Транссибирский экспресс

Транссибирский экспресс

В книге рассказывается о советском разведчике Касымхане Чадьярове, который, действуя в Харбине в 1927 году, сумел предотвратить опасную политическую провокацию японских милитаристов, направленную на подрыв международного авторитета молодого Советского государства.

1

21 марта 1927 года в Токио шел дождь. Он начался с утра и не прекращался целый день, улицы были пустынны, и водитель «скорой помощи» выжимал из своей машины все, что возможно. Следом мчалась еще одна, такая же, у обеих были включены сирены.

У подъезда госпиталя, под навесом, несколько человек напряженно вглядывались в проем распахнутых ворот, почти совсем скрытых от них дождем. Наконец издалека, приближаясь, донесся вой сирен. Четыре санитара бросились навстречу; пытаясь заглянуть в окна, они бежали рядом с машинами, пока те не остановились. Из первой осторожно вынесли пожилую женщину. Мальчик-санитар не успел вовремя раскрыть зонт, и несколько капель упало женщине на лицо. Она открыла глаза и быстро, бессвязно заговорила. В этом потоке неразборчивых фраз санитары поняли одно слово: «Девочка...»

Со вторыми носилками произошла заминка, и санитары успели вымокнуть до нитки. На носилках, укутанная простыней, лежала девушка. Ее лицо было бледным, а под головой, на успевшей намокнуть под дождем подушке, расплылось пятно крови.

Носилки осторожно поставили на каталку и повезли по кафельному полу к лифту. Несколько сотрудников госпиталя быстро прошли через вестибюль, скрылись за углом коридора, и все стихло.

Через полчаса к подъезду того же госпиталя подъехал черный лимузин. Едва машина остановилась, из нее выскочил небольшого роста изящный молодой человек. Он ловко щелкнул замком зонта и открыл заднюю дверь. Следом из машины тяжело вылез пожилой господин с пергаментным лицом и в сопровождении молодого человека, который прилежно держал зонт над его головой, направился к дверям госпиталя.

— Господин Курода... — с трудом сдерживая волнение, произнес доктор, раскрывший перед приехавшим дверь.

— Где они?

Пожилой господин устало смотрел прямо в глаза доктору, и лицо его казалось совершенно спокойным, если не считать мелко дрожавших губ.

— Супруга в палате. Ей делают переливание крови, — быстро проговорил доктор.

— Дочь? — перебил приехавший.

— Дочь в операционной, господин Курода. Ее ударили чем-то тяжелым, мы принимаем все возможные меры... — В свои слова доктор пытался вложить как можно больше надежды.

— Не надо, доктор, говорите правду.

Доктор посмотрел на носки своих туфель и спокойно сказал:

— У нее перелом основания черепа.

Курода отрешенно кивнул.

— Я хочу их видеть.

В сопровождении секретаря и свиты врачей он шел по коридорам госпиталя. Шаги гулко отдавались в кафельных стенах...

 

На другой день у загородной резиденции господина Куроды, поблескивая лаком, выстроилось несколько черных машин.

Вилла — приземистое здание в стиле традиционной европейской архитектуры — была окружена парком, и с лестницы парадного входа виднелась вдали серая полоска озера.

В большом, просто обставленном кабинете сидели пятеро. Двое — военные: полковник Сугимори, коротко остриженный, в очках с толстыми стеклами, и майор Мотомура. Остальные — штатские. Рано располневший, но изысканно одетый, крупнейший издатель Кавамото и крохотного роста, почти карлик, господин по фамилии Хаяси. Пятым был сам Курода.

Гости молчали.

Сквозь раскрытые окна было слышно, как кто-то торопливо бежал по дорожке, шурша ракушками. Все невольно прислушались, но шаги неожиданно смолкли. Послышалось сопение, закачалась ветка, и в окно заглянул внук господина Куроды, шестилетний Нарусэ.

Видимо, он не в первый раз так проникал к деду, потому что лицо мальчишки было радостным. Но все его оживление вмиг исчезло, когда он увидел непривычно серьезные глаза деда, обращенные к нему. Остальные четверо тоже смотрели холодно, и Нарусэ растерялся.

Маленький Хаяси изобразил на лице улыбку и милостиво кивнул мальчику, но его улыбка, сам вид господина, ноги которого не доставали до пола, и вся эта угрюмая обстановка в дедовском кабинете испугали Нарусэ. Он спрыгнул с дерева и побежал прочь. Шаги его скоро стихли.

Наконец Курода заговорил — медленно, точно собираясь с силами перед каждой фразой. Говорил, что собрал гостей не для того, чтобы они разделили с ним его горе. Он просил их приехать, чтобы обсудить вопросы, связанные с судьбой родины, судьбой, которая, как он думает, может стать трагичной. Он сказал и о том, что ему не советовали обнародовать свою точку зрения, что он получил письмо с угрозами, но на Тайном совете выступил так, как считал нужным.

— А на другой день, — Курода медленно обвел глазами присутствующих, — в госпитале скончалась моя дочь, жена находится там и по сей день... Без сознания... Их жестоко избили неизвестные люди.

Он вздохнул и замолчал.

Молчали и гости. В паузе явственно ощущалась враждебность. Эти четверо ненавидели Куроду, но были бессильны перед его властью. А теперь они понимали: господин Курода терял власть и силу, которая давала власть. Сам же он еще не знал, что его ожидает, но чувствовал недоброе, и это чувство и кошмарное, как страшный сон, видение — белое лицо дочери на розовой от крови подушке, — все вместе рождало ощущение новой неотвратимой беды. Но внешне он был спокоен: ему казалось, что после всего, что произошло, он готов к самому худшему.

— Господин Курода, — вкрадчиво начал Сугимори, — мы искренне скорбим вместе с вами, потеря невосполнима... Но вы пригласили нас говорить о политике, и мы не совсем понимаем... Мы ведь только военные... Имеем ли мы право вмешиваться в решение вопроса о будущем Японии? — Он оглядел сидящих за столом и продолжил: — Именно к этому, если не ошибаюсь, сводилось ваше выступление на Тайном совете. Это было два дня назад, а сегодня вы собираетесь обсуждать вопросы, касающиеся судеб родины, в таком странном обществе... — Он улыбнулся и указал на присутствующих: — Представитель разведки генерального штаба и я — мы военные, уважаемый же господин Кавамото — наш крупнейший издатель, представитель прессы.

— Я ничего не хотел бы обсуждать, господин Сугимори, — сказал Курода. Он уже вновь обрел прежнее спокойствие, и в голосе его появилась сила. — Моя цель — высказать свою точку зрения, с тем чтобы она стала широко известна в ваших кругах. С той же целью я пригласил и господина Кавамото...

Курода улыбнулся, давая понять, что пока еще власть и сила на его стороне и он обсуждает вопросы только на своем уровне, присутствующих же просто ставит в известность.

— Прошу простить, — учтиво заметил Сугимори, сразу почувствовавший опять возникшую дистанцию, — но не кажется ли вам преждевременным обнародовать свои мысли до того, как Тайный совет выскажет мнение по этому вопросу?

— Меня об этом уже предупреждали, но это  м о и  мысли, — вежливо возразил Курода. — Я высказываю их от  с в о е г о  имени...

Он сделал паузу. Ему вдруг показалось, что силы покидают его. События последнего времени надломили волю, утомили сердце, и теперь он сидел, прислушиваясь к себе, словно забыв о том, что перед ним враги и нужно во что бы то ни стало собраться и довести начатое до конца.

Курода, верно, и сам не знал, сколько длилось это молчание, но когда он наконец сосредоточился, чтобы продолжить, то вновь увидел перед собой ничего не выражавшие лица.

— Итак, вы, господа военные, хотите войны, — устало сказал Курода. — Да, я знаю это... Мало того, я знаю, что существует группировка, доктрина которой — необходимость войны с Россией... — Он горько усмехнулся. — Я не против войны. Я согласен, что есть положения, когда война — единственный выход для спасения нации. Но сейчас, в данный момент, я считаю войну преждевременной. Россия после революции слаба, но и мы не набрали достаточно сил... Экономический кризис может поставить Японию на колени, а я не могу этого допустить. — Он развел руками и улыбнулся, словно извиняясь за сказанное.

Молчавший до сих пор карлик Хаяси чуть подался головой вперед и заговорил, виновато улыбаясь:

— Господин Курода, коммерция всегда политика, но политика не всегда только коммерция...

— Пусть так. Но я еду в Москву торговать, и это в данный момент есть политика. Причем единственно возможная. Мирная политика, надежная, долгая, гибкая. Только она может спасти Японию от катастрофы. Но нужно терпение. — Голос старика окреп, он как-то весь выпрямился, словно то, во что он верил, придавало ему силы, заставляя поверить и тех, с кем он говорил. — А у вас, у тех, кто толкает правительство к немедленным действиям, его нет. И сегодня, в день смерти моей дочери, перед лицом нашего императора я заявляю: Япония к войне не готова! — Курода встал и повторил твердо и торжественно: — Япония к войне  н е  г о т о в а!.. Тигр отличается от гиены тем, что он долго ждет, а прыгает один раз, наверняка!.. Терпение — оружие более грозное, чем самурайский меч...

Курода подошел к окну, долго смотрел куда-то вдаль, а потом тихо, словно самому себе, сказал:

— Япония — это жемчужина мира, а жемчужина должна медленно расти в своей раковине, заполняя ее собой, и когда раковина раскроется — мир ослепнет от сияния.

Гости заулыбались, а Сугимори проговорил:

— Красота последнего изречения позволяет мне думать, что вы, Курода-сан, закончили речь, взволновавшую нас до глубины души.

Курода отвернулся от окна:

— Да. — И он утвердительно опустил голову, словно не желая, чтобы присутствующие рассмотрели выражение его лица.

Гости встали. Точнее, встали трое. Хаяси пришлось спрыгнуть со своего стула. Но сделал он это не без изящества и с улыбкой обратился к хозяину дома:

— Когда вы собираетесь ехать, Курода-сан?

— Что? — не понял старик.

— Я спрашиваю, когда вы собираетесь ехать?

— Случившееся в моем доме горе несколько откладывает поездку. Но надеюсь через месяц быть уже в Москве...

Когда машины выехали на шоссе и помчались в сторону города, Хаяси, сидевший на специально сделанном для него сиденье из обтянутых кожей подушек, нажал на кнопку, и между водителем и задним салоном поднялось толстое стекло. Потом он нажал на другую, и боковое стекло плавно потонуло в дверце. Теплый ветер ворвался в машину. Хаяси потуже натянул шляпу и откинулся на спинку. Он был раздражен. Полковник Сугимори, сидевший рядом, чувствовал это и потому молчал.

Хаяси вынул из нагрудного кармана портсигар, достал сигарету, щелкнул зажигалкой, но ветер загасил ее.

— Старый глупец! — презрительно сказал Хаяси и швырнул в окно сигарету. — Он так и не понял, что смерть дочери — это последнее предупреждение...

— Мне кажется, Хаяси-сан, как раз это он понял прекрасно, — негромко сказал полковник. — Именно поэтому он нас позвал.

Хаяси ничего не ответил, смотрел в окно. Машины уже мчались токийскими пригородами. Потом он поднял боковое стекло, вновь щелкнул зажигалкой и закурил.

По тому, как спокойно Хаяси вынул портсигар, как вставил сигарету в мундштук, Сугимори понял: решение принято.

— Он очень плохо выглядит, — сказал Хаяси, и в голосе его уже не было ни раздражения, ни злости.

Он повернулся к полковнику и встретился с его серьезным, пристальным взглядом.

 

...Прошло чуть больше недели. Все это время господин Курода старался как можно меньше показываться на людях, ни с кем не встречался, и единственный, кто был ему не в тягость, — маленький внук, шестилетний Нарусэ, сын погибшей дочери. Дед рисовал мальчику картинки у себя в кабинете или читал ему в тени больших деревьев, а по вечерам, если не было дождя, они уходили гулять к озеру.

Так было и в этот вечер: они шли по песчаному берегу, в одной руке старик держал трость, в другой — портфель; последнее время он стал повсюду носить с собой портфель, и, когда мальчик принимался играть на песке, он присаживался в сторонке, вынимал из портфеля старые бумаги, письма, фотографии и разглядывал их; но теперь они шли не останавливаясь.

К вечеру посвежело. Старик одет был в длинное черное пальто, на голове — вязаная шапочка, какие носят рыбаки. Он шагал широко, хоть и медленно, а маленький внук семенил рядом.

— Моря кормили наших предков, но они же и разоряли их, — рассказывал Курода внуку. — Тайфуны уносили лодки, рвали сети...

Нарусэ слушал деда и, чтобы не отстать, держался за карман его пальто.

— Море защищало нас от набегов на наши острова, и долгое время про нас никто не знал.

— Так это же хорошо! — обрадовался мальчик.

— Хорошо, — ответил старик. — Но из-за этого мы поздно начали торговать, и на рынке мира места заняли другие.

— Тогда плохо, — сказал Нарусэ.

— Плохо, — согласился Курода.

Потом он рассказывал внуку про далекие времена; рассказывал, как их предки боролись против завоевателей, а мальчик слушал, не перебивал и только иногда переспрашивал какое-нибудь сложное название или имя.

Так они шли, беседовали, и маленький Нарусэ не знал, что это последние минуты, когда он видит деда живым, и старик Курода тоже не знал, что голова его покачивается в перекрестии оптического прицела.

Охота за ним шла уже четыре дня. Чтобы максимально упростить операцию, покушение решили совершить во время одной из дальних прогулок старика с внуком. Уже четыре дня в прибрежных кустах прятался человек со снайперской винтовкой, но, как назло, шли дожди, и Курода к озеру не приходил. Вот почему теперь человек с винтовкой, которую он аккуратно устроил на воткнутой в песок рогатине, терпеливо ждал. Он был уверен, что не промахнется, но выработанная привычка не торопиться с выстрелом брала верх.

Пергаментное лицо Куроды, приближенное оптикой, уже занимало весь круг прицела. По шевелящимся губам можно было понять, что старик разговаривает с мальчиком. Теперь человека с винтовкой и тех двоих на пляже разделяло не больше тридцати метров.

Человек аккуратно спустил предохранитель и вдруг увидел в прицел, что старик встревоженно смотрит прямо на него...

2

За исключением китайской части города, Харбин был больше похож на многие города средней полосы России. Его и раньше населяло большинство русских, а теперь и подавно. Дороги во все концы света для многих бежавших из России после революции и гражданской войны лежали через Харбин. Часть эмигрантов сразу отправлялась дальше, остальные оседали на более или менее длительное время.

Кто только не высаживался на обшарпанный, пыльный перрон Харбинского вокзала! Изумленно озираясь, прошли через него бывшие министры, карточные шулера, банкиры и заводчики, уже в несвежих воротничках, но еще с болонками и гувернантками, опереточные певцы и артисты «Его Величества Императорских театров», барственные в осанке, элегантно одетые, но все, как один, без багажа. Большинство рекомендовалось убежденными врагами ненавистных Советов, но были и такие, кого погнал в дорогу тоскливый страх перед новым и непонятным; встречались и просто обманутые — и всю эту беспокойную толпу объединяло желание вернуться, и вернуться любыми путями: одни мечтали о мести, другие — вновь обрести утраченный достаток и покой, третьи просто хотели умереть там, где родились.

Особняком стояла военная эмиграция. Армейская традиция делить мир на начальников и подчиненных придавала некоторую видимость организованности ее пестрым рядам. Здесь были и колчаковские офицеры, и остатки разбитой банды атамана Семенова, и солдаты, чудом выжившие после авантюры генерала Каппеля. Они то объединялись, организовывали скороспелые партии, каждая из которых выдвигала свой устав, свои задачи, то распадались на мелкие группировки. Но одно было для них неизменным — лютая ненависть к молодой Советской республике.

В свободное от «политической деятельности» время белогвардейцы устраивали шумные попойки, недостаток средств восполняли нахальством, нагоняли страх на владельцев многочисленных ресторанчиков и кабачков. Кончались попойки, как правило, скандалом — маленьким, средним или большим. Мирно выходило редко. Китайская полиция, если ее и вызывали, не очень торопилась на место происшествия, предпочитая явиться к тому моменту, когда все само собой успокаивалось.

Кафе «Водопад», принадлежавшее Иохану Штольцу, находилось почти в центре города, в торговом районе. Улица была неширокой, пестрела вывесками и называлась Сиреневой.

Теплым апрельским утром хозяин кафе — человек огромного роста, с рыжей кудрявой шевелюрой, — сидел за столиком на веранде своего заведения и читал газету. Двое его сыновей, такие же рослые, как отец, сновали взад и вперед, расставляя стулья.

Иохан Штольц интересовался политикой. Он по нескольку раз перечитывал политическую хронику, но выводов не делал, боясь ошибиться. Вычитав новость, он глубокомысленно откладывал газету в сторону и, покачав головой, говорил негромко: «Это нехорошо».

Так было и теперь. Штольц отложил газету, произнес свою любимую фразу и взял газету вновь.

Заголовок гласил: «ТРАГЕДИЯ В ТОКИЙСКОМ ПРЕДМЕСТЬЕ». Ниже — фотография изуродованного человека с раскинутыми руками: в одной руке — портфель, в другой — трость. Еще фотография — мальчик с перекошенным от ужаса лицом. Далее сообщалось:

«2 апреля сего года в полутора километрах от своей резиденции зверски убит господин Камато Курода. Неподалеку был обнаружен мальчик, находящийся в тяжелом шоковом состоянии.

Разрывная пуля, попавшая господину Куроде точно в переносицу, настолько изуродовала лицо, что личность убитого установлена лишь по документам, найденным у него в портфеле. Пуля была выпущена из винтовки с довольно близкого расстояния. Полиция обнаружила место, где прятался убийца: был найден оптический прицел и другие части винтовки, из которой стрелял неизвестный.

Следствие продолжается».

На другой странице был помещен портрет человека средних лет. Подпись гласила:

«Кано Сакаи займет в правительстве место погибшего Камато Куроды».

Иохан Штольц сложил газету, сунул в карман своего фартука.

— Это нехорошо, — вздохнул он.

Простодушный владелец «Водопада» очень удивился бы, если бы ему сказали, что события, происшедшие в токийском предместье, самым прямым образом изменят жизнь соседнего кабаре. Более того, в этой перемене таинственно примет участие старое, но очень ценное зеркало, перед которым Иохан Штольц каждое утро расчесывал свою рыжую шевелюру.

 

А напротив кафе Иохана Штольца находилось кабаре «Лотос». С его вывески улыбался китаец в балетной пачке. Надпись на английском, китайском и русском языках гласила:

«ВЕСЕЛЫЙ ФАН ЮЧУНЬ НЕ ПРОЩАЕТСЯ С ВАМИ!»