Помоги проекту - поделись книгой:
ОПЕРАЦИЯ «УЛЬТРА»
Предисловие к русскому изданию
«В скоротечной войне… от быстроты и точности информации о намерениях противника вполне может зависеть, потерпит страна скорое поражение или добьется победы», — пишет Ф. Уинтерботэм в своей книге «Операция „Ультра“», реферат которой предлагается читателю.
Практически все документы, которые автор цитирует или упоминает в этой книге, были зашифрованы шифром «Энигма», что в переводе с древнегреческого означает «загадка». Так назвали немцы свою электрическую шифровальную машину, которая использовалась верховным главнокомандованием вермахта, центральным аппаратом полиции, СД и СС Германии для шифрования секретнейших приказов, докладов и другой корреспонденции, передававшейся по радио. Гитлеровцы были в полной уверенности, что передаваемые сообщения не поддаются дешифрованию, однако эти надежды оказались необоснованными. Объединенными усилиями польских и французских ученых и специалистов тайна «Энигмы» была раскрыта еще до начала второй мировой войны.
К числу изданных на Западе книг на эту тему можно отнести, например, вышедшую весной 1973 года в Париже книгу бывшего руководителя французской радиоразведки генерала Г. Бертрана «„Энигма“, или самая большая загадка войны 1939–1945 годов». В ней автор повествует о том, как был раскрыт немецкий машинный шифр и как этот успех использовался во время войны против гитлеровских агрессоров.
В своей книге генерал Бертран пишет, что главную роль в решении этой трудной задачи сыграли польские специалисты, а французы содействовали успеху тем, что добывали в Берлине с помощью разведывательных средств необходимый документальный материал. «Если говорить о польских криптографах, — отмечает генерал Бертран, — то именно им принадлежит в этом деле вся заслуга и честь». Это заключение Бертран подтверждает рядом достоверных материалов, в том числе расшифрованными немецкими текстами.
Некоторые дополнительные сведения о разгадке тайн «Энигмы» содержатся в польских публикациях, в частности в вышедшей в Варшаве книге В. Козачука «Битва за тайну. Разведывательные службы Польши и рейха, 1922–1939», а также в статьях этого же автора, помещенных в журнале «Польша» № 6 и 7 за 1975 год под названием «Ключ к тайнам третьего рейха».
Козачук пишет, что «Энигма» была раскрыта в Польше в январе 1933 года, а работа над немецким машинным шифром продолжалась без перерыва до сентября 1939 года. За несколько недель до начала войны Польша поделилась своими достижениями с союзниками — Францией и Англией. 22–25 июля 1939 года польский генеральный штаб передал представителям французского генерального штаба Бертрану и Бракенье, а также представителям английского генерального штаба Элестеру Деннистону и Ноксу по одному экземпляру сконструированной при помощи польских криптографов и конструкторов машины «Энигма», описание методов дешифрования и средства, в значительной мере автоматизировавшие процесс дешифрования, — так называемые криптографические бомбы, являвшиеся, по сути дела, ранними вариантами компьютеров. После нападения гитлеровской Германии на Польшу польские криптографы, указывает далее Козачук, переправились во Францию. Осенью 1939 года в Гре-Арменвийе под Парижем был создан польско-французский центр под названием «Бруно» по раскрытию шифров «Энигмы». В нем работали бежавшие из занятой гитлеровцами Польши криптографы и другие специалисты-дешифровальщики польского генерального штаба, а также французские специалисты. К центру был прикомандирован представитель британской службы шифров майор Макмиллан, который поддерживал постоянную связь с английским дешифровальным центром в Блечли. Только за период с октября 1939 года до поражения Франции в апреле 1940 года в центре было дешифровано около 15 тысяч немецких оперативных приказов, секретных донесений, директив. Французское руководство заранее было предупреждено о многих намерениях противника, о группировке его войск, их дислокации и передвижениях. Такова история тайны «Энигмы» в изложении французских и польских авторов.
Ф. Уинтерботэм также затрагивает вопрос о разгадке немецкого машинного шифра. Автор, однако, не упоминает о событиях, описанных в книге Бертрана и работах Козачука, а излагает другую, английскую версию, согласно которой «Энигма» перестала быть тайной главным образом благодаря усилиям англичан. Польским и французским специалистам в книге Уинтерботэма отводится вспомогательная роль.
Во время войны Уинтерботэм ведал вопросами безопасности и сохранения тайны всей системы «Ультра», поэтому в своей книге он лишь частично касается технической стороны раскрытия «Энигмы», а основное внимание уделяет тому, как западные союзники использовали этот успех против гитлеровской Германии. Основываясь на личных записях и воспоминаниях, Уинтерботэм довольно интересно, подробно и достоверно рассказывает о том, какие тайны гитлеровской ставки и верховного главнокомандования удалось добыть англичанам с помощью созданной ими дешифровальной машины, получившей название «Ультра».
Система «Ультра» на протяжении всей войны развивалась и совершенствовалась. Был создан специальный дешифровальный центр при правительственной школе кодов и шифров в Блечли под Лондоном, развернуты пункты для чтения сообщений «Энигмы» в различных частях земного шара, сформированы специальные подразделения связи, продуманы меры по сохранению в тайне системы «Ультра» и ее работы. С конца апреля 1940 года радиограммы, идущие из ставки Гитлера, высших штабов вермахта к командующим и от командующих в ставку, перехватывались, расшифровывались союзниками и докладывались английскому и американскому руководству — Черчиллю, Рузвельту, командующим войсками на театрах военных действий и другим лицам по строго ограниченному списку. Поскольку гитлеровцы передали «Энигму» Японии, американское командование пользовалось системой «Ультра» на Дальнем Востоке и в районах Тихого океана. Причем, когда в 1942 году в Англии была создана электронная вычислительная машина «Колосс», на раскрытие любого немецкого кода уходили буквально минуты.
Таким образом, на протяжении всей войны как командование вермахта, так и японское военное командование были практически полностью лишены возможности использовать такой мощный фактор, как внезапность. Точные сведения о противнике, которыми располагало англо-американское руководство благодаря системе «Ультра», облегчали ему планирование и ведение операций, давали огромные преимущества. Следует отметить, что, как свидетельствует Уинтерботэм, лишь в одном случае Советскому Союзу была передана информация, полученная с помощью системы «Ультра». Перед нападением Германии на СССР У. Черчилль сообщил И. В. Сталину о сосредоточении крупных немецко-фашистских сил в Восточной Германии.
Уинтерботэм был полностью осведомлен о содержании перехваченных шифрограмм и о том, как они использовались англо-американским командованием в ходе боевых действий против немецко-фашистских войск. В книге весьма убедительно и подробно показано, какую роль сыграла информация, полученная с помощью системы «Ультра», во время боевых действий во Франции и эвакуации английских войск из района Дюнкерка, в ходе «битвы за Англию», в сражениях в Северной Африке и Италии, при подготовке и осуществлении операции «Оверлорд», в сражениях в Нормандии и Западной Европе, в ходе войны на море. Верховный главнокомандующий вооруженными силами западных союзников на Европейском театре военных действий американский генерал Эйзенхауэр назвал систему «Ультра» «решающим фактором победы союзников». Маршал военно-воздушных сил Великобритании Слессор в предисловии к английскому изданию книги Уинтерботэма говорил о системе «Ультра» как о «невероятно ценном источнике разведывательных данных», который оказывал «почти сказочное влияние на стратегию, а иногда даже на тактику союзников».
Только в тех редких случаях, когда немецко-фашистское командование принимало строжайшие меры для сохранения тайны, включая введение полного радиомолчания, ему удавалось организовывать временное сопротивление англо-американским войскам или переходить в контрнаступление. Так, в Африке, пишет Уинтерботэм, «Ультра», к несчастью, не дала 20 февраля никакого предупреждения о контратаке войск Роммеля у Кессерина. В результате войска Брэдли получили «ужасный удар по носу». Это же повторилось в Арденнах, где контрудар немецких войск «явился полной неожиданностью для американцев и привел к ожесточенным боям и большим потерям».
Книга Уинтерботэма «Операция „Ультра“» несомненно привлечет внимание широкого круга советских читателей.
Рождение «Ультра»
В начале 1939 года я создал в авиационном отделе Интеллидженс сервис первую научно-разведывательную группу. Ко мне поступали запросы от Роберта Уотсон-Уотта, изобретателя английской радиолокационной системы, о прогрессе немцев в этой области и о других научных разработках, которые могли бы использоваться люфтваффе. Благодаря содействию сэра Генри Тайзерда, научного советника министерства авиации, и Роберта Уотсон-Уотта ко мне прикомандировали молодого ученого Р. В. Джоунза, которого я поместил в комнате рядом со своим кабинетом на Бродвее, около вокзала Виктория, где он начал обучаться искусству определения разницы между хорошей и плохой информацией и оценке тех разведывательных данных, которые нам удавалось получать. Джоунза выбрал я удачно: его первые доклады о разработке противником радиолокатора, а потом о бомбардировке с наведением по лучу, об экспериментах с реактивными двигателями и о секретном оружии Гитлера — Фау-1 и Фау-2 явились классическими примерами важнейшей роли, которую была призвана сыграть наука в нашей разведке военного времени.
Несмотря на наши секретные успехи в высотной аэрофотосъемке, я вскоре понял, что в скоротечной войне, о какой рассказывал мне генерал Райхенау еще в 1934 году, от быстроты и точности информации о намерениях противника вполне может зависеть, потерпит страна скорое поражение или добьется победы.
Двумя этажами ниже моего кабинета размещались криптографы государственной школы кодов и шифров. Время от времени я помогал им разобраться в авиационных терминах и названиях типов самолетов, встречавшихся в расшифрованных радиограммах. Эту группу засекреченных, преданных своему делу, высокоинтеллектуальных людей возглавлял коммандер Элестер Деннистон, один из первых криптографов комнаты 40 адмиралтейства во время первой мировой войны. Это был тихий, сдержанный человек лет пятидесяти, которому несколько не хватало роста, но отнюдь не интеллекта. Он организовал это учреждение, и из бесед с ним я начал постигать огромные возможности, которые сулит разгадка шифров противника. Он рассказывал мне о неудачах и успехах межвоенных лет, о надеждах и будущих возможностях и об одном важном обстоятельстве, которое впоследствии сослужило мне хорошую службу: единственным действительно надежным шифром в то время был шифр одноразового пользования.
Деннистон объяснил мне, что существует ряд методов шифрования радиограмм, основанных в большинстве своем на использовании книжек с цифрами, имеющихся только у отправителя и получателя; правда, испытывались также машины. До сих пор каждое ведомство пользовалось своей особой кодовой книжкой, в которой против применяемых в данном ведомстве слов и фраз стояли группы цифр. Так, слову «командующий» могла соответствовать группа цифр 5473, фразе «дивизия отправится» — 0842, словосочетанию «в понедельник» — 4593. Большинство кодовых книжек не считается совершенно секретными, так как их или теряют, или крадут, или с течением времени значение групп цифр становится широко известным.
Поэтому, чтобы засекретить радиограмму, необходимо добавлять группы цифр, известные только отправителю и получателю. Таким образом, окончательные группы в радиограмме не сможет расшифровать третья сторона.
Самый безопасный способ — иметь у отправителя и получателя отрывной блокнот, на каждом листке которого напечатаны совершенно произвольно колонки четырехзначных цифр.
Отправитель указывает в первой группе радиограммы страницу, столбец и строку, с которой начинается сообщение. Так, 1348 означает: страница 13, столбец 4, строка 8. Если следующие три группы цифр в блокноте будут 4431, 7628 и 5016 и если известно, что они прибавлены к упомянутым выше, то сообщение будет читаться: 1348, 9904, 8470, 9609, что означает: «Командующему. Дивизия отправится в понедельник».
После использования страницу вырывают из блокнота и уничтожают. Такая система, известная как одноразовая блокнотная, в то время считалась единственной абсолютно надежной шифровальной системой. Если, например, шифровальные группы содержатся в форме неуничтожаемой книги, противник со временем установит, где встречаются в книге эти группы, и сможет читать радиограммы. К несчастью, это случилось с нашими военно-морскими шифрами во время войны.
Однако одноразовый блокнотный метод требует слишком много времени и очень громоздок, чтобы применять его в сколько-нибудь широком масштабе. Все печатные машины Германии едва ли справились бы с требующимся количеством отрывных блокнотов. Поэтому считалось вероятным, что Германия обратится к машинной системе, быстродействующей и легкой в обращении, которая изменяла бы буквы в словах радиограммы путем прогрессивного увеличения таким образом, что только получатель, знающий ключ к системе, может установить свою машину, чтобы расшифровать буквы и придать им первоначальное значение.
Не стану распространяться по вопросу о кодах и шифрах — этот вопрос прекрасно освещен в книге Дэвида Кана «Дешифровщики», но из моих бесед с Деннистоном стало ясно, что нам надо узнать все, что возможно, о немецкой организации радиопередач. Представлялось очевидным, что огромная германская военная машина, ориентированная на стремительный блицкриг, должна иметь надежную и быстродействующую организацию радиосвязи, так как прокладка наземных линий едва ли будет возможна, а одноразовые шифры будут слишком громоздкими и совершенно неприменимыми при таком объеме радиопередач. Поэтому нашим агентам в Европе уже были разосланы запросы, с тем чтобы они постарались узнать, что немцы собираются сделать в этом отношении, какого рода шифровальную систему они используют.
В 1938 году один молодой польский механик, работавший на заводе в Восточной Германии, правильно определил, что завод изготовляет какие-то секретные машины для радиопередачи. Как поляк, он недолюбливал немцев и, будучи смышленым наблюдателем, тщательно брал на заметку различные детали, которые изготовляли он и его товарищи. Должно быть, после одной из проверок благонадежности, проводившихся гестапо на всех особо секретных предприятиях, обнаружилась его национальность. Его уволили и выслали в Польшу. Острая наблюдательность пошла поляку на пользу, и он связался с нашим человеком в Варшаве. Гестапо вело активную деятельность в Польше, поэтому ему предложили притаиться. Тем временем информация о машине поступила в Лондон. Это было, понятно, очень деликатное дело, и наш начальник адмирал Синклер решил, что, чем меньше людей, даже в нашем ведомстве, будут знать об этом, тем лучше. Поэтому он поручил разработку этой идеи своему заместителю полковнику Стюарту Мензису, и было решено держать в курсе дела только начальников отделов.
Тем временем молодого поляка убедили покинуть Варшаву и его тайно переправили по фальшивому паспорту с помощью польской разведывательной службы в Париж, где он при содействии Второго бюро получил мастерскую. С помощью плотника, который присматривал за ним, поляк приступил к изготовлению деревянного макета машины, над которой он работал в Германии.
За предшествующие годы был изобретен целый ряд шифровальных машин, и наши сотрудники имели описания и чертежи большинства из них. Им не понадобилось много времени, чтобы установить, что макет — это некая усовершенствованная шифровальная машина, называемая «Энигма». Так ее назвали немецкие изготовители. Поляку сказали, что необязательно делать деревянную модель в натуральную величину, хотя, чем крупнее, тем лучше, потому что тогда будет легче вставить те детали, которые ему удалось запомнить. В результате получилось нечто вроде верхней половины пианино, но этого было достаточно, чтобы подсказать нам, что, если мы хотим разгадать способ ее действия, необходимо завладеть самой машиной. Поэтому, пока поляк находился под тщательным наблюдением в Париже, мы приступили к разработке плана вместе с нашими польскими друзьями, которые не меньше нашего хотели захватить у немцев целую машину. Мы знали, где находится завод, а также все относительно методов обеспечения его секретности, знали, что на заводе под немецкими фамилиями работают еще несколько поляков. Однако польская разведывательная служба считала, что план будет иметь больше шансов на успех, если мы дадим ей денег, а она выполнит работу. Поляки знали местность и людей гораздо лучше нас, поэтому мы охотно согласились.
Деннистон сам отправился в Польшу и с торжествующим видом, но в полной тайне привез новую, в полном сборе, электрическую шифровальную машину «Энигма». Теперь мы знали, что ее выпускают тысячами и что она предназначена для ведения всех секретных радиопередач огромной военной машины.
Трудно в нескольких словах объяснить устройство этой шифровальной машины, поэтому я не намерен описывать действие сложной системы электрически соединенных вращающихся барабанов, вокруг которых помещаются буквы алфавита. Пишущая машинка вводит текст сообщения в машину, где буквы размножаются барабанами так, что, как считалось, группе лучших математиков потребуется месяц, а то и больше, чтобы сделать все перестановки, необходимые для получения правильного ответа на одну лишь установку шифра. Установка барабанов относительно друг друга была ключом, который, без сомнения, должны строжайшим образом охранять как отправитель, так и получатель.
Неудивительно, что немцы считали свой шифр абсолютно надежным.
Мы имели теперь в руках настоящую машину. Но разве не стояли мы перед неразрешимой задачей? К августу 1939 года Деннистон и его государственная школа кодов и шифров переехали в Блечли-Парк, уединенный загородный дом, который шеф еще раньше приобрел в качестве убежища. Туда же перевезли и машину.
В сентябре 1939 года Интеллидженс сервис тоже эвакуировали в Блечли-Парк, милях в пятидесяти к северу от Лондона, близ шоссе и железной дороги, идущей на северо-запад. Это был большой, довольно богато украшенный длинный двухэтажный дом из красного кирпича с деревянными фронтонами и претенциозным портиком в пышном поздневикторианском стиле. Вероятно, его построил один из владельцев кирпичных заводов, которыми изобилует этот богатый глиной район. В доме было комнат двадцать, а то и больше. Его окружали просторные зеленые лужайки с правильными рядами кедров, площадка для крокета, обнесенная низким заборчиком; осевшая ограда, невидимая из дома, создавала впечатление открытого пространства. Впоследствии нам полюбилось это место, где можно было приятно посидеть и позавтракать.
Блечли — небольшой городок, не отличавшийся красотой. В пяти милях от него находились Уоберн-Парк и аббатство, где жил герцог Бедфордский. На широких лужайках Блечли был воздвигнут ряд деревянных бараков, и я со своим небольшим штатом разместился в корпусе № 3. Однако жили мы по окрестным квартирам. В большом доме хозяина близлежащей глюкозной фабрики, где я поселился, моими соседями оказались несколько сотрудников государственной школы кодов и шифров. Это были веселые ребята, хотя порой их разговоры были выше моего понимания. Некоторых я знал еще по Лондону, где мы работали в одном здании. Они хорошо разбирались в шифрах, и теперь, когда мы получили одну из последних гитлеровских шифровальных машин «Энигма», появилась возможность довольно точно понять ее действие при всей ее сложности. «Энигма» — древнегреческое слово, в переводе означающее «загадка», — было очень удачным названием. Теперь мы могли наконец точно скопировать машину.
Не в серокаменном четырехугольнике старинного университетского колледжа, а в обычном английском загородном доме, окруженном зелеными лужайками с одинокими деревьями, собрался самый цвет науки, интеллектуальные львы. В Блечли прибыли несколько самых выдающихся математиков современности. Александер, Бэббедж, Милнер Барри, Гордон Уэлчмен — это были имена, о которых шептались в шахматном мире. Деннистон уговорил их покинуть комфортабельные лаборатории в университетах и присоединиться к нашим секретным сотрудникам, чтобы попытаться доказать или опровергнуть теорию о том, что если человек способен сконструировать машину для постановки математической задачи, то он может точно так же сконструировать машину для ее решения.
По общему признанию, самым выдающимся среди наших сотрудников, занимающихся «Энигмой», был Дилли Нокс. Это был совсем молодой, высокий, даже долговязый человек с непокорной черной шевелюрой, а его взгляд за стеклами очков, казалось, всегда был устремлен куда-то далеко. Как и умерший в момент своего триумфа Митчелл, конструктор истребителя «спитфайер», склонившего чашу весов в нашу пользу во время битвы за Англию, Нокс, зная, что он неизлечимо болен, отдавал все силы, чтобы разрешить проблему вариантов «Энигмы», введенных немцами для дальнейшего усложнения шифров между 1940 и 1942 годами. Как и Митчелл, он умер, завершив свою работу. Дж. X. Тилтмен, другой блестящий талант, был позаимствован у армии. Высокий темноволосый человек с коротко подстриженными усиками, он неизменно носил форменные клетчатые брюки своего полка, которые со временем сменил на зеленые широкие вельветовые брюки, считавшиеся не совсем уместными в 1939 году. Оливер Стречи, высокий, немного сутулый, с седеющими волосами и широким лбом, был индивидуалист; его глаза за стеклами очков всегда улыбались, словно он находил жизнь ужасно забавной, за исключением тех случаев, когда наш хозяин в субботнее утро, стоя у нижней ступеньки лестницы, собирал у нас чеки. Оливер был на редкость одаренным музыкантом. По-моему, он играл на нескольких инструментах, но больше всего любил играть в четыре руки с Бенджамином Бриттеном на огромном фортепиано в своей довольно неряшливой лондонской квартире. Был среди нас и «Джош» Купер, с которым я виделся довольно часто, так как он занимался главным образом авиационными делами. Это тоже был блестящий математик. Хотя ему еще не было сорока, он пользовался очень сильными очками; казалось, ему часто мешали прямые черные волосы. Дик Притчард, молодой, высокий, гладко выбритый, круглолицый, с тихим голосом, по любому вопросу мог говорить с мудрой проницательностью. Он тоже был очень музыкален. В то время меня поражало, как часто искусство разгадки чужих шифров бывает тесно связано с превосходными математическими и музыкальными способностями. Играть по вечерам в бридж с этими людьми было страшновато. Им все давалось легко, а разговор с ними всегда был интересным. Я с удовольствием пробыл бы дольше в нашем загородном убежище, но вскоре стало ясно, что «странная война» будет продолжаться всю зиму 1939/40 года, поэтому я увез свой маленький штаб обратно в Лондон, чтобы быть ближе к министерству авиации. В Лондоне мне очень не хватало профессорской атмосферы Блечли.
Теперь уже не секрет, что сотрудники Блечли использовали для разрешения загадки «Энигмы» новую науку — электронику. Я не современник века компьютеров и не пытаюсь их понять, но в начале 1940 года меня торжественно ввели в святилище, где стояла колонка бронзового цвета, которую венчало изображение, похожее на какую-то восточную богиню, которой суждено было стать оракулом Блечли, по крайней мере, когда ей этого захочется. Это было волшебное творение, внушающее благоговейный страх. Нам всем, конечно, было интересно, получит ли этот великий эксперимент практическое применение, и если да, то успеют ли этого достигнуть к началу «горячей войны», которая, как мы теперь чувствовали, обязательно разразится весной. Гитлер дал нам шесть месяцев передышки. Все военные ведомства, я думаю, полностью использовали каждый день. Мы все знали, что этого слишком мало, но, по крайней мере, в этой одной жизненно важной области открывались огромные, поразительные возможности, ибо в наших руках была та самая шифровальная машина, которую немцы станут использовать для связи во время войны.
Это было, должно быть, где-то в конце февраля 1940 года, когда люфтваффе, очевидно, получили достаточно машин «Энигма», чтобы хорошо обучить операторов и приступить к отправке ряда практических радиограмм. Радиограммы были довольно краткими, но, видимо, содержали ингредиенты, которых ожидала бронзовая богиня. Мой новый начальник полковник Стюарт Мензис дал указания, чтобы ему немедленно докладывали о всех успешных результатах, и как раз в то время, когда на смену жестоким холодам этой морозной зимы пришли первые солнечные апрельские дни, оракул Блечли заговорил. Мензис вручил мне четыре полоски бумаги, каждая из которых содержала краткое распоряжение люфтваффе, касающееся назначений личного состава в части. С разведывательной точки зрения они не представляли большой ценности, если не считать мелких сведений административного характера, но для сотрудников Блечли-Парка, для Мензиса и, конечно, для меня они были как волшебный золотой клад.
Чудо свершилось.
План
Стюарт Мензис попросил меня передать драгоценные первые результаты Чарлзу Медхерсту, начальнику отдела воздушной разведки министерства авиации, который вскоре был повышен в должности и стал помощником начальника разведывательного управления штаба военно-воздушных сил. Чарлз был невысок, коренаст, черноволос и обладал быстрым умом, тихим голосом и очень приятным чувством юмора. Он был когда-то моим начальником в министерстве авиации. Я его хорошо знал: в 30-х годах мы вместе совершали инспекционные поездки по Ближнему Востоку. Когда в то утро я вошел в его кабинет, он, как обычно, улыбнулся мне, и, хотя его стол был завален бумагами, я заметил, что он выкроил время для встречи со мной. Я вручил ему полоски бумаги. Он взглянул на них, но мысли его были явно заняты чем-то другим, потому что он просто вернул мне бумажки и сказал: «Надо будет добыть что-нибудь поважнее». Очевидно, он принял их за маловажные клочки информации, а не за волшебные творения, хотя Мензис рассказал ему все об «Энигме» и о наших надеждах научиться расшифровывать некоторые радиограммы.
Еще до того как отправиться к Чарлзу, я обдумывал со всех сторон вопрос о том, как лучше использовать этот новый источник информации. С тех пор как я получил эти радиограммы, я практически больше ни о чем не думал. Наверное, именно отсутствие интереса со стороны Чарлза побудило меня в тот же вечер засесть за разработку плана использования этих новых материалов, если, как мы надеялись, они вырастут в важнейший источник информации. Кажется, я не сомкнул глаз в ту ночь, но теперь я знал, чего хочу, и на следующее утро отправился к Стюарту, как только получил «добро» от его секретарши. Мисс Петтигрю, как всегда, выглядела так, словно только что вышла из «роллс-ройса». Она никогда не волновалась, но пройти к ее боссу без достаточных оснований было совершенно невозможно — путь к нему лежал через ее комнату. К счастью, старик всегда находил время, когда я хотел его видеть, и мы с мисс Петтигрю были в хороших отношениях. Она взглянула на меня и улыбнулась. Вероятно, в то утро все сотрудники испытывали с трудом сдерживаемое волнение. Сам Стюарт при всей своей шотландской невозмутимости был чуточку взволнован и прежде всего спросил, что думает об этом Чарлз. Я рассказал ему, что произошло в министерстве авиации, а потом быстро изложил все доводы, которые подготовил, чтобы добиться одобрения своего плана.
В обычных условиях информация из такого совершенно секретного источника доводилась только до начальников разведывательных управлений министерств всех видов вооруженных сил. Потом эти начальники могли по своему усмотрению распространить ее так, как считали уместным. Такая система действовала достаточно успешно, пока разведывательных данных такой категории было немного, но было очевидно, что, если нам будет сопутствовать удача, и мы разгадаем код хоть на один день, каждому виду вооруженных сил в отдельности придется обрабатывать сотни радиограмм. При этом может не только развиться перевод, но и резко возрастет число людей, вовлеченных в такую работу и в последующую рассылку сведений. Если, как можно предвидеть, каждый начальник пожелает сообщить важные и срочные сведения одному или нескольким штабам за пределами метрополии, то один и тот же материал, по всей вероятности, пойдет в эфир в нескольких различных шифрах, что чрезвычайно опасно с криптографической точки зрения.
Использование материалов не будет контролироваться; кроме того, объем передач вызовет подозрение противника. По моему мнению, противник рано или поздно догадается о том, что произошло, и мы потеряем ценный источник. Возможно, противник не поверит, что мы сами разгадали его шифр, но уж непременно сочтет, что имеет место достаточно серьезная утечка информации, и либо прекратит применение машины «Энигма», либо усложнит ее действие, чтобы свести на нет наши успехи.
Я видел, что Стюарт до сих пор соглашался с моими доводами относительно грозящих нам опасностей и с тем, что, хотя победа достигнута в первую очередь благодаря ему и ребятам из Блечли, при существующей системе он вполне может утратить контроль над ее результатами и ослабить свое положение как кандидата на пост шефа. Мне хотелось, чтобы он и сейчас не опроверг моих надежд и расчетов. Через некоторое время он спросил, каковы мои предложения, и я был рад, что подготовился к этому вопросу заранее.
Начальник управления военной разведки генерал Дэвидсон был моим хорошим другом, всегда готовым сотрудничать со мной. Я был уверен, что ему понравится идея создания небольшой объединенной разведывательной группы из представителей сухопутных войск и военно-воздушных сил. Однако договориться с начальником разведывательного управления военно-морских сил адмиралом Джоном Годфри могло оказаться гораздо труднее. По традиции в военно-морских силах были сильны изоляционистские настроения, и идея сотрудничества с представителями двух младших видов вооруженных сил могла показаться морякам неприемлемой. Однако я считал, что, если группа начнет действовать и особенно если будет захвачена военно-морская «Энигма», появится больше шансов на присоединение представителей ВМС. Поэтому я предложил Стюарту, чтобы сначала к работе приступила группа из представителей сухопутных войск и ВВС.
Это был первый этап в осуществлении плана, который обеспечивал бы единство и правильность перевода расшифрованных радиограмм. Была также другая, не менее важная сторона деятельности объединенной группы: решение вопроса о приоритете каждой данной радиограммы и о том, кто должен быть прежде всего ознакомлен с ее содержанием. Те из нас, кто работал на три вида вооруженных сил в Интеллидженс сервис, давно надеялись, что когда-нибудь будет создано объединенное разведывательное управление всех трех видов вооруженных сил. Путем обсуждения полученных сведений представителями различных ведомств можно было бы извлечь полезную информацию. Так, например, изучив со своими военными коллегами список офицеров германского военного министерства за 1934 год, я заметил ряд имен немецких летчиков-истребителей, прославившихся во время первой мировой войны. Дальнейшее исследование позволило вскрыть существование авиационных офицерских кадров (а в то время их содержать Германии не разрешалось), которые явно проходили подготовку и были скрытно распределены по разным управлениям германского военного министерства. Теперь, если было бы принято мое предложение, перевод радиограмм, а также установление их приоритета и порядка рассылки подлежали согласованию в объединенной группе в Блечли.
Я видел, что Стюарту Мензису начинает нравиться эта идея. Я напомнил ему о середине 1939 года, когда я преподнес министерству авиации около тысячи резких, четких фотографий, снятых с разведывательного самолета, на которых были отчетливо видны все детали итальянских аэродромов и сооружений, военно-морских баз, верфей, укреплений, расположенных вдоль североафриканского и итальянского побережий, корабли и самолеты. Арчи Бойл, который тогда был заместителем начальника разведывательного управления министерства авиации, действовал настолько быстро, насколько позволяли существовавшие средства размножения полученных материалов и их рассылки. Но только год спустя центр дешифрования аэрофотоснимков заработал на полную мощность. Я считал, что если каждый вид вооруженных сил будет действовать сам по себе, то не удастся создать необходимый механизм для обработки возможной продукции «Энигмы» за недели, оставшиеся до начала «горячей войны», не говоря уже о том, что нельзя будет обеспечить секретность работы.
Стюарт согласился с моими доводами, но отметил, что остается опасность нарушения секретности при рассылке материалов в штабы объединений действующей армии для использования этих материалов с наибольшей пользой.
Этот вопрос охватывала вторая часть моего плана, которая, как я опасался, могла вызвать возражения со стороны начальников разведывательных управлений видов вооруженных сил. Интеллидженс сервис располагала собственной сетью высокоэффективных коротковолновых радиостанций, которая обеспечивала нам прямую связь с нашими организациями почти во всех частях света. Я высказал мнение, что если можно расширить эту сеть, возложив на нее шифрование и передачу информации основным штабам вне пределов метрополии, то мне должны разрешить сформировать небольшие подразделения из подготовленных шифровальщиков и радистов и придать их этим штабам. Тем самым будет достигнута двойная цель: обеспечение прямой связи для информации и наличие на местах офицеров, уполномоченных следить за соблюдением всех необходимых мер сохранения тайны.
Я указал, что потребуются очень строгие правила, регламентирующие число людей, которые могут знать о существовании такой информации, и особые правила для тех, кто получает информацию: запрет предпринимать какие бы то ни было действия, которые могут либо вызвать подозрения у противника, либо подтвердить его опасения, что союзному командованию были заранее известны его планы. Я знал, что этого трудно добиться от командных инстанций на местах. В известных условиях может оказаться весьма соблазнительным нанести стремительный удар, который выдаст тайну. Я считал, что те меры сохранения тайны, которые мне удалось придумать, должны опираться на авторитет шефа, а если нужно, получить и более высокую поддержку. Таким образом, офицеры, возглавляющие, как я предложил их назвать, специальные подразделения связи (СПС) в действующей армии, сумеют тактично удержать командующих от какого бы то ни было риска.
Учитывая наш успех с машиной «Энигма», я предложил, чтобы все передачи по радио велись так называемым одноразовым блокнотным шифром, описанным мною выше. В то время, насколько мне известно, это был единственный абсолютно надежный шифр, хотя немцы, очевидно, придерживались иного мнения. Я также предложил, что если какое-либо государственное учреждение пожелает по каким-то причинам передать полученный материал по радио, то оно обязано это сделать через СПС. Я надеялся, что мое предложение укрепит безопасность наших шифров и не встретит особых возражений. Исключение составляло адмиралтейство, у которого были свои особые проблемы и которое пользовалось собственными шифрами. Впоследствии мы получили возможность пользоваться шифром новой машины военно-воздушных сил типа «X», разработанной на основе данных, полученных в результате изучения немецкой «Энигмы». Эти машины были установлены в большинстве штабов, которые руководили действиями сил двух или трех видов вооруженных сил, например на Мальте, в Каире, Алжире, Казерте и Коломбо. Противник так и не разгадал этих шифров.
Таков был полный план, который я представил своему начальнику на следующий день после первого успеха наших дешифровщиков. Никто еще не знал, сколько часов и даже дней пройдет между перехватом радиограммы и получением ответа на ключ «Энигмы» или сколько радиограмм придется прочесть, рассортировать по срочности и адресатам, перевести и разослать. Но план учитывал расширение операций и, главное, соблюдение секретности. Копии всех радиограмм, разумеется, будут отправляться начальникам разведывательных управлений видов вооруженных сил, которые обязаны подробно осведомлять своих начальников штабов и обобщать сведения о перемещениях различных частей противника для определения его группировки.
Мне понадобилось, наверное, около часа, чтобы изложить весь план. Минут пять Стюарт тщательно взвешивал его, прежде чем я получил ответ. «Хорошо, — сказал он, — если сумеете получить одобрение начальников разведывательных управлений, можете действовать». Я видел, к чему он клонит: если мне удастся договориться, степень его персональной ответственности уменьшится. В случае успеха честь этой почти невероятной победы будет принадлежать ему.
Когда я прибыл к Чарлзу Медхерсту, тот был в превосходном настроении и охотно взялся за дело. «Кажется, это хороший способ получения переводов», — сказал он, но, как видно, он еще не понял огромных возможностей нового источника информации.
На следующий день ко мне явились три молодых офицера авиации, знавшие немецкий язык. Чарлз сдержал слово и предпринял поиски по всей разведывательной службе министерства авиации; офицеры уже были проверены для допуска к секретной работе. Это были молодые люди, недавно поступившие на военную службу, видимо, способные и вполне подходящие. Я сам отвез их в Блечли и поместил в корпусе № 3 вместе с одним из моих офицеров-разведчиков, снабдил картами и данными по организации люфтваффе со всеми подробностями о различных частях и их командирах, какие нам удалось собрать.
К счастью, следующие перехваченные и расшифрованные радиограммы исходили от командования немецких сухопутных войск. По своему содержанию они не имели большого значения и, видимо, были переданы в эфир в порядке тренировки. На следующее утро я отправился в военное министерство и изложил свои предложения начальнику разведывательного управления генералу Дэвидсону. Я сказал ему, что эти предложения одобрены Стюартом, что я уже получил офицеров от министерства авиации и что надеюсь на его помощь. На следующий день в Блечли явились два офицера и сержант, принесшие с собой все материалы о немецких сухопутных войсках, которыми мы располагали.
Следующие несколько дней я провел с новичками, устроил их в подходящих квартирах и ввел в курс предстоящей работы, не упустив из виду вопросы приоритета и сохранения тайны. Впрочем, было решено, что, пока не вступят в действие мои специальные подразделения связи, радиограммы должны рассылаться только начальникам разведывательных управлений и мне в Лондон. К счастью, у нас было время, чтобы освоиться с порученной работой. Не было необходимости спешно расшифровывать радиограммы. Иногда на это требовались целые сутки; позднее, если везло, мы решали задачу за три-четыре часа. О наших первых успехах доложили премьер-министру Чемберлену и начальникам штабов, которые поддержали просьбу Мензиса о выделении дополнительных ассигнований.
В течение нескольких недель наши дела развивались довольно медленно и без сколько-нибудь значительного успеха. И тут мне как-то позвонил по телефону Чарлз Медхерст и сказал, что у него есть очень хороший, знающий немецкий язык офицер, только что поступивший на военную службу, и что этот офицер мне понравится. Офицер авиации Хамфриз — Хамф, как его называли, — оказался настоящей находкой. Будучи коммерсантом в Германии (я так и не узнал, чем он торговал — часами или автомобилями, но думаю, что его дела, должно быть, шли успешно, каковы бы ни были его товары), он знал страну как свои пять пальцев. Кажется, не было диалекта, на котором он не изъяснялся бы свободно. Около пяти футов десяти дюймов ростом, лет сорока, со слегка тронутыми сединой волосами, зачесанными назад, и голубыми глазами, он никогда не оставался без дела. Это был сгусток энергии, и тем более достойно похвалы, что, когда я поручал ему канцелярскую работу, он трудился день и ночь. Он был разговорчивым человеком — наверное, этого требовала его прежняя профессия, — но, когда было нужно, мог изложить свои мысли и в двух словах. Я сразу увидел в нем будущего руководителя группы, работавшей в корпусе № 3. Я добился присвоения ему звания подполковника и поставил его во главе группы. Он быстро завоевал доверие подчиненных, число которых в скором времени выросло с шести до шестидесяти человек.
Вскоре после того как приступили к работе мои коллеги из сухопутных войск и ВВС, была разгадана немецкая военно-морская «Энигма». Я знал, что было бы бесполезно пытаться привлечь к нашему делу начальника разведывательного управления военно-морских сил Джона Годфри раньше. Даже теперь он не проявлял к этому никакого интереса. Я лично знал Годфри с тех пор как он стал начальником разведывательного управления и в течение всей войны. Он не был энергичным человеком, но сумел хорошо организовать работу своего управления, и оно действовало эффективно, если не считать ляпсуса с военно-морскими шифрами.
Не знаю, кто настоял, чтобы военно-морские силы шли своим путем в отношении «Ультра», — Годфри или начальник главного морского штаба адмирал Паунд. Думаю, что, утратив пост шефа, который занял Мензис, моряки решили не сотрудничать с нами, однако я все же уговорил Годфри направить в Блечли одного морского офицера. Хотя капитан-лейтенант Сондерс был блестящим знатоком немецкого языка, Годфри настоял, чтобы морские радиограммы по-прежнему направлялись в адмиралтейство в немецком оригинале, однако радиограммы, касающиеся передвижения немецких подводных лодок и кораблей, все же переводились Хамфризом и отправлялись командованию береговой авиации.
Я счел необходимым полностью разграничить наши разведывательные данные, полученные с помощью «Энигмы», от других видов информации, которые шли под грифом «Секретно» или «Совершенно секретно» (американская категория «Сверхсекретно» еще в практику не вошла). Поэтому я переговорил со всеми начальниками разведывательных управлений, чтобы решить, под каким грифом такая информация будет доводиться до лиц, включенных в находящийся у меня утвержденный список рассылки. Было предложено название «Ультрасекретно», но окончательно договорились называть ее «Ультра». Я присутствовал при рождении нового источника информации, который оказал такое глубокое влияние на ход войны, а теперь дал ему имя. По мере роста наших успехов в разгадке «Ультра» стало ясно, что расшифровываемые нами радиограммы исходили из самых высоких инстанций: от Гитлера и его верховного командования, от начальников штабов сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил и от командующих группами армий, воздушными флотами и танковыми группами. Абвер, ведавший шпионажем и контрразведкой, пользовался собственным шифром, который тоже был разгадан. Это оказало большую помощь нашим службам безопасности, и благодаря этому были выловлены и обезврежены немецкие агенты. Об этом писали профессор Хью Тревор Раупер, Ким Филби и другие.
У большинства людей, которые слишком молоды, чтобы понять, что происходило во второй мировой войне, и воспитаны на рассказах о победах союзников над нацистами, нижеследующая история может вызвать законный вопрос: если мы так много знали о силах и намерениях противника, почему мы не покончили с ним быстрее? Наверное, молодым людям трудно себе представить, что в 1940 году мы потерпели полное поражение во Франции и что нас отделяли от полной капитуляции только безоружные остатки английской армии, эвакуированные из Дюнкерка, и жалкие по сравнению с огромными воздушными флотами люфтваффе военно-воздушные силы. Для тех из нас, кто знал соотношение сил, вопрос о полной капитуляции Англии решался в зависимости от того, сумеет ли наша авиация помешать люфтваффе уничтожить или вывести из строя наши авиационные эскадрильи. Если бы люфтваффе удалось завоевать господство в воздухе, в Ла-Манше не уцелел бы ни один английский корабль — ни на воде, ни под водой. Решающая роль, которую сыграла «Ультра» в нашем спасении от поражения, станет ясной из последующих глав.
Мы не смогли бы отразить вторжение с воздуха и с моря, как бы неумело ни осуществлялась высадка десантов, которые немцы могли направить против наших слабо обороняемых берегов. В течение двух долгих лет мы вели исключительно интеллектуальный поединок с гигантской германской военной машиной. Именно наши коллективные усилия создали разведывательную систему «Ультра», которая дала ключ к стратегии маршала авиации Даудинга заключавшейся в том, чтобы измотать люфтваффе и спасти нашу авиацию от сокрушительных ударов, нацеленных на нее Герингом во время битвы за Англию. Это «Ультра» сообщила нам о всех приготовлениях к операции «Морской лев», то есть к вторжению в Англию. Позднее те же разведывательные данные позволили генералу Окинлеку сражаться в Северной Африке с Роммелем и его Африканским корпусом подобно увертливому боксеру, появляясь там, где Роммель меньше всего его ожидал, и, нанося сильный удар, потом исчезая, чтобы предпринять стремительную атаку в другом месте. Искусство Окинлека заставило Роммеля остановиться у самых ворот Египта. Иначе мы потеряли бы все Средиземное море вместе с разбросанными на Ближнем Востоке имперскими силами, с нефтью, военно-морскими базами и морским путем в Индию.
Даже когда после Эль-Аламейна маятник начал понемногу склоняться в нашу сторону, заблаговременное получение с помощью «Ультра» сведений о передвижениях, силах и вероятных действиях противника еще не позволяло нам добиться быстрых результатов: у нас просто не хватало людей, техники и ресурсов. Не следует давать себя обмануть потоку телефильмов и пропаганды, в которых война изображена как некая величественная триумфальная эпопея. На самом деле мы были на волосок от гибели, и читатель, может быть, задумается, могли ли мы победить, если бы не было «Ультра».
Битва за Францию
Примерно в начале апреля 1940 года количество радиограмм «Ультра» стало увеличиваться. Однако в первые дни войны «бронзовая богиня» еще не совсем созрела и действовала с перебоями. По счастливой случайности в сбитом у берегов Норвегии немецком самолете мы нашли машину «Энигма» с полным комплектом рабочих ключей. Позднее такое же ценное имущество было захвачено у немецкого танкового подразделения связи, проскочившего слишком далеко во время битвы за Францию. В мае 1941 года моряки захватили немецкую подводную лодку с машиной «Энигма» и картой рабочих ключей в полной сохранности. Это не только обеспечило нам прямой доступ к многим радиопередачам, которые с помощью «Энигмы» осуществляли штабы военно-морских и военно-воздушных сил противника, но и оказало бесценную услугу ученым из Блечли: они смогли завершить работу над «бронзовой богиней». Мы продолжали обрабатывать небольшой, но устойчивый приток информации «Ультра» до начала 1942 года. К тому времени появилось новое поколение усложненных «богинь», которые разместились в кирпичном «храме» и обслуживались несколькими тысячами людей, работавших в условиях строгой секретности. Они, исследовав своими тонкими пальцами секреты «Энигмы», в совершенстве овладели расшифровкой всех немецких радиограмм.
Но тогда, в апреле 1940 года, многие радиограммы «Ультра» касались исключительно вопросов материально-технического обеспечения войск. Генеральные штабы сухопутных и военно-воздушных сил тщательно следили за состоянием готовности каждой воинской части. Сюда входили фактическая численность личного состава и боевой техники — самолетов, танков, орудий, а также обеспеченность горючим и другими предметами снабжения. По этим же каналам шли заявки на снабжение боеприпасами, запасными частями и на пополнение личным составом, включая возмещение потерь. Генеральные штабы, вероятно, могли с первого взгляда точно сказать, что имеется в их распоряжении в любом месте и в любое время. К счастью для нас, многие из этих документов передавались по радио в системе «Ультра». Складывалось впечатление, что всем квартирмейстерам приказали пользоваться радиосвязью, чтобы не загружать наземные телефонные линии неоперативными сообщениями. Это позволяло нашим военным ведомствам точно определять группировку и боевой состав частей противника. Эти данные составляли основу документов, подготавливаемых разведывательными органами вооруженных сил, которые включали численность, дислокацию и вооружение всех боевых соединений и частей противника, участвующих в операциях. Эти сведения помогали нам составлять планы операций в течение всей войны, а почти все точные сведения доставляла «Ультра».
Для начала намечалось придать одно специальное подразделение связи командующему английскими войсками во Франции лорду Горту; оно должно было также обслуживать командующего авиацией английских экспедиционных войск во Франции Чарлза Блаунта. Другое подразделение должно было обслуживать командующего английскими передовыми ударными авиационными силами вице-маршала авиации Баррата, штаб которого располагался намного южнее штаба Горта в Вашине. К Блаунту был послан мой старый сослуживец майор Хамфри Плауден с радиостанцией и двумя сержантами-шифровальщиками. Подразделение из трех сержантов-шифровальщиков с радиостанцией под командованием командира эскадрильи «Коротышки» Лонга, тоже моего старого друга, я разместил на аэродроме в Мо, поблизости от штаба Баррата. Я выбрал это место потому, что от него было недалеко до места базирования разведывательных самолетов, которые теперь подчинялись министерству авиации и официально входили в состав военно-воздушных сил. На этом аэродроме всегда находился в готовности к взлету мой старый, верный «Локхид». Поднимаясь в воздух с этого аэродрома в апреле 1940 года, разведывательные самолеты «спит-файер», летавшие теперь на высоте 30 тысяч футов, невидимые в своем светло-голубом камуфляже, сфотографировали практически все аэродромы Бельгии. Дипломатический этикет требовал полеты разведывательных самолетов сохранять в тайне до завершения съемки. Это дает некоторое представление о нелепых отношениях, существовавших в то время между французами, англичанами и бельгийцами.
Я выбрал двух надежных личных друзей, обладающих достаточно сильными характерами, чтобы потребовать от Блаунта и Баррата правильного использования материалов «Ультра», если, как мы надеялись, в их руки попадут оперативные приказы противника. Было чрезвычайно важно для всей системы «Ультра», чтобы во время этого первого практического испытания не было допущено никаких ошибок. Я понимал также, как важно обеспечить сохранность полученных материалов.
До самой середины апреля мы работали над проблемой «Энигмы» вместе с одним из главных сотрудников французской шифровальной службы полковником Филипом Жубером. Я думаю, он один знал о наших успехах. Это был талантливый и преданный офицер, и после падения Франции он не раскрыл ничего из того, что ему было известно.
В последние две недели апреля 1940 года в радиограммах «Ультра» начали фигурировать приказы о перемещении войск, и мы, наконец, получили конкретное доказательство, что немецкие сухопутные войска и авиация перебрасываются к западной границе.
10 мая началось наступление немцев через Голландию и Бельгию. Райхенау продвигался исключительно успешно, и я мог себе представить его улыбающимся, с налившимися кровью от радости дуэльными шрамами, пишущим донесение своему другу и покровителю Гитлеру.
В роковой день 10 мая, показавший полную силу наступления немецкой группы армий «Б» под командованием генерала фон Бока, оттеснившей союзников в Бельгии, началось также продвижение танковой армады фон Клейста через Арденны. К 11 мая союзники отступили в Бельгии на заранее подготовленный рубеж обороны. 13 мая группа армий «Б» одержала победу над французскими войсками в большом танковом сражении, но прорваться немцам не удалось. Казалось, что линия обороны союзников теперь держится, но западня была готова вот-вот захлопнуться. 14 мая генерал Вальтер фон Браухич послал Райхенау радиограмму с распоряжением продолжать наступление на фронте 6-й армии, а 15 мая поступило сообщение, что мощный танковый удар под Седаном завершился прорывом немцев.
Утром 23 мая была перехвачена и расшифрована важнейшая радиограмма главного командования сухопутных войск. Генерал фон Браухич, который видел общую картину смятения союзников, приказывал обеим группам армий «со всей решительностью продолжать наступление в целях окружения противника». Группа армий Рундштедта должна была быстро повернуть на север в направлении Остенде, а группа армий «Б» развернуться в линию с группой армий «А», расположенной фронтом на север. Итак, наконец, пришло время выполнить «Срез серпом» — план, одобренный Гитлером три месяца назад. Эта радиограмма убедила Черчилля и Горта в том, что настало время эвакуироваться из Франции.
Лорд Горт впоследствии говорил мне, что радиограмма Браухича повлияла на его решение как можно скорее двинуться к морю. Он знал, что, если английские экспедиционные силы будут разгромлены и пленены, ничто не сможет помешать оккупации Англии нацистами, при условии, что они смогут переправиться через Ла-Манш. Лорд Горт был настоящим солдатом, исполненным решимости спасти своих людей, а может быть, и страну от опасности, угрожавшей всему Западу. Для Черчилля радиограммы Браухича тоже послужили сигналом к ускорению операции «Динамо» и сосредоточению мелких судов для эвакуации войск из Дюнкерка. Мы знали из радиограмм «Ультра», что Браухич не блефует, и то, что и другие благодаря «Ультра» были теперь убеждены в опасности, стало крайне важным новым фактором в ведении войны.
Интерлюдия
Я считаю, что в период с 1934 года до падения Франции политические деятели и генеральный штаб очень мало использовали данные, добытые разведкой. К счастью, во время битвы за Францию «Ультра» с честью выдержала свой первый экзамен. Она показала, как мы и подозревали, что в нашем поле зрения будет связующее звено между Гитлером и высшими штабами видов вооруженных сил. Сотрудники корпуса № 3 с огромным энтузиазмом взялись за работу, и теперь они словно находились в самом пекле войны. В ходе войны Хамф, в 30-х годах изучивший пространные речи Гитлера, так хорошо усвоил фразеологию фюрера, что переводы важнейших радиограмм, выполненные им, были исключительно точными. Я окрестил его подразделение «теневое ОКВ».[1]
У меня было такое чувство, будто я получаю письма от знакомого; из радиограмм я научился улавливать кое-какие мысли, скрывающиеся за словами. У меня нет возможности процитировать длинные, норой беспорядочные приказы, которыми увлекался Гитлер, так как они остаются запертыми в хранилищах Уайтхолла. Но я постарался включить запечатлевшиеся в моей памяти радиограммы, напоминающие о моментах, когда мы успешно расшифровывали радиограммы, которые могли изменить ход войны.
Характер радиопередач в системе «Ультра» начал вырисовываться во время битвы за Францию. Очевидно, существовало правило, что все командующие армиями и группами армий должны ежедневно представлять донесения об обстановке главнокомандованию сухопутных войск или верховному главнокомандованию. Эти донесения часто подтверждали то, что нам уже было известно. Вместе с тем они позволяли нашим командующим на фронтах проверять уже имеющиеся сведения, а в ходе войны давали возможность премьер-министру и начальникам штабов в Лондоне оценивать общую обстановку.
Примерно в начале августа, когда стала разгораться битва за Англию, Уинстон Черчилль, видимо под впечатлением радиограмм, полученных им во время битвы за Францию, потребовал, чтобы все важные радиограммы, которые нам удастся расшифровать, отправлялись на Даунинг-стрит и чтобы каждая радиограмма снабжалась примечанием о ее значении. Мензис возложил эту обязанность на меня, и я охотно принялся за дело. В конце концов, ведь я организовал «теневое ОКБ» в корпусе № 3 и теперь должен был заботиться о потребностях «главного».
Я понимал, что мне понадобится эффективная связь с корпусом № 3. До сих пор мне посылали радиограммы «Ультра» автотранспортом, а более важные передавали по телефону. Теперь была установлена телетайпная связь, и я мог получать радиограммы прямо из корпуса № 3 сразу же после завершения их редактирования. Аннотировать радиограммы и давать заголовки было нелегко. Приходилось учитывать, что радиограммы будут получать начальники штабов и докладывать затем их содержание премьер-министру. Тем не менее, думаю, мне удавалось указывать степень их важности, не задевая чьих-либо чувств. Во всяком случае, премьер-министр очень скоро научился правильно понимать смысл радиограмм. Когда он находился в Лондоне, я посылал ему отобранные радиограммы в «красном ящике» на Даунинг-стрит, 10; потом, когда разгорелась битва за Англию, — в подземный командный пункт под Сториз-Гейт. Если было что-нибудь очень срочное, я звонил его личному секретарю и сразу отправлял радиограмму. Если в Блечли было все в порядке, я спал в кабинете, с тем чтобы посылать Черчиллю накопившиеся за ночь материалы около 7.30 утра; он любил, чтобы ему приносили бумаги в спальню. Обычно это входило в обязанности генерала Хастингса Исмея, поэтому я предупреждал по телефону и его. Я счел разумным следовать совету покойного адмирала Хью Синклера: «Членов королевской семьи и премьер-министров никогда не следует застигать врасплох».
Черчилль обычно уезжал на уик-энд в Чекерс, поэтому, если поступало важное сообщение, с которым его нужно было ознакомить, я читал его по телефону с автоматическим шифровальным устройством. Первый раз я нервничал, но вскоре привык к установленному порядку. Сначала к телефону подходил личный секретарь Черчилля; он знал меня и сообщал, не занят ли премьер-министр. Наступала пауза, потом я слышал тяжелое дыхание на другом конце провода и знал, что пора представиться и начать читать. Трудно было в субботу вечером, потому что после обеда Черчилль, как и Гитлер, всегда смотрел какой-нибудь кинофильм, и это затягивалось часов до двух ночи. Это было его единственным развлечением, поэтому нельзя было ему звонить, пока не кончится фильм. Я ложился спать на походной кровати в своем кабинете и приказывал дежурному на телетайпе будить меня в 1.30 ночи и докладывать последние вечерние радиограммы. Это давало мне время внимательно их прочитать, отобрать те, которые нужно было прочитать по телефону, а перед тем тщательно их отредактировать. Ошибки в таком деле были недопустимы.
Иногда попадались длинные политические послания Гитлера губернаторам его новой империи. Они интересовали Черчилля, и, бывало, меня просили снова перечитать их какому-нибудь министру, проводившему уик-энд в Чекерсе. В другой раз следовало просто «спасибо», но всегда приходилось ждать, потому что премьер-министр часто обдумывал сообщение, а потом отдавал распоряжение соответствующему министерству принять какие-то меры. Этот хорошо знакомый голос всегда был вежливым. Когда Черчилль выезжал за границу, я должен был после его возвращения являться в Сториз-Гейт и кратко знакомить его с информацией, полученной в системе «Ультра» за время его отсутствия.
К августу 1940 года Черчилль отбросил все свои предвзятые идеи, основанные на опыте войны 1914–1918 годов. Не могу сказать, полностью ли он соглашался со своими начальниками штабов, но знаю, что, получив в руки «Ультра», он стал сам руководить военными действиями. Так было до конца 1942 года.
Битва за Англию
После падения Франции в перехвате радиограмм на короткое время наступило затишье. Расшифрованные радиограммы касались преимущественно дислокации войск и штабов во Франции для оккупационных целей и в то время не представляли для нас большого интереса. Однако вскоре начал увеличиваться поток радиограмм люфтваффе, и объем работы вырос. В середине июля «Ультра» выдала радиограмму, которую мы все ждали. Ее, очевидно, передали под большим секретом из ставки Гитлера главнокомандующим сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами. Однако Геринг передал по радио ее суть генералам, командовавшим воздушными флота ми. В своей радиограмме он сообщал, что, несмотря на безнадежное военное положение, Англия не проявляет признаков готовности заключить мир. Поэтому Гитлер решил подготовить и, если потребуется, провести против Англии десантную операцию.
Цель операции — устранить Англию как базу, с которой могут продолжаться военные действия против Германии, и, если потребуется, полностью ее оккупировать. Операция будет называться «Морской лев». Я тотчас отправил текст этой радиограммы премьер-министру. В ней впервые было употреблено название «Морской лев», и теперь нам стало гораздо легче опознавать любые действия, связанные с планом вторжения. Бесспорно, именно эта радиограмма подала Черчиллю мысль выступить со своей знаменитой речью, в которой он заявил немцам, что мы будем бить их на побережье и повсюду.
К этому времени наладилась телетайпная связь между корпусом № 3 и моим кабинетом. Не было больше клочков бумаги разных форм и размеров; их заменили аккуратные листы 7✕9 дюймов, наверху которых жирными красными буквами было отпечатано слово «Ультра».
В Германии Геринг был героем дня и, не теряя времени, воспользовался своим большим влиянием. Одним из следствий этого было обилие его радиограмм. Вскоре мы узнали, что люфтфлотте-2 и люфтфлотте-3 в полном составе перемещаются в район побережья Ла-Манша. Люфтфлотте-5 делится между Норвегией и Данией. «Ультра» давала нам общую картину и множество деталей. Теперь министерство авиации могло получить практически точную информацию о группировке воздушных флотов, включая данные об аэродромах базирования авиационных частей. В этом ему помог целый ряд перехваченных радиограмм разных немецких эскадрилий. Теперь, когда немецкие авиационные части располагались не так далеко от Англии, можно было запеленговать радиостанции и таким образом установить точное их местонахождение. Мы также знали через «Ультра», что предпринимаются лихорадочные меры для доведения эскадрилий до штатной численности, но вследствие плохой работы ремонтной и снабженческой служб количество боеготовых самолетов составляло лишь около 75 процентов. Отсюда можно было сделать вывод, что, хотя на бумаге Англии противостояло около 3000 самолетов, в том числе около 1800 бомбардировщиков, вероятно, только три четверти этого количества боеспособны в данный момент, а если потери будут превышать пополнение, то процент боеготовности, очевидно, снизится. Из многих секретных источников информации, включая сведения, полученные мной от Эриха Коха, было ясно, что Гитлер нападет на Россию весной 1941 года и если он хочет своевременно закончить операцию «Морской лев», чтобы успеть перебросить главные силы на Восток, то должен начать вторжение в Англию не позднее середины сентября. Времени оставалось не так много.
Один из приказов Геринга требовал от транспортно-десантной авиации практиковаться в посадке на узкие полосы, имитирующие дороги. Министерство авиации приступило к строительству заграждений, которые держались в готовности вдоль всех прямых дорог на юге страны. Я поддерживал постоянную связь с коммодором авиации Джерри Блэкфордом из планового управления министерства авиации, ведавшим проведением в жизнь контрмер против любых возможных попыток немцев высадить воздушный десант. Ходило немало историй о немцах, переодетых под «пятую колонну» и сброшенных на парашютах во Францию, поэтому мы внимательно следили за радиограммами люфтваффе. Вблизи крупных аэродромов в Бельгии и Голландии начали сосредоточиваться парашютные части, а из одной важной радиограммы мы узнали о приказании Гитлера сухопутным и военно-воздушным силам совместно организовать специальные пункты для быстрой погрузки самолетов. Это подтвердило наше мнение, что кроме выброски парашютных десантов предусматривалась быстрая переброска по воздуху через пролив предметов снабжения и вооружения. К концу июля стали попадаться радиограммы, свидетельствующие о разногласиях между командованием сухопутных войск и командованием военно-морских сил относительно того, как удовлетворить огромные потребности в судах для морских перевозок, но из поступающих теперь радиограмм «Ультра» было ясно, что главное внимание по-прежнему уделяется действиям авиации. Исходя из того, что против нас нацелены огромные воздушные флоты, а командование сухопутных войск и командование военно-морских сил Германии никак не могли договориться о взаимодействии, мы могли догадываться, что решающую роль сыграют бои в воздухе. Это был обнадеживающий признак, и, я думаю, каждый, включая премьер-министра, считал, что, если мы сумеем отразить попытки Геринга уничтожить наши военно-воздушные силы, Гитлер, вероятно, вовсе откажется от идеи вторжения в Англию.
Следующее важное распоряжение Геринга поступило 1 августа 1940 года и подтвердило это мнение. Он приказывал люфтваффе разгромить английские военно-воздушные силы любой ценой и как можно скорее. «Великий» Геринг наконец добился своего. Теперь его мечты стать следующим фюрером могущественной германской империи непременно должны были сбыться. Весь мир будет бояться его воздушных флотов. В отличие от Гитлера он не испытывал ни восхищения, ни страха перед англичанами. Когда мне приходилось с ним встречаться, он всегда проявлял хвастливую надменность головореза, кроме одного случая, когда его туша застряла в узких дверях маленького бара в Нюрнберге. Только находчивость моего спутника, открывшего вторую половину двустворчатой двери, спасла положение, хотя и не рассеяла смущение Геринга. Я знал, что Геринг не в ладах с Розенбергом, которого считал пустым мечтателем. Теперь Герингу представилась возможность отомстить за поражение Германии в первой мировой войне, во время которой он был заместителем командира знаменитой истребительной эскадрильи Рихтгофена.
Операция «Морской лев», очевидно, была обречена. Корпус № 3 был усилен авиаторами и гражданскими переводчиками. Следует помнить, что «Энигма» была шифром высшего класса и корпус № 3 не занимался шифровками низшего разряда или шифром германской службы безопасности, который применяла немецкая шпионская сеть в Англии, начавшая теперь активно пользоваться радиопередатчиками.
В августе началось сосредоточение барж. Было ясно, что если за воздушным сражением должно последовать вторжение с моря, то потребуется огромное количество морских транспортных средств. Из сообщений «Ультра» было также ясно, что германская армия имела туманное представление о том, что в действительности требуется для крупной десантной операции. Германский флот приступил к сбору барж, которые находились на реках континента, — от больших самоходных, курсирующих по Рейну, до мелких, обычно переправляемых группами по три-четыре мощными буксирами главным образом по французским и бельгийским рекам и каналам. Однако вскоре оказалось, что имеющихся барж недостаточно, и радиограммы «Ультра» отражали лихорадочные поиски в Германии, Голландии, Бельгии и Франции судов всех видов. Когда началось сосредоточение барж, выяснилось, что в их числе недостаточно самоходных. Последовало еще одно паническое распоряжение, переданное через «Ультра», об изыскании подходящих двигателей, по их тоже, по-видимому, было недостаточно, и в некоторых случаях устанавливались авиационные двигатели. Радиограммы стали язвительными и начала вырисовываться общая картина крайней спешки в организации вторжения. Можно себе представить, что неразбериха, очевидная даже для нас, должна была поставить перед Гитлером вопрос: состоится ли вторжение вообще? Я знал от генерала Исмея, что такая мысль возникла и у Черчилля, хотя он, разумеется, не мог заявить об этом публично. Однако еще 10 июля он сообщил кабинету, что считает вторжение с моря маловероятным, так как «это была бы крайне опасная и самоубийственная операция, подвергающая большую армию превратностям моря при наличии наших многочисленных вооруженных патрульных сил». Выводы Черчилля были правильными, но не по тем причинам. Он считал, что вторжение немцев потерпит неудачу не из-за плохой его организации, а потому, что немцев остановит наш флот. Черчилль до сих пор не понимал, что военно-морские силы не могут действовать в замкнутых водах против базирующейся на суше авиации противника. Черчилль и штаб военно-морских сил еще не имели опыта Крита и Сингапура, который преподал им урок и фактически изменил всю структуру британского флота. Дни линкоров были сочтены. Если бы во время битвы за Англию были уничтожены наши военно-воздушные силы, ни один корабль британского флота, каким бы отважным он ни был, не выдержал бы ударов, которые люфтваффе могли бы наносить из Франции, Бельгии и Голландии.
В начале августа я высказал начальнику разведывательного управления министерства авиации мнение, что, поскольку в предстоящих воздушных сражениях время будет дорого, небольшое подразделение при истребительном авиационном командовании избавит министерство авиации от отправки радиограмм «Ультра» маршалу авиации Даудингу в его штаб в Стэнморе. Начальник разведывательного управления был со мной вполне согласен, и мы оба признали, что это обеспечит секретность и позволит посылать Даудингу и его пунктам наведения только те радиограммы, которые им действительно нужны. Ответственный офицер мог бы следить, чтобы радиограммы получали только те, кому положено, и чтобы соблюдались правила обращения с секретными документами. Все получилось очень хорошо. СПС разместилось в звуконепроницаемой комнате — в «норе», как называли глубокий подземный командный пункт в Стэнморе, — и получило прямую телетайпную связь с корпусом № 3. Я также ввел в курс операции «Ультра» командующего 11-й группой вице-маршала авиации Кейта Парка и его офицеров наведения, чтобы они знали, о чем говорит Даудинг, когда мы начнем заблаговременно получать сведения о готовящихся налетах. 11-я группа, в которую входили все истребительные эскадрильи на юге Англии, должна была принять на себя главные удары авиации противника.
Между тем Геринг был неутомим. Рейхсмаршал объезжал авиационные части, стремясь поднять боевой дух летного состава перед предстоящими сражениями. Он посылал радиограммы командирам частей и соединений, сообщая, кого из них предполагает посетить на следующий день. Эти радиограммы свидетельствовали об отсутствии идеального порядка в немецких эскадрильях. Геринг был брезглив, и, видимо, некоторые летчики, которым он раздавал награды, не очень ему нравились. В результате в его радиограммах содержались указания командирам тщательно проверять, чтобы люди, которых он собирается награждать, прошли санобработку. Возможно, у Геринга был печальный опыт в этом деле. Мы называли такие радиограммы «шуточками Геринга»; иногда я включал какую-нибудь из них в доклад Черчиллю по телефону с автоматическим шифровальным устройством во время уик-энда и часто слышал смешок на другом конце провода.
Поделиться книгой: