваша едина и вам обоим в управление Богом вручена. До тех пор пока вы не разделитесь, Бог вас будет миловать и освобождать от бед. Держитесь заодно — так вам по всему будет прибыльнее. Лихо друг на дружку не замышляйте, потому что Каин Авеля убил, а сам не наследовал же.
Ты, Иван, береги сына моего Федора, как себя, держи его как брата младшего, и люби, и жалуй, и добра ему хоти во всем, как самому себе. Если он в чем перед тобой провинится, ты его укори и прости, но никакого разору не учиняй. Если, даст Бог, будешь ты, Иван, на королевстве, а брат твой Федор на державе нашей, то ты державы под ним не подыскивай, на его лихо ни с кем не ссылайся, а где по рубежам сошлась твоя земля с его землей, то его береги и накрепко смотри правды, напрасно его не задирай и людским вракам не потакай, потому что, если кто и множество земли и богатства приобретет, но три- локотного гроба не может избежать, и тогда все останется.
А ты, сын мой Федор, держи Ивана в мое место, отца твоего, и слушай его во всем, как меня, и добра желай ему, как мне, родителю твоему, ни в чем ему не прекословь, во всем живи из его слова, как теперь живешь из моего. Если, даст Бог, будет он на королевстве, а ты на державе нашей, то ты королевства под ним не подыскивай, с его изменниками и лиходеями никак не ссылайся, если станут прельщать тебя славою, богатством, честию, станут давать тебе города или право какое будут уступать мимо Ивана, то ты отнюдь их не слушай и ничем не прельщайся. Если и обидит тебя чем Иван, ты ему не прекословь, а прости, и против него никогда не вооружайся. Да будет так до самой вашей смерти».
Лишь в конце сделал Симеон приписку, памятуя о событиях последних лет.
Почему же все сорвалось? Несмотря на стремления обоюдные и условия благоприятные? Как обычно — из-за мелочей. Польский сейм ждал, что государь московский обратится к нему с просьбой избрать сына его на польский престол, а царь Симеон сделать этого не мог, ибо невместно царю русскому обращаться к каким-то панам, писать он мог только равному. Так что Симеон в свою очередь ждал, что сейм сначала изберет Ивана, а потом будет бить ему челом, чтобы он дал на то свое согласие. Даже и это могло случиться, если бы Симеон дал чуть больше денег для подарков шляхте, не один мешок, а хотя бы три. Да, думаю, трех вполне хватило бы. Но тут не жадность взыграла, а гордость. «Кто кому нужен? Не они нам, а Иван им! Пусть и ведут себя, как должно. А что другие искатели подарки шлют, то всякие Габсбурги и тем более Вазы нам не указ, они правители молодые, а наш род…» — далее вы представляете. Был еще один момент, из-за которого переговоры неожиданно затянулись, но тут отчасти и моя вина. У царя Симеона было, по сути, лишь одно непременное требование к панам — чтобы вслед за королем Иоанном властвовал его будущий сын, причем по праву наследования, а не избрания, если же, не приведи Господь, у Ивана не останется мужских потомков, то будущий король будет избран из нашего рода, чтобы обеспечить неразделимость Руси, Польши и Литвы вовеки веков. Паны с огромным трудом согласились на такое ограничение их вольности шляхетской, но тут же выставили и свое условие: уж коли наследование, так надо объединить роды царствующие, а для этого Ивану надо жениться на последней Ягеллонке, сестре Сигизмунда-Августа Анне.
— Да ей же пятьдесят! — вскричал я тогда, не сдержавшись. — Какие наследники?! Побойтесь Бога!
— Все в руках Господа! — ответствовали послы польские, подняв очи горе. — Дал же он восьмидесятилетней Сарре сына Исаака от Авраама. Пятьдесят не восемьдесят!
— Все в руках Господа! — вторил послам Симеон, уговаривая меня вечером, когда сошлись мы для обсуждения наших дел. — В неизбывной милости своей приберет Он жену старую и пошлет Ивану жену молодую, успеет он наследника родить.
— Так ведь будет сия Анна женой третьей! — воскликнул я с горечью, уязвленный недогадливостью Симеона. — А четвертой доброму христианину не положено!
— Н-да, — только и нашелся что ответить Симеон.
— Уж если вознамерился ты сковать Ивана оковами тяжкими ради короны чужой, так выбери лучше Елизавету Английскую, все ж таки помоложе будет! — не отставал я от него, надеясь этой шуткой незамысловатой окончательно победить его сомнения.
— Не надобна нам эта пошлая девица,[2] — совершенно серьезно ответил Симеон, не приняв моей шутки, — и Англия ее не надобна. А вот Польша нужна, хотя цена, тут соглашусь с тобой, несоразмерна.
Споткнувшись об этот камешек, все дело пошло наперекосяк. Истомившись без верховного правителя, вельможи польские постановили избрать королем старого императора Максимилиана. Шляхта же устремила свои взоры на безвестного воеводу семиградского Степана Обатуру, который вдруг стал именовать себя Стефаном Баторием. В его пользу говорило и то, что он сумел на расстоянии разбить сердце престарелой Анны. Как и то, что был он вассалом султана турецкого, а тот, не посоветовавшись с нами, поддержал его притязания самым простым и действенным способом — приказал сотне тысяч всадников прогуляться к границам польским. Так у Польши появилось сразу два избранных на сейме короля.
Что потом началось! Мы читали донесения лазутчиков наших, как какой-нибудь роман, кои пишутся в странах европейских малограмотными бумагомараками, смеющими называть себя писателями, на потребу необразованной публике, женщинам, купчишкам и черни. Там было все: внезапно вспыхнувшая страсть, поспешный и тайный брак, кровавая схватка в стенах сейма, преданные рыцари и коварные интриганы, кража короны и других регалий королевских, бег наперегонки, чтобы успеть короноваться первым, торжество счастливого победителя и смерть поверженного противника. Все было, нас не было.
Царь Симеон был весьма раздосадован польской неудачей. Но с течением времени успокоился и утвердился в мысли, что все, что ни делает Господь, к лучшему. Еще когда Симеон составлял свое наставление Ивану и Федору, он впервые смутно узрел выход из того противоестественного положения, в котором оказалась держава Русская после добровольного отречения царя Ивана и вынужденного согласия самого Симеона занять престол царский. Сей выход был единственно правильным и настолько очевидным, что я сразу же радостно поддержал эту идею, когда услышал ее из уст царя Симеона года через два после событий польских. Замыслил Симеон передать престол сыну Ивана, а его самого вместе с Федором назначить главными опекунами в малолетство нового царя.
Имелась лишь одна загвоздка — у Ивана не было сына. Впрочем, жены тоже не было. Несчастная девочка, Анна Колтовская, навязанная в минуту упадка и посему нелюбимая жена, постриглась в монахини вскоре после ярославского покаяния и отречения Ивана, и никто не удерживал ее, всеми забытую и покинутую в суматохе тех дней. От престарелой же Анны Ягеллонки Ивана сам Господь с моей помощью уберег.
Поделиться книгой: