Прощание в Дюнкерке

— Пожалуйста, не сейчас. Завтра, в конторе. По делам фабрик я принимаю в конторе. — Галущак поднялся на ступеньку выше, пытаясь обойти Фернандеса.

— Дело важное и необычное, — Фернандес снова заступил дорогу, — поэтому мадам Ловитц обратилась ко мне, а не к уголовной полиции.

«Уголовная полиция? — насторожился Галущак. — Этого не хватало! Волошин? Казачки наследили? Придется выслушать…»

— Вы частник из Интерпола? — хмуро спросил, уже внимательно вглядываясь в Фернандеса. — Из Лондона, говорите?

— Дело мне поручили в Берлине, а в Праге Иржи Краух рекомендовал вас.

Галущак передернул плечами, будто поддержал сползающий тяжелый мешок. Здоровяка Крауха, бывшего горного спасателя из ближайшего окружения Генлейна, человека скользкого и опасного, Галущак знал, и они с Волошиным предпочитали с ним не связываться.

— Пройдемте, — Галущак сделал шаг вперед, засуетился у массивных дверей с бронзулетками, чтобы успеть первым распахнуть их перед берлинским посланцем.

Фернандес почувствовал, что дело пошло. «Не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — подумал он. — В Праге я жалел, что Гофману пришлось сказать Крауху о моей поездке в Ужгород. Но сейчас это кстати. Ну а если уж придется встретиться нос к носу с Достом, что мне может помешать и дальше играть роль посланца "Семьи Дорн"? Ингрид уже оповещена из Центра и подтвердит где угодно, что наняла частного сыщика по рекомендации… да хоть князя Багратиони, постоянного клиента фирмы».

Историю о том, как в Верховину, чтобы вступить в деловые отношения с галущаковским «трестом», выехал лично мистер Дорн и исчез по пути, Галущак выслушал с сочувствием, охая и сокрушаясь.

— Такие времена, такие у нас времена, все может быть, верю, верю… — причитал мебельный фабрикант.

. — Мы полагаем, мистера Дорна приняли за кого-то другого и поступили с ним несколько несообразно его положению, — мягко сказал Фернандес.

— Думаете, это могли сделать наши люди? И доказательства есть? — с опаской спросил Галущак.

Фернандес молчал. В наступившей паузе стало явственно слышно, как зазвонили на колокольне православного собора.

— Хорошо тут у вас… — задумчиво сказал Фернандес, — красиво…

— Неужели вы в наших краях впервые?

— Да, прежде не приходилось.

— Ну, а в Венгрии-то бывали? Это рядышком, тоже красивые места, можно сказать, на весь мир известные, но у нас тут лучше.

— Не был и в Венгрии.

— Вот и хорошо. Выпьем-ка по чашке кофе, — неожиданно сказал Галущак и, сняв телефонную трубку, коротко бросил несколько фраз по-венгерски.

Галущаку и в голову не приходило, что его собеседник, олонецкий карел Николай Минин, владел венгерским, так отдаленно похожим на его родной язык. В Барселоне генерал Лукач не раз удивлялся его произношению.

«Найдите мне Золтана, тут появился один тип, его надо пощупать», — насчет кофе Галущак так и не распорядился.

Фернандес невольно отвел глаза. Галущак тоже избегал прямого взгляда и, положив трубку, сказал:

— Так вот, за своих людей я отвечаю. Скорее, с мистером… Дорном бед наделали люди Волошина. Они, знаете ли… Озорные.

Фернандес вспомнил физиономии под мазеповками с трезубцами.

— Мы считаем, — сказал Фернандес, — что мистера Дорна держат в качестве заложника. Мы готовы заплатить выкуп в долларах.

— Гм…

— Но, с другой стороны, дело может принять в связи с событиями и политическую окраску. Видите ли, пропал человек, чья фирма квартирует не только в Берлине, но и в Лондоне. Германские власти крайне заинтересовались судьбой мистера Дорна. В то время как две страны радеют об интересах вашей земли, здесь, понимаете ли, с предпринимателем, который всячески укрепляет деловые контакты Германии и Великобритании, происходит неведомо что!

— Только этого нам не хватало! — притворно испугался Галущак.

— Мне известно также, что в ваши края выехал агент тайной полиции рейха.

— Гестапо?! Ай, как нехорошо! Чем же я-то виноват? — Галущак, понял Фернандес, начал ерничать. — Неужели мистер Дорн прямо ко мне ехал? Не списавшись? Странно.

— Общая ситуация вам известна. А мистер Дорн весьма дальновидный коммерсант. Предвидя скорую самостоятельность вашего лесного края, он, очевидно, решил быть первым, кто выведет ценную карпатскую древесину на мировой рынок. Не исключаю также, что именно этому благому порыву мистера Дорна кто-то решил воспрепятствовать.

В лице Галущака мелькнула искра настоящей заинтересованности. Он хотел что-то сказать, но в это время в комнату зашел молодой человек в щеголеватом полувоенном френче.

— Знакомьтесь, Ракоши, — сказал ему Галущак, — господин Стеншельд. Прибыл к нам от пана Крауха из Праги…

— Вот мои документы, — остановил Галущака Фернандес.

Ракоши молча забрал документы Фернандеса и направился к двери.

— Ты надолго, Золтан? — в замешательстве проговорил Галущак по-венгерски.

— Не беспокойтесь, господин Галущак, — ответил тот по-немецки, глянув на Фернандеса.

— Вот так вот… — начал Галущак. — О чем мы? А… Мировой рынок… Заманчиво. Но бог его еще знает, как бы нас не захомутали. Этот старый козел Бенеш, извините за выражение, доведет дело до войны. И по нашим кровиночкам пойдет Красная армия. Господин Волошин недавно вернулся из Варшавы, ему рассказывали, что это такое. А какую ноту большевики написали пану Беку! Читали газеты? Я не думаю, конечно, что господин Бек и в душе своей отказался от исконно польских земель, которые Бенеш еще при Масарике добыл в Париже, у него ведь там все свои, все свои! Он, наверное, еврей. В Париже ведь все евреи! А пану Беку не хватает железной руки. Вот он и увел войска с чешских границ, как только русские цыкнули. Толи дело маршал Пилсудский! Умел заставить уважать себя. Не случайно к нему на похороны специально ездил сам господин Геринг. А вот Лаваль завернул проездом из Москвы. С какими мыслями этот французский премьер стоял у гроба после прокачки в Кремле? И договор с русскими подписал, этот договор нам теперь все дело путает! Карпатская Русь, конечно, поначалу будет невелика. Но господин Волошин… О! Это железная рука. О нем еще заговорят мировые политики. Йозеф Тисо перед ним бледнеет. Словак! Кстати, человек, которым вы интересуетесь, какой национальности?

— Господин Дорн немец, — бесцветно ответил Фернандес. Он понимал, Галущак тянет время. — Вы, кажется, обещали кофе.

— Это хорошо, хорошо… Я думаю… — Галущак не закончил, в комнату стремительно вошел молодой человек во френче. Он многозначительно глянул на Галущака и подошел к Фернандесу:

— Вот, пожалуйста, ваши документы. Извините за беспокойство.

— Господин Ракоши, не будем терять время, — сказал Фернандес — Я должен повидаться с господином Крюндером, возможно, он мне что-то прояснит.

— А вы знаете, Золтан, за этого немца Дорна обещают вознаграждение. В долларах, — проговорил Галущак по-венгерски и по-немецки добавил: — Не думайте, господин Стеншельд, что мы вам помочь не можем. Можем, я уверен!

Фернандес улыбнулся. Ракоши все понял и сказал:

— Да, господин Стеншельд, слово «доллары» на всех языках звучит одинаково. Но в нашем общем деле важнее бескорыстная помощь. Барона Крюндера в Карпатах уже нет. Вчера он уехал в Будапешт, оттуда — в Париж.

«С одной стороны, повезло, — обрадовался Фернандес, — я мог и вчера сунуться к Галущаку. С другой стороны, нехорошо, что Дост стабильно идет впереди», — он изумленно поднял брови, услышав от Ракоши:

— Мы с бароном проработали местную ситуацию. Скорее всего, барону может помочь доктор Коленчук.

— Да, — вмешался Галущак, — доктор Коленчук — человек знающий. Он недавно был здесь, провел совещание с Волошиным. Скоро он со своими хлопцами вольется в нашу рать. Но пока еще вынужден следить за французскими пособниками Бенеша. Тяжелый ему достался удел — вдали от дома, в вертепе!

«Занятный этот тип Краух, — думал Фернандес, слушая трескотню Галущака. — Как он сказал Гофману, передавая документы на имя Стеншельда: «Дружба между нами останется дружбой, но Прагу может занять и вермахт и Красная армия, а Иржи Краух хоть и немец, но пражанин, и хочет в любом случае жить, и жить дома». Видимо, господин Золтан, забрав у меня документы, бегал звонить в Прагу и справлялся у Крауха, как вести себя со мной. Так, значит, следующая остановка — город Париж…»

X

Он обнял теплые плечи Нины. Как давно они идут по этому лесу, нигде ни огня, но она знает дорогу.

— Давай присядем, хоть на минуту, я устал.

Она повернула к нему лицо и покачала головой.

— Еще немного, — ответила шепотом. Ему захотелось немедленно найти ее губы. Он остановился, привлек ее к себе. Милое, любимое лицо… Девочка моя…

— Пойдем, — зовет она.

И они опять пошли, чтобы остановиться у следующего поворота. Там он снова поцелует ее. И все же надо ненадолго присесть. Нет, здесь они не найдут ночлега.

Но что это? Большая поляна, впереди, за перелеском, он видит поле. Какие-то странные островерхие крыши домов. Или это не дома? Почему не светит ни единый огонек? Ему показалось, он припоминает, что когда-то бывал здесь. Он видел все это. Ну конечно, вот орел, расправивший крылья над обелиском. Он очень хорошо помнит, что бывал здесь. Только вот где они? Они уже вышли из леса, Нина взяла его за руку, как ребенка. Если бы она знала, как он устал! Не торопила бы так. Но ему стыдно признаться.

— Где мы, Ниночка?

— Разве ты не видишь? Это поле Бородина.

— Куда мы идем?

— К могиле…

Да, вот, впереди — кресты. Кто тут лежит? Французы? Батарея Раевского дальше, значит, здесь французское кладбище. Да, он отчетливо слышит французскую речь. Кто-то служит мессу по убитым.

— Нина, разве ты не слышишь? Нина, куда ты?

Он заметался. Это поле… Оно такое опасное. Там могилы… Зачем она привела его сюда? Блиндажи… Она упадет, сломает ноги… Какая глупая девочка, бегать ночью по полям сражений…

— Стой! — закричал. — Вернись! — и проснулся.

Этот кошмар снился какой уж раз. Наверное, потому, что подсознание готово принять: путь из этой каталажки один — в могилу. А Нина является, чтобы он мог проститься с ней. Сколько он уже в крепости? Сад за окном поблек, вот-вот пожелтеют листья, но еще солнечно и тепло.

Тогда на перроне его явно сильно ударили по голове. В первые дни, очнувшись, Дорн решил, что он в госпитале. Мучили мигрени. Видимо, на вокзале, думал он, тогда, на пустом ночном перроне, на него напали грабители. Но когда начались допросы, он все понял. И понял главное — он провален. Но как разведчик рейха или как советский разведчик? Первое время от него допытывались, кто пытался спасти канцлера Шушнига. Доказать, что не имел никаких связей с австрийской эмиграцией или другими противоборствующими аншлюсу силами, он смог легко. От него быстро отстали. Хотя временами он боялся, что эти люди располагают, допустим, показаниями кого-то из пожарных… Потом появился бритоголовый крепыш с вкрадчивым голосом. Представился как доктор Коленчук.

— Мы знаем вас. Вы офицер СД, — без обиняков начал он, — хотя упорно пытаетесь выдать себя за лесопромышленника из Швеции. Что правда, то правда, мы убедились, с австрийскими деревообрабатывающими предприятиями вы дел не имели, в этой части мы готовы вам поверить. Но это не значит, что тема для нашего общения исчерпана. Вы у нас в руках, Дорн. Мы располагаем фотографиями, на которых зафиксированы ваши многократные встречи и контакты с профессором Дворником из Праги.

Дорн тут же предположил, что Дворник «отдал» его чешской контрразведке. Тогда почему они интересовались обстоятельствами обнародования показаний Планетты? У чехов к этому делу должно быть иное отношение. Как бы то ни было, об этой истории нужно молчать. У него не могло быть никаких контактов с австрийцами — никаких! И стоять на том до конца. Еще ничего неизвестно. Коленчук заявил, что располагает письменными свидетельствами Дворника, где утверждается, что якобы Дорн склонял теолога возглавить заговор против президента Бенеша с целью раздела чехословацкого государства. Таких показаний официальным органам Дворник не мог дать при самых крайних обстоятельствах. И Дорн понял, что имеет дело не с чешскими контрразведчиками. Тогда с кем?

«Уж больно гладко прошел у меня последний разговор с Гизевиусом, — размышлял Дорн. — Не продолжается ли он здесь, в иных условиях? Если так, нельзя ни на шаг отходить от концепции, предложенной Гизевиусу, ибо развивать ее можно и пронемецки, и прочешски». Дорн так и поступил. В ответ на его объяснения Коленчук предъявил пленку с записью беседы Черчилля и Генлейна.

— Эту катушку вы собственноручно передали Дворнику, —сказал Коленчук. — Экспертиза зафиксировала на ней отпечатки ваших пальцев. Это прямая улика против вас как шпиона, работающего на подрыв чехословацкой государственности. И не пытайтесь изворачиваться. У нас есть все основания передать вас в руки чешских властей. Ставлю вас в известность: Прага объявила чрезвычайное положение, в условиях которого военный трибунал быстро вынесет вам однозначный приговор. Но мы не станем делать этого, если вы дадите ответ на следующие вопросы: как станет Великобритания реагировать на создание самостоятельного словацкого государства и нарушение Трианонского договора; как может отреагировать Сталин на этот, факт, если учесть, что власть в Словакии возьмет при поддержке Германии Словацкая народная партия; и, наконец, не подведет ли партию Андрея Глинки, своих полных единомышленников, господин Гитлер, не превратит ли завоеванную глинковцами самостоятельность в вассальную зависимость от рейха? Вы поняли направленность моих вопросов?

«Ну вот, проясняется, — это, скорее всего, словаки… — думал Дорн. — И они вполне могут быть людьми Гизевиуса».

Дорн решил потянуть разговор. Вдруг Коленчук «выбросит» некую деталь, по которой можно будет сориентироваться более точно?

XI

Когда полковник Шантон из сюртэ получил донесение, что в Дюнкерке на перроне вокзала трое неизвестных, применив физическую силу, захватили пассажира поезда, идущего в Дувр, он принял это за обычное уголовное происшествие. Однако через некоторое время полиция снова напомнила об этом деле. По их агентурным данным, похищение носило политический характер, поскольку похитителями оказались представители украинского националистического центра. Один из оуновцев, старый должник полиции, доверительно сообщил, что по указанию Коленчука захватили человека, сильно оглушив его. Он сообщил приметы похищенного и добавил, что он швед.

В досье полковника Шантона было не так много шведов, которые могли бы интересовать сюртэ и попасть в переплет с политической подоплекой. Одним из таких шведов был Роберт Дорн, лесопромышленник, офицер СД. Карточку на него заполнила Од иль Картье, когда в 1936 году бежала из Лондона с оригиналом меморандума Антони Идена.

Вечером того же дня полковник Шантон предложил Одиль подумать, нет ли смысла поработать с мсье Дорном.

Вскоре обнаружилось, что не менее интересной может оказаться и работа с мсье Коленчуком…

Ефим Коленчук ненавидел русских только за одно то, что они русские. Вслух обычно говорил, что ему не нравится звучание их речи — надо же так опошлить мову! Коленчук ненавидел немцев, потому что воевал с ними, а кроме того, его самого часто принимали за «колбасника». Ненавидел англичан, придумавших Версаль и новые границы в Европе. Ненавидел поляков, потому что они всю жизнь мечтали владеть Украиной, Карпатами. Ненавидел французов, потому что ему приходилось жить среди них, а ему не нравилось, как они живут. Евреев ненавидел потому, что считал антисемитизм хорошим тоном.

Когда-то, в начале века, он учился в Московском университете на медицинском факультете, потом бросил и в итоге закончил фельдшерское училище в Петербурге, но практиковать его отправили в заштатный полк, квартировавший под Станиславом, где он сам родился, — это заело Коленчука, он считал себя не глупее русских лекарей, которые получили практику в столицах или хотя бы в Киеве или во Львове. Потом началась война, его прикомандировали ко 2-му Брестскому полку. Он был тоже офицер, но офицер медицинской части, и за всю войну — то есть до февраля семнадцатого — не получал повышения. А те «дурни», что шли в атаки, получали одну награду за другой лишь потому, что умудрялись возвращаться из мясорубки живыми. А он — ничего… Он, который всегда чувствовал в себе призвание быть организатором и руководителем.

Потом Коленчук немного попутался с Махно, но ему не понравилось, что Нестор Иванович заигрывал с большевиками, и когда в феврале 1919 года Махно вошел в подчинение 2-й Украинской Красной армии, Коленчук дезертировал. Потом прибился к Бандере, но этот человек раздражал его своим авторитетом, который мешал Ефиму Коленчуку выбиться в лидеры движения. И так было до 1929 года, пока не создалась ОУН — Организация украинских националистов. К этому времени Коленчук работал помощником прозектора в морге при больнице для бедных в пригороде Парижа Иври, что его вообще не устраивало. Программа ОУН понравилась — антикоммунизмом, доктриной самостийной и неделимой Украины.

«А действительно, — рассуждал Коленчук, — если взять всю Украину целиком, собрать все ее части, растащенные Москвой, Прагой и Варшавой, то на поверку может получиться такое государство, что заткнет за пояс, то бишь за кушак, хоть Францию, хоть Германию. Мы куда толковее французов и гибче немцев, которые инициативой владеют, если только пробились в начальство, тогда как любой из нас по природе предприимчив и склонен указку обмозговывать, а не слепо поступать, как велят. У Украины природные богатства пошибче германских, пахотные земли плодороднее французских, да и украинцев больше, чем немцев и французов, ежели собрать всех тех, кого по свету раскидало, — Коленчук помнил цифры на тринадцатый год — украинцев было 35 миллионов, немцев же и французов не намного больше, а вот рождаемость у них год от года падает. — Еще как зажила бы Украина самостийная, всю Европу бы содержали и пускали денежки в оборот… в Америку».

Речь Коленчука, полная подобных мыслей, на оуновском учредительном съезде произвела столь глубокое впечатление, что заштатный прозектор был избран в правление — а там уж грезились ему и выборы в Раду, они, конечно, принесут министерский, может быть, даже премьер-министерский портфель…

В общем, стало за что бороться, и Коленчук боролся, собирая вокруг себя обездоленных эмиграцией и взвинченных бандеровскими, оуновскими, волошинскими агитаторами украинцев, словаков, русин. Русских тоже привечал, особенно из знакомых, которых знал по Петербургу, Москве, Станиславу и службе в армии. Поэтому появлению Бориски Лиханова не удивился — намотался, рассказывали, парень, нигде пристанища не нашел. В возвращении ему отказано, оттого на большевичков совсем лютый.

Коленчук Лиханова принял. Все такой же — дерганый, с комплексами, дурной. Выслушал со снисхождением. Спросил, конечно, зачем пришел и от кого. Другого ответа не ждал. Руки у парня зачесались по настоящему офицерскому мужскому делу. Да и привели его ребята надежные. К тому же школа фон Лампе — сама по себе характеристика. Нужны хлопцы, знающие диверсионную технику.

— Быстренько сориентироваться, найти людей сможешь? — спросил Коленчук Лиханова. — Сможешь сколотить отряд? Мы и жильем обеспечиваем, и питание у нас трехразовое. Большие дела предстоят. Форму уже шьем. Война… Прага — тьфу… Не за Прагу, не за Берлин будем биться. За родные закаты…

— А для начала на чьей стороне выступать будем? — спросил Борис.

— Офицерский вопрос. Штабной, не окопный. Сначала, думаю, на их, а потом на своей собственной — против тех и против этих. Так тоже дело может обернуться. Давай, Борис Петрович, начинай крутиться… — и царским жестом — где только научился? — отпустил сослуживца.

Потом долго с лупой в руках рассматривал снимки Чемберлена и Вильсона в «Таймс», а Даладье и Боннэ — в «Попюлер». Лица премьеров и советников показались глупейшими, как виделось Коленчуку, с глупейшими неискренними улыбками. «Он, — имелся в виду Гитлер, — посадил их в одну лужу, они отряхнули штаны, но готовятся сесть в другую, поэтому спешно ищут клееночку». Утренняя «Таймс» давала интервью Чемберлена перед трапом самолета, на котором он летел в Германию, чтобы встретиться с Гитлером в Годесберге. «Все ближе к Лондону», — усмехнулся Коленчук. Фыркнул ехидно, прочитав заявление Чемберлена для прессы: «Мир в Европе — это моя политическая цель, и я думаю, что предстоящая поездка откроет для этого путь».

Газеты Коленчука не удовлетворили. Это была набившая оскомину открытая информация. Информация закрытая всегда куда ценнее. Коленчук постоянно стремился к ней. Поэтому и Дорн оказался бесценным подарком судьбы. Спасибо Курту Хайнихелю, продажной душе, Дорн стоил того бриллиантового перстня, что в четырнадцатом году Коленчук снял с пальца умершего в лазарете графа Шувалова, — этим перстнем он и сквитался с Хайнихелем за Дорна.

В общем, основной вопрос решится буквально на днях, рассуждал Коленчук, или не решится вовсе. Тогда начнется война, и если Гитлер обманет, нужно искать других гарантов, покровителей и союзников, готовых принять под крыло украинский легион. Недаром Гераклит говорил, что война — отец всех вещей, крепко Коленчук помнил древних вместе с лекарской латынью.

Замок на берегу Сены, уже за городской чертой, оуновцы арендовали у князя Гогенлоэ, который считал, что приютил под крылышком словацких сепаратистов. Коленчук понял, что Дорн тоже так считает. Есть в этом положительный момент, отметил для себя, когда по узким средневековым галереям шел в башню, где оборудовал камеру для Дорна. Оттуда не сбежишь. И не потому, что высоко и бойницы узкие. Помещение, где находился Дорн, было внутренним, кругом комнатушки, в которых свои. В проходном темном зальчике перед дверью сидела мадам Леже. Настольная лампа освещает книжицу, видно, очередной амурный роман, на который так падки одинокие бабы.

— Ну, что он сегодня? — спросил, не здороваясь.

Мадам Леже подняла голову:

— На мой взгляд, он вполне готов.

— Тем лучше, — Коленчук отодвинул засов, крутанул ключ.

Дорн у окна читал газету, с тем же самым заявлением Чемберлена для прессы, пощипывал отросшие усики.

«Развелось грамотных», — хмыкнул Коленчук.

— Приветствую вас, — мрачно бросил, располагаясь на табуретке возле кровати. — Вот я и пришел. Говорить будете?

Дорн отложил газету, глянул вопросительно: