Прощание в Дюнкерке

— А дальше что? После разговора?

— Разговор последний. Итог зависит от того, что вы скажете, — Коленчук с удовлетворением заметил, что Дорн непроизвольно зябко повел плечами.

— Кто разрабатывал операцию с Дворником?

— СД, вы это знаете.

— Конкретно?

— Я получил задание от моего руководства в лице штандартенфюрера Лея, — Дорн внимательно следил, как прореагирует Коленчук на названное имя, но тот только сухо задал следующий вопрос:

— Цели задания?

— Склонить Дворника принять позицию рейха в вопросе о самоопределении судето-немецкого нацменьшинства. Вы это знаете. К чему вопросы?

— Убеждая Дворника, вы касались судеб и других нацменьшинств, проживающих в Чехословакии?

— Нет.

— А судьба Словакии, это ж родина Дворника, неужели она не волновала его и он сам, говоря с вами, не затрагивал эту тему?

— Дворник обычно уклонялся от прямых бесед со мной. Он вообще не был заинтересован в нашем тесном общении.

— Это можно понять, — удовлетворенно кивнул Коленчук. — Однако вы знали, что ответить ему, если бы такой вопрос возник по инициативе Дворника?

— Безусловно, — сказал Дорн, — но я рад, что мне не пришлось говорить с ним об этом. Я мог бы утратить завоеванное доверие — будь оно все-таки завоевано.

— Что так? — Коленчук искренне удивился.

Это удивление порадовало Дорна, значит, сейчас можно сделать в разговоре тот поворот, который он задумал.

— Боюсь, мой ответ вам тоже принесет некоторое огорчение, хотя он абсолютно правдив.

— Правда — как раз то, что может облегчить вашу участь, Дорн.

— Вам, как словацкому патриоту, наверное, небезразлично, что план «Грюн» предполагает не просто выделение Словакии в самостоятельное государство, но и отторжение от нее южных районов.

— Для передачи Венгрии? — насторожился Коленчук.

— Нет. В отделенном от Чехословакии Закарпатье будет создано новое государство — Карпатская Украина.

— Самостоятельное? — деланно усомнился Коленчук, у него дух захватило. — Но не слишком ли оно окажется мало, чтобы быть жизнеспособным?

— Вероятно, на предстоящей встрече, — Дорн кивнул на газеты, — будет решено, как обеспечить молодому государству жизнеспособность.

— Вы так полагаете? — еще более недоверчиво спросил Коленчук. — Или располагаете точными данными?

От ответа, понимал Коленчук, зависело, отдаст ОУН свои штыки Гитлеру или подождет пока…

— В моих руках однажды был план «Грюн». Вас интересует имя человека, который знакомил меня с ним?

— Безусловно.

— Штандартенфюрер СС Лей.

— Послушайте, Дорн, а ведь он небось располагал данными, когда образуется новое государство? Когда произойдет присоединение к Карпатской Украине обширных земель? Я же догадываюсь, речь идет о Советской Украине. А это — война с Москвой, и хотя война — отец всех вещей… А когда?

— Гераклит редко ошибался. Война породит новое государство, — Дорн усмехнулся, грозен Коленчук, а в принципе — профан. — Что же касается поведения глав великих держав, по-моему, его красноречиво характеризует нынешняя ситуация.

— Но Москва?

— А при чем тут Москва? Москва ищет мирных решений всех острых европейских проблем.

— А что дальше?

— Ну, уж это вы не у меня спрашивайте.

— Как Словакии сохранить свой юг? — Коленчук решил подойти к волнующему его вопросу еще раз, но с другой стороны.

— Вероятно, только одним путем: выступить за неделимую Чехословакию. Это, кажется, вас не устраивает? Остальное покажет время. Если не терпится, обратитесь к людям, от которых зависит изменение плана «Грюн».

— Значит, Словакия без юга?… — в душе Коленчук ликовал, только бы завтра у Гитлера не сорвалось!

— Других сведений у меня на этот счет нет.

«Если так поступят с Братиславой, — лихорадочно соображал Коленчук, — то с нами тем более. И вообще, выделяя Закарпатье, Гитлер, во-первых, получает плацдарм для нападения на большевистскую Украину, что нам и надо, во-вторых, место, где соберутся все украинские патриоты, — крепкий кулак против москалей. Мы поставим вермахту эдак дивизий шесть, может, больше. Неужели Гитлер не оценит? Неужели посмеет крутить-вертеть с теми, кто поможет ему пойти дальше? Отблагодарить должен…»

— Хорошо, — сказал Коленчук. — Я не прощаюсь, сегодня мы еще повидаемся.

— Когда вы, наконец, — остановил его Дорн, — выполните мою единственную просьбу?

— О прогулках? — Коленчук нахмурился, уж не пронюхал ли Дорн, что рядом с замком закрутился старый дружок? Впрочем, если Дорн побежит… Его попытка решит все трудные вопросы. Но Коленчук ответил уклончиво: — Мы подумаем…

Коленчук сейчас был бы вполне доволен, если бы не тревожные мысли о Крюндере. «Зачем его прислали? Кто прислал? Почему Хайнихель не предупредил. Потому что, успокоившись с венской историей, решил, что Дорн его больше не интересует? Если бы Хайнихель хотел проверить, как тут идут дела с Дорном, он сам бы явился. Щекотливое дело не передоверяют! Отшить бы Крюндера поделикатнее. Ссориться с немцем сейчас никак нельзя. В общем, хоть и сгоряча, но правильно сказано: "Не знаю, не видел, не докладывали". Что может знать Краух, сидя в Праге, или Ракоши, гуляя по Ужгороду? Пусть ищет Крюндер Дорна, а у нас Сена под боком, хотя и жаль расставаться с таким источником информации. Да и Хайнихель может встать на дыбы. Ведь если в той истории Дорн ни при чем — как быть Хайнихелю? Он начнет думать-гадать, как Дорна теперь выцарапать… Может, для того и прислал Крюндера? А если Дорн расскажет, что к нему применялось?… Гм…»

— Дрожит за жизненку, весь раскрылся, как на духу, — Коленчук подмигнул мадам Леже.

— Вы уверены? Слишком хорошие новости в наше время слишком большая редкость.

«Ах ты, французский цинизм! — чертыхнулся Коленчук. — Что за баба! Такую минуту испортить! Но есть, есть и тут своя правда. Чего это Дорн разоткровенничался? Только ли из шкурного страха? А если голову морочит, подыгрывает, чтобы потом… Нет, потом у Дорна не будет. Я его выкачаю и прикончу. Хайнихелю нужно было публичное разоблачение. Не выходит. Пусть и Хайнихель будет последователен, я ведь на него могу и пальцем показать, если что».

— Вы не могли бы проверить его информацию у своего дяди? — спросил заколебавшийся Коленчук у Леже.

— Все прояснит встреча в Годесберге, потерпите. А я не раз вам говорила, что Алексис Леже ко мне отношения не имеет.

Мадам с удовольствием смотрела на разочарованную физиономию Коленчука. Выдержав паузу, сказала:

— Конечно, проверить следует… Кажется, Дорн настаивал на очной ставке с Дворником? Вот и проведите ее. Хочу вам сказать, Дворник чуть ли не родственник бывшего канцлера Шушнига. И если Дорн имеет отношение к этой истории, то и Дворник наверняка в ней участвовал. Они тут же раскроются. Устройте им очную ставку, мсье Коленчук.

Сама по себе идея очной ставки не слишком грела Коленчука, но если она даст возможность выслужиться перед Хайнихелем и выполнить главную задачу… Есть смысл связываться.

— Стаскать Дорна в Прагу можно… Но время, время… Оно против нас и слишком быстро катится.

— Но посудите сами — нам важна не сама очная ставка, а готовность к ней Дорна. Почему бы ему не встретиться с профессором, если их встреча ничего угрожающего для него не содержит? И наоборот… Мы посмотрим по его поведению: если Дорн действительно раскрылся, тогда он будет спокоен и уверен в себе, ежели нет… Вам не кажется?

Как любой опытный медик, Коленчук был неплохим психологом. Он понял и оценил предложение мадам Леже.

— Но как все лучше устроить? — спросил Коленчук озабоченно. — Тут, в Париже, дома вы, а не я. Нужно хотя бы помещение найти.

— Можно найти подходящее помещение, куда перевезти Дорна, будто для очной ставки, и я возьму на себя эту заботу. У меня есть друзья, они помогут, — она с надеждой подумала о полковнике Шантоне. — Но в общем, вполне достаточно покатать Дорна по Парижу в закрытом, без окон, фургоне.

«Вот это мысль так мысль! — всколыхнулся Коленчук. — Нет, не зря я взял на службу эту бабоньку. Не ошибся, поверив Левашеву». — Старый знакомый, бывший камергер, дал понять Коленчуку, что дама с фамилией Леже может оказаться весьма полезной, станет источником самой престижной информации, что крайне важно, когда мечтаешь о лидерстве, даже в оуновских верхах.

Да, престижную информацию «с самого верха» Коленчук тоже считал тем оселком, на котором проверяются люди действительно значимые, престижная информация отделяет их от бесперспективных краснобаев. Мадам Леже сразу неплохо себя показала. Так совпало, что он взял ее на службу как раз в тот момент, когда возникло вдруг неприятное для Коленчука осложнение с арендой замка. Мадам Леже устроила все так хорошо и быстро, что Коленчук не успел даже как следует поволноваться на этот счет.

XII

Накануне Гитлер прочитал, как Наполеон заключал Тильзитский мир. Его потрясло тончайшее унижение, которому великий корсиканец подверг русского императора, заставив плыть в лодчонке до середины Немана и ступить на зыбкий плот, без свиты, без советников. И так, не чуя тверди под ногами, искать взаимного согласия. Согласия без твердой почвы.

Целиком повторить этот эффектный спектакль с Чемберленом Гитлер не мог, ибо сомневался, что Годесбергские переговоры завершатся так же стремительно, как и подталкиваемые быстрым течением Немана Тильзитские. Но распорядился поселить британских гостей в отеле «Петерсберг» на левом берегу Рейна. А сам, как обычно, расположился в своем любимом «Рейнском отеле Дреезен», который принадлежал старому фронтовому приятелю, на правом берегу реки. Моста поблизости не имелось. Чтобы встретиться с канцлером Германии, премьер-министру Великобритании всякий раз придется пересекать широкий и стремительный Рейн на пароме. Чем не вариация на тему Тильзита? Паром самый обыкновенный, Чемберлену не раз почудится, что он теряет почву под ногами.

Но Чемберлен был в таком радужном настроении, что издевку с паромом не заметил — или не захотел замечать. А может быть, не понял исторической параллели. Хотя Вильсон и ворчал, что немцы могли бы предоставить им номера в том же самом «Рейнском отеле Дреезен». Чемберлен на сетования Вильсона не реагировал и всю дорогу, прячась от холодных брызг, повторял, что, коли ему удалось выполнить казавшиеся совершенно неосуществимыми требования канцлера, стало быть, канцлер будет вполне удовлетворен проделанной им с Даладье работой, бесспорно, примет англо-французский план, и останется только отслужить в Кентербери благодарственную мессу.

— Не забудьте, господин премьер, — желчно проговорил начальник правового отдела Форин офис сэр Уильям Малкин, — окончательный договор еще не составлен, лишь после его подписания можно будет утверждать, что кризис ликвидирован и все возвращается к нормальному порядку вещей.

«Качка действует Малкину на нервы», — подумал Чемберлен и не придал значения его словам. В радостном возбуждении английский премьер благословлял ту минуту, когда ангел-хранитель послал ему идею «Плана Z», — и вот он, этот план, претворяется в жизнь. Нет, господь не зря облачил его властью, ему дано обуздать ефрейтора, возомнившего себя вторым Фридрихом Великим! Первое сомнение посетило шестидесятидевятилетнего британца лишь тогда, когда в шикарном салоне стиля ампир, отведенном под зал переговоров, за инкрустированной столешницей, покоящейся на бронзовых амурах, вдруг воцарилось странное молчание. Гитлер не сказал даже элементарного «спасибо, сэр».

— Я привез вам Судеты, — повторил Чемберлен падающим голосом.

Гитлер молчал.

— Ваши берхтесгаденские условия приняты, господин канцлер… — Гитлер молчал и недовольно вертел карандаш. Чемберлен вспомнил, как год назад сказал леди Астор: «Мы могли бы с господином Гитлером с карандашом в руке пройтись по всем его жалобам и претензиям, это бы наконец прояснило все европейские отношения!»

А карандаш, оказывается, в руках у Гитлера… Непонятно. Тишина стала зловещей, и тут Гитлер хрипло проговорил:

— Дело так не пойдет! Я начинаю немедленную оккупацию всех территорий, право на обладание которыми за мной признано!

— Извините, господин канцлер, — Чемберлен поморщился, он никогда не терпел грубости. — Но… Я надеялся, что вы будете удовлетворены, ибо ваши берхтесгаденские условия приняты — Чехословакия согласилась аннулировать свои союзные договоры, она станет нейтральным государством, имеющим, безусловно, гарантии на случай неспровоцированной агрессии, которые мы с вами предоставим соответствующими договорными обязательствами. И я не совсем понимаю, не совсем понимаю, отчего дело идет, как вы изволили выразиться, господин канцлер, «не так!»?

— Я сожалею, но дело действительно идет не так! — Гитлер повысил голос. — Речь абсолютно не о том! Не один рейх, но Польша и Венгрия тоже озабочены судьбой нацменьшинств, и это только справедливо. Поэтому у меня нет времени на пустые разговоры, и я вынужден ввести войска, чтобы оказать помощь Польше и Венгрии в их естественных притязаниях. Поляки и венгры тоже имеют право жить под одной крышей!

— Одну минуту, господин канцлер, — тревожно перебил Гитлера Чемберлен, никогда не знаешь, чего еще ожидать от этого человека! — Прежде всего, цель моего приезда к вам — это выработка упорядоченной процедуры, согласованной уже и нашим, и французским кабинетом, по передаче Судет Германии — естественно, при полном согласии Праги. Во время нашей прошлой встречи речь шла лишь об этом. Я сделал все, что в человеческих силах, чтобы разрешить неблагополучную ситуацию с немецким нацменьшинством, проживающим в Чехословакии. Нельзя допустить, чтобы работа на пользу мира была сорвана. Конечно, гарантии, которые мы с вами предоставим Праге, после изменения границ чешского государства не могут рассматриваться как постоянные. Прецедент существует! Мы же пересмотрели Версальские соглашения, определившие границы в Европе. С учетом созданного прецедента, с учетом новых изменений границ Чехословакии мы сможем снова начать мирные переговоры и определить, насколько правомерны претензии Варшавы и Будапешта.

— Опять переговоры? — закричал Гитлер, воздев руки к небу. — Опять переговоры! Это неприемлемо для меня. Мне проще разом оккупировать всю страну и разом разрешить все проблемы. Я провел консультации с польскими и венгерскими представителями и настаиваю на скорейшем удовлетворении всех требований к Чехословакии — и не позже 1 октября, нет, еще раньше, до 26 сентября! Четырех дней довольно. Путь переговоров исключен — они бесполезны! Я решу вопрос с позиции силы, и это будет справедливо!

«Кошмар, какой-то кошмар, как в сумасшедшем доме, когда не знаешь, следует ли речь больного принимать за истинную жалобу или за параноидальный бред… — Чемберлен опустил голову. — Новые требования, новый нажим, необходимость новых уступок… Нет, я не перенесу еще одного совещания, подобного тому, что состоялось 18 сентября. Я поставил на карту свою политическую репутацию».

— Мне стоило огромных усилий, господин канцлер, — едва сдерживаясь, проговорил Чемберлен, — доказать правомерность ваших предложений. Я сделал все, чтобы Германия получила желаемое, не пролив при этом и капли крови. Я навлек на себя критику не только левых, но и членов моей собственной партии.

Проблемы английского премьера Гитлера не интересовали, и он грубо перебил его:

— Чехи должны немедленно вывести из районов, отходящих к Германии, Польше и Венгрии…

— Но нам неизвестны требования Польши и Венгрии! — не выдержав, вспылил Чемберлен.

— Это несущественно, что они не оговаривались с вами. Они оговаривались заинтересованными сторонами, то есть германской, польской и венгерской. Так вот, чехи должны немедленно вывести из районов, отходящих к Германии, Польше и Венгрии, армию, полицию, гражданские власти.

Чемберлен, откинувшись в кресле, переложил трость из руки в руку.

— Пожалуйста, — развязным тоном бросил Гитлер, — раз вы, господин премьер, недовольны, я готов провести плебисцит. Разумеется, после того, как я введу войска на свою территорию, вообще на территорию этого искусственного государства. После плебисцита я могу вернуть чехам, то есть Праге, те районы, где население выскажется против присоединения к Германии. Вас это устроит?

Чемберлена сейчас могло устроить лишь одно: чтобы Гитлер принял англо-французский план. И все! Иначе что же дальше? За кого, в конце концов, Гитлер принимает премьер-министра Великобритании? И его, и Даладье, и Бенеша? Они не мальчики и не глупцы. Уже достигнут предел уступок Германии, на которые могут пойти западные державы без ущерба для своего авторитета.

«Конечно, я стар и болен, и миссис Чемберлен справедливо опасается за мое здоровье, когда советует выйти в отставку, не баллотироваться на следующих выборах. Но одно дело уйти от власти, оставив по себе добрую память, а совсем другое — с позором, которым покроет мои седины этот человек. — Чемберлен взглянул на Гитлера. — Если же смотреть на вопрос шире — дело даже не во мне. Я готов стать жертвой. Но действия Гитлера могут повлечь необратимый процесс, необратимый революционный процесс. Чехия как пороховая бочка, генерал Сыровы пользуется авторитетом человека решительного. Готвальд мутит народ. Мы же собственными руками спровоцируем в Чехии большевистскую революцию — как в России, когда она, измотанная войной, вышла из-под контроля! Как можно не понимать этого, как можно проходить мимо всей совокупности факторов…» — Чемберлен задумался так глубоко, что не заметил, как на стол легла карта Чехословакии.

— Вот тут, — Гитлер ткнул пальцем в коричневые узоры нагорья, — тут и тут живут немцы. И если до 26 сентября рейх, Польша и Венгрия не получат свое, я разгромлю Чехословакию! Вдребезги! Ваш план, господин премьер, больше не годится. Его условия слишком сложны и запутаны, он слишком длинен, когда нет ничего проще — до 26-го очистить территорию для вступления моих войск! Вот новая пограничная линия, я настаиваю на ней, и только на ней, с учетом интересов Польши и Венгрии.

Чемберлен надел очки и внимательно осмотрел карту. Память у него еще не настолько плохая, чтобы не помнить, как эта граница проходит на картах, фигурировавших в Берхтесгадене и во время переговоров с французами.

— Это новая граница, — сказал Чемберлен, — и она слишком глубоко врезается в чешскую территорию. В Англии ее сочтут несправедливой. Вы нарушили слово, господин канцлер. Мне остается только уехать. Простите, но мне еще нужно собрать чемодан.

— Если так, я решу вопрос вооруженным путем. Хотя предпочитаю мирные отношения с Чехословакией. Вы много сделали, господин премьер-министр, на стезе миротворчества, я никогда не думал, что вообще можно добиться того, чего добились вы, — вдруг поспешно выкрикнул Гитлер.

Но Чемберлен уже решительно поднялся, холодно и церемонно кивнул Гитлеру. И Гитлер, продолжая сидеть, мгновенно изменил тон, даже улыбнулся:

— Я сожалею, господин премьер-министр, что туман мешает мне показать вам прекрасный Рейн и его окрестности.

Чемберлен, не отвечая, шел к двери, а Гитлер так и не встал, чтобы, как положено действительно гостеприимному хозяину, проводить старого человека хотя бы до двери.

XIII

Заинтригованный расплывчатой информацией, поступающей в газеты из Годесберга, Коленчук только махнул рукой на очередное предложение мадам Леже разрешить Дорну прогулки. И Дорна выпустили в сад. В саду пахло увядающими цветами душистого табака, яблоками, которые никто не собирал, и богородичной травкой, что росла возле старой, сложенной из гладких круглых камней крепостной стены замка. Дорн с удовольствием вдыхал аромат осени. Оглядел высокую кладку.

«Бежать отсюда, конечно, можно, — усмехнулся он, — это не замок «Иф». И все же Эдмону Дантесу было легче, с ним был хитроумный аббат. Да и куда бежать? В Берлин, чтобы рассказать Гизевиусу о странном происшествии? А если его спланировал Гизевиус?… Пробираться в Варшаву, и с помощью Яничека — домой? А поверят ли мне дома? Один раз уже посмотрели сквозь пальцы… Хотя, конечно, Коленчук не Мюллер и его замок не гестапо, однако второй случай — будь то нелепость или случайность, как угодно, — это уже система… И кто дома подтвердит, что я не…» — Дорну даже в мыслях своих было жутко назвать все своими именами.

Дорн увидел, как из замка вышла Одиль Трайден, по-нынешнему, по-здешнему, мадам Леже. Ловкая дама. В 1936 году она виртуозно обставила немецкую разведку. Дорн совершенно не сомневался, она — сотрудник сюртэ. Дост поверил в это, когда его выдворили из Лондона. Ну да бог с ним, с Достом. Что она делает здесь? Коленчук представляет интерес для французской контрразведки? Или эта дама здесь тоже ради некоего шведского лесопромышленника? Дорн наблюдал, как она прогуливается по параллельной дорожке, нарочно замедляя шаг, чтобы попасть ему на глаза. Мадам хочет поговорить, понял Дорн.

Поднял голову. Небо было ясное, день солнечный, но все словно подернуто тончайшей дымкой. «Так бывает обычно в местности между горами и долиной большой реки. Такая дымка висит над Веной и над Братиславой. Уж не в Словакии ли я?» — присел на скамью, и тут мадам Трайден свернула с аллеи.

Одиль состроила загадочную гримаску Дорн смотрел прямо на нее без ответной улыбки.

— Скучаете, мистер Дорн?

Он неопределенно пожал плечами.

— Значит, нам есть о чем поговорить, не так ли? — она присела рядом. — Правда, я надеялась, вы сами подойдете ко мне. Как-никак мы знакомы. Неужели вы не узнали меня? Я так изменилась? Или вы не хотели меня узнавать?

— Зачем мне ставить вас в двусмысленное положение? Начнутся расспросы, для вас, скорее всего, нежелательные.