Помоги проекту - поделись книгой:
Второй — образ своеобразного культурного героя, Бога магии, повелителя Дикой Природы и охоты, властителя или стража Иного мира или проводника туда. Зачастую они смыкаются, но в любом случае тесно переплетены. Роль культурного героя чаще выполняет Белый Бог, собственно Творец. В таком случае в дуалистическом мифе о творении как Трикстер выступает соревнующийся с ним второй демиург…
Один из авторов (Д. Гаврилов, родившийся в 1968 г. в Советском Союзе в г. Москве) свидетельствует, что в детские годы он был участником и инициатором коллективных игр, вне зависимости от содержания, самим своим началом отражавших то, что многие годы спустя было уже осознанно определено автором как бинарная оппозиция, связанная с обсуждаемым нами архетипом.
Игровая деятельность всесторонне рассмотрена в трудах классиков психологии (Фрейд, 1925; Пиаже, 1976; Выготский, 1996) и культурологии (Хёйзинга, 1997). Особо отметим, что игры детей представляют собой особую реальность. Нужно помнить также, что «настоящая» действительность, противоположностью которой она является, для ребёнка гораздо менее «настоящая», нежели для нас.
Существует также взгляд на игровую деятельность с точки зрения исследователей ритуала, когда игра рассматривается как собрание символов, сохраняющая информацию о ценностях и иерархиях мироздания. Возвращаясь к собственному детскому опыту, автор хотел бы зафиксировать феномен двух главных ролей игр тех лет — так называемого «включателя» и «выключателя», кои разыгрывались до начала собственно игрового процесса всегда одинаково.
Договаривались двое, начиная с фразы «Чур, я буду…». Они первыми выбирали себе роли и устанавливали правила будущей игры, чем повышали свой социальный статус и, возможно, снимали напряжение, которое испытывали вне игровой обстановки со стороны просто тупых сверстников или более старших{16}. Причём один имел право «включать»{17} в игру новых, сверх первых двух, участников, соответственно, его именовали Включателем. Другой (Выключатель) имел право при нарушении правил «выключать», т. е. исключать участников из игры (в том числе в редких случаях и Включателя, что приводило к тому, что состав играющих не мог уже обновляться, и так или иначе наступал коллапс, «конец Света», как если бы эддический Суртр уничтожал игровое пространство асов). Но, как правило, договор Включателя и Выключателя действовал до тех пор, пока игра не надоедала им самим.
Разделение функций Включателя и Выключателя, т. е. «Исключателя», при всём при том, что оба задают исходные правила игры, позволяет нам провести аналогию с поддержанием — Rta — Высшего закона развития мира — его сотворцами.
Перед нами новый лик древнего архетипа, отражение в детской игре (т. е. в момент изменённого состояния сознания) мифа творения мира Светлым («включатель») и Тёмным («выключатель») началами.
Не является ли всё-таки противопоставление Белобога и Чернобога как «доброго» и «злого» не христианским? Вдруг налицо некое, допустим, древнеиранское (Ахура Мазда и Ангхро Майнью) или подобное ему гностическое влияние? Вопросов много, и далеко не каждый находит однозначный ответ.
ВЕЛЕС — НАВИЙ БОГ
О СТАТУСЕ БОГА ВЕЛЕСА В СВЕТЕ БАЛТО-СЛАВЯНСКОЙ МИФОЛОГЕМЫ СОТВОРЕНИЯ МИРА
Широко известна и многими признана полностью соответствующей действительности реконструкция так называемого «грозового мифа» индоевропейской традиции, использованная Вяч. Вс. Ивановым и В. Н. Топоровым для проведения параллелей между балтскими Велнясом, Виелоной, Велсом и славянским Велесом (Мифы народов мира, 1980, с. 227–229):
«Основу мифа составляет поединок громовержца с противником, для которого восстанавливается общеиндоевропейское исходное имя с корнем uel-, ср. др. — рус. Велес, Волос, литов. Velnias, Vielona, латыш. Veins, Vels, др. — инд. Vala (вала)… и др. Противник громовержца находится внизу — под горой, под деревом, у воды, в его владении скот как основное богатство и как символ потустороннего мира — пастбища:
ср. общеиндоевропейское представление о загробном мире как о пастбище, где пасутся души умерших <…>. Противник громовержца, как повелитель загробного мира, связан с властью и богатством <…>. Этот противник предстаёт в виде существа змеиной породы. Громовержец преследует его, убивает, рассекая на части и разбрасывая их в разные стороны, после чего освобождает скот и воды. Начинается плодоносящий дождь с громом и молнией».
Указанные авторы подчёркивают: «Эти фрагменты мифа реконструируются с такой надёжностью, что соответствующие мотивы могут быть выражены в языковой форме не только применительно к отдельным традициям, но и на общеиндоевропейском уровне» (Там же, с. 527–533).
Сам «грозовой миф», изложенный в первой главе «Восточнославянское Перун(ъ) в связи с реконструкцией праславянских, балтийских и общеевропейских текстов о боге грозы» (Иванов, Топоров, 1974, с. 4–30) как основополагающий славянский, был неоднократно подвергнут справедливой критике, в первую очередь Б. А. Рыбаковым, который счёл неправомерным отождествление Велеса со змееобразным противником Громовержца (Перуна) и тем умаление статуса бога Велеса (Рыбаков, 1997, с. 569–570).
В ряде работ нами показано, что на роль «основного мифа» претендует идея борьбы за «напиток жизни и смерти» (Ермаков, Гаврилов, 2009). Жидкость, воплощением которой является хмельной напиток (приготовляемый в первую очередь на основе мёда, а впоследствии и зерна), связана со смертью, рождением и центром Мироздания. При этом Вселенная видится антропоморфным Сверхсуществом, Мировым Древом или Горой. По ряду свойств в такой «супержидкости» можно видеть средство достижения (обеспечения) бессмертия или лучшего посмертного бытия (нового воплощения). Выстраивается довольно логичная, на наш взгляд, система координат мифического пространства, где единичными векторами этого пространства являются сок земли, стекающий с Горы или струящийся по Древу, — ключевая (из-под земли бьющая) или морская влага, кровь-руда, что движется по жилам Сверхсущества, и собственно хмельной напиток.
Хмельной напиток есть земное воплощение той Первичной воды, которая была «до появления всего», равно несущей Жизнь и Смерть в зависимости от того, кто, как и где вкушает её. То есть он содержит в себе качества живой и мёртвой воды, каждая из которых способна к превращению в свою противоположность. Он омывает мир. Он служит питьём (пищей) богов, и тот, кто владеет им, способен узреть невидимое и постигать неизвестное.
Точно так же и в белорусских волшебных сказках сохранилось представление о том, чем на самом деле является живая вода:
«Воўк узяў самае старшае кручаня, ехапіў I сказаў крукам:
— Прынясі мне жывушчай крыві, так аддам вам кручаня.
Яны прыняслі яму жывушчай крыві. Ён узяў тую кроў, памазаў таго каня і конь устаў. Потым падышоў да таго чалавека, што забіты, памазаў яго кроўю, і стаў жывы» (Чарадзейныя казки, 1973, с. 487).
Наконец, сам напиток пребывает (сохраняется) в сосуде, который может быть понят как своеобразная «модель» Вселенной и на высшем уровне есть сама Вселенная. Сосуд может быть рассмотрен также как «идеальный» человек, или первочеловек. Поэтому в том числе сосуд (котёл, чаша и т. п.) является сосудом перерождения, имеющим особенное значение для посвятительных действий, а напиток оказывается еще и кровью такого Суперсущества.
Именно совокупность перечисленных обстоятельств приводит к тому, что за обладание столь ценным напитком идёт непрерывная борьба между богами Нижнего мира, которые некогда и открыли этот напиток, и между богами Верхнего мира, которые стремятся сами получить право распределять его.
Медовый напиток или его аналоги (конечно, в соответствующих обстоятельствах) принадлежат одновременно и «верху», и «низу» или «то верху, то низу». Если бог неба или же молодой бог-громовник индоевропейцев преимущественно поддерживают установленный в Мирозданий порядок и следят за мерою справедливости, то обеспечивает этот порядок другой, не менее значимый и более древний бог, первоначальный владетель хмельного напитка — повелитель Иномирья и Леса (Велес — у славян). Право обладания напитком составляет предмет споров между этими богами.
Напрашивается осторожное подозрение: уж не в этом ли сущность спора, противоречия между молодым Перуном и старым Белесом, в котором порою и пытаются видеть «основной миф» славян? Согласитесь, логика очевидна: основной миф должен «по факту» объяснять скорее космогонию, происхождение и устройство мира, а также причины появления и сущность человека. Предание о происхождении банального (в общем-то) дождя, реконструируемое в качестве упомянутой «грозовой основы» Вяч. Вс. Ивановым и В. Н. Топоровым, не очень подходит на такую роль.
Если же допустить, что спор идёт о напитке жизни и смерти, «гаранте» бессмертия, то корни противоборства становятся куда более прозрачными. Спор из-за такого питья вполне достоин того, чтобы стать частью «основного мифа» (Ермаков, Гаврилов, 2010).
Тем не менее авторам «грозового мифа» следует отдать должное. Они открыли путь использования балто-славянских параллелей, что вовлекло последующих исследователей в результативный поиск. В этой связи нельзя не упомянуть реконструкцию А. Фанталовым балтского мифа о творении мира и человека двумя богами, находящимися в бинарной оппозиции.
Бинарной оппозицией в мифологии называется способ описания отношений вещей, когда одновременно рассматриваются два противоположных друг другу в самой своей сути понятия. Одно из них утверждает какое-либо главное качество, а другое — это главное качество отрицает (Ермаков, Гаврилов, 2010а, с. 29–31). При рассмотрении бинарной оппозиция так называемого Белого и Чёрного начал нами указано, что в силу физиологических особенностей человека (зрение) одно из них соотносится традиционно со Светом и созиданием, а другое — с Тьмой и препятствием созиданию (в своих крайних формах — разрушением и «порчей» творения, «злом»). Оппозиция эта проявляет себя также в противостоянии культурного героя и Трикстера, инициатора мифологического действия.
Основополагающий миф, запёчатлённый в фольклоре балтов, в общих чертах выглядит так:
«Вначале была безграничная пустота, в которой летали Диевас и Велняс. Далеко внизу крутились пылевые вихри. По велению Диеваса Велняс принёс ему этот сор. Однако часть земли недоверчивый дух спрятал во рту, решив, что бог хочет что-то „во благо себе учинить“. Диевас же рассеял всё по небосводу и сказал: „Пусть растет и зеленеет“. И внизу образовалась красивая зеленая земля с цветами и деревьями. Стало и во рту у Велняса что-то разрастаться, раздулись его щеки как горы. Вырвались наружу глыбы земли и повалились на ровную гладь нового мира. Так появились горы. Со злости Велняс стал топтать грибы-дождевики, которыми была усеяна вся земля. Стали они твердыми. Так появились камни.
<…> Поделили мир Диевас и Велняс. У обоих были славные луга. У Велняса была коса, а у Диеваса долото. Решил бог травы накосить. Взял он незаметно косу у Велняса. Удивился тот — ему думалось, что Диевас может траву долотом косить. Схватил тогда Велняс долото и давай по траве махать. А оно все в деревья вонзается. Раньше деревья были без веток, а от ударов начали у них ветви расти.
Имелось у Велняса маленькое стадо чёрных коров, а за пастуха был дятел. Вот раз дятел уснул, а скотина зашла на поле Диеваса. Приладил тогда бог к порогу хлева косу и перегнал туда всех коров. Коровы, вбегая в хлев, копыта себе о косу разрезали. Диевас покрасил коров в разные цвета. Пришли Велняс с дятлом своих коров требовать, да не смогли узнать. Так ни с чем и вернулись. А дятел до сих пор коров ищет.
<…> Чтобы заселить землю, бог сотворил множество зверей. В их числе была красивая собачка, она всегда за Диевасом бегала. Позавидовал Велняс и сделал такую же себе из глины, только больше и страшнее. Стал жизнь в неё вдувать — с утра до вечера дул, все без толку. Пошёл к Диевасу совета просить. Тот и научил — подойди, мол, к собачке и скажи: „Вставай, волк, кусай Велняса!“ Велняс подумал: „А зачем мне так говорить. Я лучше скажу: „Не кусай Велняса““. Так и крикнул своей глиняной собачке, да та не шелохнется. Ладно, присел для надежности за ивовый куст и крикнул оттуда: „Вставай волк, кусай Велняса!“ Только произнёс это, как из глиняной собачки выскочил волк и кинулся на него. Насилу Велняс унял зверя. Звери, созданные Диевасом, спустя какое-то время стали друг друга ненавидеть и даже терзать. Желая, чтобы они жили в мире, бог придумал для них работу — рыть Даугаву. Всем нашлось дело: заяц измерял длину реки, лиса отмечала границу хвостом, крот и барсук землю рыли, волк с собакой её откидывали, медведь землю таскал и холмы вдоль берегов насыпал. Только иволга уклонилась от работы. За это Диевас прибавил к её наряду чёрный цвет и запретил пить воду из рек, повелев довольствоваться одной лишь росой.
Затем бог встал у вырытого русла, взял свой золотой ковш, влил в Даугаву воду и указал рукой, в какую сторону ей течь.
<…> Как-то сделал Диевас на свекольной гряде похожее на человека создание, с одним глазом, одним ухом, одной рукой и ногой, сказав: „Видеть благое, благое слышать, творить благое и благими путями ходить“. Велняс не хотел отстать и когда бог отлучился, приделал второй глаз, второе ухо, вторую руку и ногу, сказав: „Видеть дурное, слышать дурное, творить дурное и дурными путями ходить“. Вернулся Диевас и вдохнул в своё творение жизнь. Так появился на свет человек и потому он не во всём хорош, но и не во всём плох» (Фанталов, 2001, с. 123–125).
Как указали сами же Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров, «несомненно, что образ Велняса (а значит, и из этого бродячего двоеверческого сюжета дуального Творения мира. —
До сих пор с именем Велса у наследников древних балтов связаны особые дни поминовения предков (в октябре совпадающие с белорусскими Дмитровскими «Дзядами»), коих призывают трапезничать к столу наравне с живыми и, разумеется, пить хмельное… Вероятно, за посмертное существование отвечали оба изначальных бога: и Диевас (белорусск. Дзиевас), чьи чертоги находились на Мировой горе (отсюда и «Дзявочные горки»), и хтонический, «дикий» Велс/Велняс (белорусск. Вялее (Беларуская міфалогия, 2006, с. 100–102, 139, 141)), отпускающий души предков из нави погостить у потомков.
Таким образом, во-первых, с высокой степенью достоверности можно спроецировать балтский миф о творении мира и человека, в коем известны имена сотворцов — Диевас и Велняс, на славянский (Громов, 2002), в коем участниками называются Бог и чёрт (Сатана, диавол и т. д.), коль скоро подобным образом спроектирован и «грозовой миф».
Во-вторых, по аналогии с балтским мифом можно достоверно назвать имя одного из двух участников такого же основного мифа, сотворца мира и человека у славян, — это Велес (Волос), чей статус в качестве одного из первобогов оказывается неизмеримо выше, чем приписываемый ему сторонниками «грозовой теории».
Этические оценки христианства «зловредности» этого сотворца являются поздним наслоением времён записи мифологемы и не должны вводить в заблуждение внимательного исследователя традиционной культуры, хотя трикстерная и навья сущность Велеса показана нами ранее и сомнений не вызывает (Гаврилов, 2006а, с. 110–129; 8, с. 165–197; 11, с. 71–115) — впрочем, о ней подробнее Поговорим в следующем разделе.
В-третьих, при развитии означенного подхода и поиска параллелей с воззрениями западных и южных славян можно попытаться реконструировать имя «соавтора» Велеса. С одной стороны, вывод напрашивается сам, так как балтский Диевас соотносится с богом Дыем-Дивом, известным по средневековым поучениям против язычества: «Дыевому служению» и «Слову и откровению святых апостолов» (см. одноимённый раздел, посвящённый этому божеству). Их имена восходят к индоевропейскому Дьяусу. В санскрите deva — производное глагольного корня *div, одно из значений которого — «сиять» (вообще их множество). От того же корня происходят слова div и diy, у которых есть общие косвенные формы в ведийском (напр., dyaus в именительном и звательном падежах — с разным ударением; dive в дательном и т. д.). Основы их в санскрите чередуются. И div, и diy означают «небо», «день» и т. п. Соответственно, у этих слов тоже есть немало производных. Буквальное значение слова deva — «небесный». Образ сияющего чистого неба у западных славян соотносится с «богом богов» Свентовитом (он же, видимо, носит эпитет Белобог). Его единственный «злой» соперник, уподобленный Гельмольдом диаволу, именуется Чернобогом (Гаврилов, Ермаков, 2009, с. 38–58, 208–211).
Не будет чрезмерно большим допущением предположить, что участники балтского мифа о творении мира и человека (Диевас — с одной стороны и Велняс/Велс — с иной стороны) аналогичны в главных своих чертах и функциях участникам и соперникам аналогичного славянского мифа (Дыю/Диву и Велесу/Волосу или же Свентовиту/Белобогу и Чернобогу), реконструируемому благодаря балто-славянским параллелям.
Так настолько ли не прав был ещё Д. Шеппинг, считая Велеса одним из проявлений Первобога? (Шеппинг, 1997).
В дополнение заметим, что белорусский фольклор, возможно, позволяет понять отношение к рассмотренной «разборке» и ещё одного божества славянского пантеона. Правда, это допустимо только в случае, если цитируемая ниже белорусская сказка представляет собою отголосок некоего мифологического представления: «Лінуў дождж. Падняўся каваль-багатыр з-пад дуба, выбраў густую яліну і лёг пад ею, кааб дождж не даставаў. Ляжыць і любуецца, як Пярун чарцей палюе» (Чарадзейныя казкі, 1973, с. 334). Наше допущение не кажется столь уж и невероятным, если принять во внимание архаичность многих элементов народного творчества белорусов и то упомянутое ранее обстоятельство, что сказочный кузнец богатырского сложения чаще всего восходит к образу кузнеца небесного, божественного. Тогда здесь важно даже то, что богатырь перемещается из-под дуба к ели (хотя в дождь это, конечно, вполне естественный поступок). Однако так можно зайти слишком далеко…
ТРИКСТЕР — ТОЖЕ БОГ
Слово
В предшествующих работах (Гаврилов, 2004; Гаврилов, 2006б; Гаврилов, 2010) архетип трикстера уже был подробно рассмотрен. Основные черты его таковы:
1. Трикстер появляется для нарушения сложившихся устоев и традиций, он привносит элемент хаоса в существующий порядок, способствует деидеализации, превращению мира идеального в мир реальный.
2. Трикстер — не подконтрольная никому фундаментальная Сила, результат действия которой даже для самого Трикстера непредсказуем. Трикстер — это провокатор и инициатор социально-культурного действия и изменения творения, которое выглядит как порча.
3. Трикстер традиционно выступает посредником между мирами и социальными группами, способствует обмену культурными ценностями между ними и переводу информации из области непознанного (Мир Иной, Навь) в область познаваемого (Белый Свет, Явь). Он делает неявное явным, первым вторгаясь в область неизведанного.
4. Трикстер — господин многих искусств, мастер на все руки, иногда он — спутник культурного героя, его проводник или его Тень, а то и сам культурный герой; тот, кто проверяет претензий героя на Силу. Трикстер — добытчик знаний через нарушение социального или космогонического запрета, инициатор мифологического (архетипического) действия.
5. С точки зрения существующей этической системы культурного героя Трикстер аморален. Он стоит на грани мира людей. и первобытного мира Дикой Природы, поэтому с точки зрения человека как общественного существа смешон, нерассудителен или бессознателен. Зачастую обладает ярко выраженными чертами соблазнителя-гиперсексуала и обжоры. Склонен к перемене пола.
6. Трикстер — иллюзионист, мистификатор, оборотень, перевертыш, игрок, для него не существует привычного представления о жизни и смерти, ибо игра всякий раз может быть начата сначала и в любой момент прекращена (Гаврилов, 1997, с. 67–73; Гаврилов, 2006б). Он не всегда выходит победителем из затеянной игры и может попасть впросак, став жертвой собственной хитрости, если созданная им иллюзия (например, Силы или Правды) не убедительна.
7. Трикстер выступает как Старый мудрец, с одной стороны, и как юнец — с другой (в зависимости от того, каков находящийся рядом с ним культурный герой, чьё чувство значимости Трикстер умаляет).
Кто же есть Трикстер в мифологии древних славян и в их, так сказать, «домашней» Природной вере? Первый, кого обычно называют исследователи, — чёрт. Хотя образ чёрта, конечно, имеет дохристианское происхождение, между чёртом в язычестве и чёртом в христианстве есть огромная разница. В отличие от последних, в языческих представлениях чёрт не плохой, а просто иной, так как находится за чертой жизни и смерти. Говоря современным языком, он такой же аутсайдер, как и Трикстер.
Конечно, нельзя не признать, что христианские представления о дьяволе оказали серьёзное влияние на облик беса и чёрта. В фольклоре и на народных картинках черти — антропоморфные существа, покрытые чёрной шерстью, с рогами, хвостами и копытами (нередко с одним копытом, что есть признак одновременного пребывания в двух мирах или принадлежности Иному миру). Чёрт — вылитый греческий бог природы Пан, плоть от плоти Дикого Леса.
Известны народные представления о подвижности, «вертлявости» чертей (бесов), их способности к исключительно быстрому передвижению (Березович, Родионова, 2002, с. 7–44). Подобно Трикстеру, чёрт находится в своём пространстве, отдельном от людей и от богов. Ему присуща способность к оборотничеству: он превращается в чёрную кошку, собаку, свинью, змея, но чаще всего в человека — странника, младенца, кузнеца, мельника. Чёрт постоянно вмешивается в жизнь людей, причиняет мелкие неприятности, принуждает к неоправданным поступкам, насылает морок, заставляет плутать пьяных, провоцирует на преступление, самоубийство, соблазняет женщин, стремится заполучить душу человека (Мифы…, т. 2, с. 625).
Противник же Бога, дьявол, в отличие от «обычного» чёрта, оборачивается как мужчиной, так и женщиной и, само собой, животным: козлом, лошадью, птицей, рыбой, гадом.
Да, чёрт портит, но в итоге «порча» Божьего Творения чёртом оказывается не чем иным, как посвятительным испытанием, которое Тёмное начало устраивает «Светлому».
Известно, что скандинавского бога-трикстера Одина именовали богом висельников (повешенных). В этой связи упомянем о связи верёвки вообще с нечистой силой или даже дьяволом. Это находит отражение в ситуации самоубийства, которое «благословляется» нечистой силой. Бытуют истории о том, как девушка, привязавшая верёвку, чтобы повеситься, была спасена ангелом-хранителем, после чего услышала брань удалявшегося чёрта (Новичкова, 1995, с. 596); как мужик, собиравшийся повеситься, видел во сне ухмылявшегося чёрта с верёвкой (Черепанов, 1996). «Воздействие нечистой силы на висельника, надевающего на себя петлю по наущению или прямо с помощью дьявола, считается и у славян почти повсеместно причиной самоубийства» (Славянские древности, т. I, с. 378). Вспомним и о чудодейственных свойствах, приписываемых верёвке, из которой была сделана петля.
Чёрт занимается подменой детей и их воспитанием (что, кстати, может косвенно указывать и на то, что Велес выступал как покровитель молодых людей), удачно защищает своих любимцев на светском суде, оказывается, кстати, кумом Бабы-Яги.
Подобно Уленшпигелю, черти подсовывают недостойным нечистоты вместо причастия (Зеленин, 2002, с. 171–175, 299, 304). Конечно, и они попадают впросак — например, их подстреливает охотник, а проиграв спор, черти, подобно лешим, отдают право беспрепятственной охоты и/или волшебные предметы добру молодцу, а оброк — мужичку типа Балды (Сказки и песни Белозерского края, 1999, № 7, 35, 42, 96). Чёрт даёт мужику деньги под залог души и остаётся с. носом, в обмен на душу служит вместо солдата и не выдерживает тягот службы (Садовников, 2003, № 79–80). Если же обратиться к европейскому фольклору, то чёрт тоже уступает в находчивости Пьеру или Жаку-пройдохе (Французские народные сказки, 1959, с. 266–276).
В славянском фольклоре и в эпосе ближайших соседей славян сохранились множественные фрагменты дуалистического мифа о сотворении мира и самого человека двумя началами — божественным и «дьявольским», стало быть, Светлым и Тёмным, подчас двумя братьями. На поверку в этом мифе так называемый Белобог (или собственно Бог) выступает культурным героем, а его спутник и соперник, соревнующийся с ним (т. е. Чернобог), проявляет себя как самый настоящий Трикстер.
«Стал Господи мир творить, где народу жить. Распустил он море-окиян; надо землю сеять. Прибежал лукавый чорт, да и говорит
Господу: „Ты, Господи, всё творишь: весь мир сотворил, окиян-море напустил; дай мне хошь землю насеять“ — „Сей!“ — сказал Господи. Сеял, сеял лукавый — никакого толку! „Опускайся ты, лукавый, — сказал Господи, — на самое дно моря, достань ты, лукавый, горсть земли“; вынырнул — глядь, всю землю водой размыло. Опустился в другой — тоже: в горсти нет земли. Опустился лукавый в третий раз и, по божьему по веленью, оставалась за ногтем песчиночка. Бог взял ту песчиночку и насеял всю землю, с травами, с лесами, со всякими для человека угодьями. — „Будем с тобой, Господи, братьями родными, — сказал лукавый Господу: Ты будешь меньшой брат, я большой!“ Господи усмехнулся. „Будем, Господи, братьями ровными“. Господи усмехнулся опять. „Ну, Господи, ты будешь старший брат, я меньшой!“ — „Возьми, — говорит Господи, — возьми меня за ручку повыше локотка; пожми ты ручку ту изо всей силы“. Лукавый взял Господа за ручку выше локотка; жал ручку изо всех сил, устал от натуги, а Господи стоит да только усмехается. Тут Господь только взял лукавого за руку: лукавый так и присел. Господи наложил на лукавого крестное знамение, лукавый и убежал в преисподнюю. Люди, да ещё святые люди, нарицаются сыны божии, а лукавый хотел к Господу в братья залезть!» (Киреевский, 1986, т. 2, с. 38).
«Стал Господи мир творить, где народу жить. Распустил он море-окиян; надо землю сеять. Прибежал лукавый чорт, да и говорит Господи: „Ты, Господи, всё творишь: весь мир сотворил, окиян-море напустил; дай мне хошь земли насеять!“ — „Сей!“ — сказал Господи. Сеял, сеял лукавый, — никакого толку! — „Опускайся ты, лукавый, — сказал Господи, — на самое дно моря, достань ты, лукавый, горсть земли“. Опустился лукавый на дно моря, захватил лукавый горсть земли; вынырнул: глядь — всю землю водой размыло. Опустился в другой, — тоже: в горсти нет земли. Опустился лукавый в третий раз, и, по Божьему по велению, оставалась за ногтем песчиночка. Бог взял ту песчиночку и насеял всю землю, с травами, с лесами, со всякими для человека угодьями» (Буслаев, 1859, т. I, отд. 2, с. 100).
«В начале Света благоволил Бог выдвинуть Землю. Он позвал Черта, велел ему нырнуть в бездну водяную, чтобы достать оттуда горсть земли и принесть ему. — Ладно, думает Сатана, я сам сделаю такую же землю! Он нырнул, достал в руку земли и набил ею свой рот. Принес Богу и отдает, а сам не произносит ни слова… Господь куда ни бросит землю — она вдруг является такая ровная-ровная, что на одном конце станешь — то на другом всё видно, что делается на земле. Сатана смотрит… хотел что-то сказать и поперхнулся. Бог спросил: чего он хочет? Чёрт закашлялся и побежал от испугу. Тогда гром и молния поражали бегущего Сатану, и он где приляжет — там выдвинутся пригорки и горки, где кашлянет — там вырастет гора, где привскачет — там высунется поднебесная гора. И так бегая по всей земле, он изрыл её: наделал пригорков, горок, гор и превысоких гор» (Афанасьев, 1994, т. 2, с. 458–462).
«По старосветному Окиян-морю плавало два гоголя, первый — бел-гоголь, другой — черен гоголь. И теми двумя гоголями плавали сам Господь Вседержитель и Сатана. По божию велению, по богородицину благословению Сатана выздынул со дна синя моря горсть земли. Из той горсти Господь сотворил ровные места и путистые поля, а Сатана понаделал непроходимых пропастей, ущелий и высоких гор» (Ончуков, 1998).
«Вот, когда Бог сотворил воду, то и говорит Сатане: „Поди в море, возьми со дна горсть песку и принеси Мне, Я сотворю землю“. Сатана достал со дна две горсти песку (он уж тогда задумал обмануть; Господа и так же творить как он), принес одну горсть и подал её Богу, а другую затаил у себя. Бог бросил горсть песку — и родилась земля. Но когда он ушел, и кинул свою горсть Сатана, то на земле появились горбины и каменные горы. Вот почему на земле родились горы» (Бурцев, 1910, т. 6, с. 121).
«Бог человека по своему образу и подобию создал, и чёрт тоже захотел сделать: написал и вдунул в него свой дух. Выскочил козёл рогатый — чёрт испугался и попятился от козла. С тех пор он и боится его. Вот почему в конюшнях козла держат, и на коноводных тоже — где бывало пар до ста лошадей, всегда козла держали. Он — чёртов двойник» (Садовников, 2003, с. 248).
А вот версия создания человека, изложенная ещё языческими волхвами в споре с усмирителем белозёрских язычников Яном Вышатичем в пересказе христианина Яна и летописца. Человека создали Бог и Сатана: «Бог мывся, отерсе ветхем и сверже с небесе на землю; и распреся сатана з богом, кому в нем творити человека. И сотворил диавол человека, а бог душу в онь. Тем же аще умрет человек, в землю идёт тело, а душа — к богу». Ян тех волхвов повесил, «и в другую нощь медведь возлез, угрыз, снесть их…» (ПСРЛ, т. I). Скандинавский Локи тоже участвовал в сотворении человека.
Индоевропейские корни летописного свидетельства о волхвах весьма убедительно, на наш вгляд, обосновал Л. Прозоров, невзирая на критику в его адрес (Прозоров, 2006а).
Следующий рассказ записан в Пензенской губернии у мордвы по историческим меркам недавно. Нередко русские язычники, не желавшие поступиться верой предков, уходили на восток. На Волге они смешивались с местным финно-угорским населением, и миф накладывался на миф: «Человека хотел сотворить не Чам Пас, а Шайтан: собрал глины, песку и земли от семидесяти семи стран света, но слепить благообразно тела не мог — то слепит свиньей, то собакой, то гадом; а ему хотелось сотворить человека по образу и подобию Божию. Позвав птичку-мышь, он сказал ей: „Лети на небо, там у Чам Паса полотенце висит; когда он в баню ходит, тем полотенцем обтирается; висит оно у него на гвоздике, заберись ты в один конец полотенца, свей гнездо, разведи детей, чтобы один конец полотенца стал тяжелее и упал бы ко мне на землю“. Летучая мышь так и сделала. Шайтан обтёр полотенцем слепленного им человека, который получил образ и подобие Божие, но вложить в него живую душу он не мог. Когда Господь оживил его, Шайтан вступил с ним в спор: и на его долю из человека надобно что-нибудь ему дать. Решили так: „Образ и подобие от моего полотенца, — сказал Чам Пас, — и душа моя, а тело пусть будет твоё“. А птичку-мышь Чам Пас наказал за службу Шайтану: отнял у неё крылья и приставил голый хвост, так же как у Шайтана, и дал такие же лапы, как и у него» (Веселовский, 1889, с. 10–11).
Как указывает Д. Громов, зафиксировано свыше десятка фольклорных вариантов данного сюжета (Громов, 2005, с. 8–29; Труды экспедиции…, 1872, с. 145; Радченко, 1910, с. 74–76; Галицько-руські народні легенди, 1902, с. 222, № 388).
«Шол по земя Господь Бог, а с ним дьявол. Ну, тот, который людей сомущает, и здумал он и Бога сомутить. И так и шли они. Им на путе стречатца куча земли. „Кто, — говорит дьявол, — из нас сильнее, ты али я, покажем свою силу“. Взял землицы, плюнул на неё, в руках повалял и сделал вроде как статуй, человека обрисовал. „Вот видишь, он на меня походит (похож)“, — говорит дьявол Исусу Христу. Ну, подошел Исус Христос к етой статуе. А она на полу лёжит. Дьявол не мог её уставить, штоб стояла. Так подошел Исус Христос, взял капочку самую земли на ладонь, на руку-то, маленько слюной спустил, размешал эту грязь, да по губам и помазал этому-то статую. Потом в лицо дунул — дух доспел. Статуй-то и оживел, стал, поднялся и пошол. Дьявол-то улетел. Тело-то в нас дьяволово, от земли, а душа-то Богова — она завсегда и после смерти уходит к нему обратно на небо» (Фольклор Приангарья, 2000, с. 47–48).
«Чорт сотворил тело человека из глины, но не мог оживить его; Бог сказал чорту: „Отдай мне человека, я дам ему жизнь“; чорт отдал, чтобы посмотреть, как это сделать». Далее чёрт пропускает момент творения, и так и не узнает, как Бог оживил человека (Зеленин, 1914, с. 675–676).
«Тай він тогда злипиў з земли чоловіка и зачьнў на него хікати, плювати, харкати, аби его оживити, а далп телепае ним, шторцуе — не мож. Приходит Пан-бог и питае еп: — „А ти шо, мой, робиш?“ — „А, каже, я собі зробиў товарищ! бо ти, каже, маеш товариші, а я ни маю; хочу собі зробити также товариші“. — А Бог каже: — „А деж ти годен собі товариші зробити?“ — „Тай казаў ему ити від того гет и вівернуў того чоловіка, там шо він — оссина ему — обхаркаў у середину, и оживиў его и назвав его Адам“» (Матеріяли до гуцульської демонології, 1909, с. 66).
«Бог сотворил ангела по образу своему и подобию, а дьявол, как нечистая сила, стал ему завидовать и начал из земли и воды составлять тварь, которая во всем походила на ангела. И так он из земли создал человека, поставил его на солнце сушиться… Нечистый невесело смотрел на своё создание, которому не мог дать души. В это время пришёл Господь Бог и спросил его: — „Что это такое, что ты слепил из земли?“ — „Человек“, — отвечал дьявол. — „Так что же он не ходит?“ — „Не могу дать ему души“, — ответил дьявол. — „Э, хорошо, — сказал Господь. — Так я ему дам душу, и, пока он жив, пусть будет моим, а когда умрет — твоим“. Дьявол согласился на это условие. Тогда Бог, рад тому, что даст душу ещё одному созданию, усмехнулся и дунул в лицо человека. И вот человеческое лицо озарилось божеской светлостью, стало милым и улыбающимся, как у ангела, а очи тихонько открылись, и в них явился лик Божий, исполненный ангельским блаженством. И поэтому и теперь у человека, который ничего не имеет на душе, которого не мучит никакой грех, на лице видны душевная чистота и ангельская благость, как в тот момент, когда ему Бог своим духом дал душу» (Вольтер, Вукичевич, 1915, с. 101–114).
Всё перечисленное в точности соответствует образу Трикстера по выделенным выше второму, а отчасти пятому и шестому признакам.
ПАСТЫРЬ ДИКОГО МИРА
Любопытно заметить, что легенды о низвержении «Чёрного бога» и его помощников весьма часто включают объяснение возникновения во Вселенной многообразной «нечистой силы» — Иного народа (причём далеко не всегда на библейский манер){18}: «На небе у Бога были андели. Их было много. Жили ладом, хорошо. Потом о чем-то застырили промеж собя — это андели и Бог-то. Бог-то взял и спихнул их с неба. Ну, они полетели вниз, на землю. Кто куда упал, тот таким и доспелся. Новой упал в лес, доспелся лешим, новой в баню — так банник, а другой на дом — тот суседка; на мельницах живут мельники, на гумне и ригах — рижники. В воде опеть же водные черти. А один упал в чан с пивом, баба наживила, ну там хмельник живет» (Фольклор Приангарья… с. 48) (см. Приложение № 2). Такая получается своеобразная смесь представлений языческих и христианских, воплощение самой сути народной веры, названной в науке двоеверием, но сохранившей всю глубинную суть древнего мироощущения.
Нечистая сила в русских сказках выступает в том же качестве, что и классические трикстеры эпосов других народов. «Антихристы прежде всего к таким подъезжают, таких желают поймать в сети, которые благочестивые и богомольные» (Соколовы, 1999, I, с. 33). Нечистый дух крадёт женщин или навещает их по ночам (Там же, с. 380).
Церковь упорно и бескомпромиссно приписывала чертовщину, шутовство или бесовство всем прежним языческим богам. «Куда же древле погании жьряху бесом на горах, ныне же паки туды святые цьркьви стоят», — отмечал новгородский летописец (ПНЛ, 1950, с. 103). Заметим здесь попутно, что ещё патриарх Иов хвалил царя Федора Иванновича за то, что он на севере России сокрушил идолов и «идежа быша ельлинская капища, тамо божественные церкви.(воздвигал)» (ПСРЛ, т. XIV, с. 9–10).
Вообще «шутовство», топоним «шутов» — понятия поры двоеверия, эвфемизмы, тесно связанные с местами почитания, обрядовыми действиями и собственно языческими божествами. Их сохранение в местных топонимах или этнотопонимах нередко свидетельствует о том, что в здешних местах находились культовые объекты дохристианского происхождения.;
В апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» говорится: язычники — «это те, которые богами называли; солнце и месяц, землю и воду, зверей и гадов, кто в жестокосердии своём дал богам имена, как людям, и те, которые почитали Утрия, Трояна, Хорса, Велеса, превратив бесов в богов. И в этих злых богов верили люди».
Таким образом, чтобы обнаружить Трикстера или уж самого Чернобога в восточнославянском пантеоне, надо искать «беса из бесов». И есть лишь один бог, наиболее соответствующий описанию беса в «поганстве» — Велес (Славянские древности, т. I, с. 164–166)!
В. Н. Топоров соотносит с именем Велеса и слово «власть». Великость и власть — Велес — он велий есть. «Великий, церк. велий, превышающий обычную меру, сравнительно с другими обширный, большой; о человеке славный великими, знаменитыми подвигами; но, в сокращенном виде, иногда относится и к росту…
Велес м. ряз. (велец. велеть, великий) укорно, повелитель, распорядитель, указчик. Велибный, кур. высокий и сухопарый. Велебный» (В. И. Даль).
В реконструкции змееборческого мифа В. Н. Топорова и Вяч. Вс. Иванова Велес является противником Перуна, крадущим у Громовника скот. Как известно, приблизительно тем же занимался Гермес, воровавший коров у солнечного Аполлона. При этом почему-то обычно замалчивается, что среди балтских мифов, дошедших до нас, особое место занимает не столько миф о противоборстве Громовника и хтонического властителя мёртвых, сколько цикл дуалистических литовских преданий о Диевасе и Велсе (Велнясе), что продемонстрировано выше. Он перекликается со славянскими средневековыми богомильскими ересями и с дуализмом угро-самодийских народов. Велс (Велес) выступает как один из творцов мира, соперник культурного героя и Белого бога Диеваса{19}, по сути как Трикстер и Чернобог. Велняс — литовский Велс. Образ Велняса широко распространён в фольклоре и народном декоративно-прикладном искусстве. Он рогат, иногда имеет копыта, связан с водой, глаз его — «окно в болоте». Велняс мудр, строит мосты, покровительствует музыке и танцам.
У тех же балтов
Прусским аналогом Велса/Велняса был Патолс/Пеколс. Он входил в триаду Богов, наиболее почитаемую в Ромово (Ромуве). По сообщениям средневековых источников, это святилище выглядело следующим образом: посреди просторной равнины стоял огромный дуб. В нём имелись три ниши, в которых стояли изваяния Перкунаса, Потримпса и Патолса. Статуя Перкунаса имела вьющуюся чёрную бороду, огненно-красный лик и такого же цвета сноп лучей вокруг головы. Перед нею пылал неугасимый костёр. Справа от Перкунаса стояло изваяние приветливого безбородого юноши в венке из колосьев — Потримпса, бога рек и источников, подателя плодородия и хорошего урожая. Главным символом его была змея, обитавшая в глиняной урне, укрытой сеном. По левую сторону от Перкунаса находилась статуя Патолса — бога преисподней и ночных призраков, воплощения ужаса. Он имел вид бледноликого, седобородого старика с белым платком на голове (вариант: в рогатом шлеме). Символами Патолса были три черепа — человека, коня и быка.
Хотя имя навьего бога славян в списках летописи и поучениях против язычества варьируется: Велес, Волос, Власе, Власий, Влас (на чём иной раз выстраивают целые теории), его эпитет «скотий бог», «скотий» неизменен.
Этот эпитет толкуют в буквальном смысе от слова «скот», выходя на символику богатства, которое понимается через количество голов в стаде. Но мы склонны допустить, что в нём следует видеть ту же поэтическую метафору, которые наблюдаются в «Слове о полку Игореве». Ведь если применять поэтические воззрения, то не к одному Перуну!
«Скотий» вполне может означать «дикий, звериный, лютый, иной».
Вспомним, что Велеса нередко сравнивали с Паном, сыном Гермеса, властителем и сыном властителя Дикой Природы («
Дикий, звериный мир не относится ни к миру людей, ни к жилищам небесных Богов. Велес — пастух, но со стороны Иномирья. Вероятно, такое представление о Велесе восходит к вере в то, что одна из душ человека после смерти воплощается в зверя и что душа пасётся на посмертных Елисейских лугах, ожидая перерождения.
Б. А. Рыбаков отмечал: «…Этнография дает нам множество примеров верований в переселение душ, в перерождение человека после смерти в то или иное живое существо, живущее на земле. В этом тесно переплетались анимистические и тотемистические представления охотничьей первобытности. Человек не отделял себя от природы, сливал себя с ней. Ярким показателем была подготовка мертвеца ко второму рождению в каком-то новом облике (может быть, снова в человеческом). В обильном сказочном фонде всех народов сохранилось множество сюжетов, связанных с оборотнями, полулюдьми-полуживотными, зверями, говорящими человеческим языком, или людьми, понимающими язык животных. Во многих сказках давность времени определяется указанием на то, что „тогда еще люди звериную речь понимали“. Косвенно это тоже связано с возможностью для человека воплотиться в зверя, а после перемены тех или иных обличий — опять в человека. Такой „круговорот душ“ должен был, очевидно, содействовать взаимопониманию человека и природы. Говорящие животные, деревья, птицы, рыбы в сказках всех народов земли, частичный антропоморфизм разных звеньев природы — наследие той длительной эпохи, когда человечество верило в перевоплощение, во второе рождение после того, как жизненная сила покинула тело умершего. Мыслилось это вполне реально: умерший продолжал жить на земле, но в каком-то ином облике» (Рыбаков, 1997, с. 362–363).
Поделиться книгой: