Помоги проекту - поделись книгой:
В какой-то момент казалось, что полуэльф сейчас попытается встать, поймать светловолосого за рукав, заставить все объяснить. Он подался вперед, не отводя взгляда от плетущего, нервно кусая губы, явно сдерживая слезы. Но нет — не попытался. Наоборот, зло прищурил глаза, откинулся обратно на подушку, с делано независимым видом отвернулся к стене.
И только когда дверь за Тэйнаром и Лэртой закрылась… впрочем, этого сам Тэйнар знать уже не мог.
Чем ближе корчма — тем сильнее, явственнее, больнее грызет сердце дурное предчувствие. Он спрыгнул с седла на ходу, бросил поводья мальчишке-конюшему, взбежал по шатким ступеням крыльца, распахнул дверь…
…совершенно спокойно, ничем не выдавая эмоций, вошел в зал. Окинул столы спокойным взглядом — никого. Вернее — никого, кто мог бы чем-либо заинтересовать. Точно так же спокойно поднялся наверх, заставил себя постучаться сперва в комнату Лэрты — тишина. В собственную, на двоих с Анжеем комнату он тоже постучался, на всякий случай. Тишина.
В комнате никого не было.
Несколько минут он постоял на пороге, успокаивая сердцебиение и дыхание. Потом так же неторопливо спустился вниз.
На вопрос, где молодая госпожа, корчмарь ответил, что она обычно приходит чуть позже, а до того занята лекарскими делами. А вот молодого господина он не видел с самого первого дня, ведь молодой господин, как ему известно, тяжело болен… О, а вот и молодая госпожа!
Одного взгляда на бледное, осунувшееся лицо Лэрты ему хватило, чтобы представить все самое страшное. Не думая уже ни о чем, плетущий почти силком затащил девушку наверх, затолкнул в свою комнату, и встал у двери — холодный, яростный… напуганный.
— Я не знаю, как он сумел сбежать, — тихо сказала она, не глядя ему в глаза. — Но я в любом случае виновата.
— Сбежать? Он жив?
— Ты подумал, что он… — Лэрта подняла на собеседника взгляд. — Нет, нет, он жив… по крайней мере, три дня назад был жив.
Ледяные острые когти, сжавшиеся было на сердце, чуть ослабили хватку.
— Рассказывай по порядку.
— В тот день, когда вы уехали, я почти сразу напоила его зельем долгого сна, только бульон и укрепляющее перед этим дала. Он проснулся уже ночью… прости, я временно заняла твою кровать — так и мне было проще за Анжеем присматривать, и платить за еще одну комнату не надо. В общем, проснулся он ночью. Отказывался есть и пить, пока я не скажу, куда вы уехали. Я сказала. Он поел, выпил бульон и зелье, уснул. Утром я ушла работать, вернулась довольно поздно. Анжей не спал. Снова отказался есть, пока я не отвечу, что произошло. Тэйнар, понимаешь… он не знал, зачем и почему заказал тот безумный ужин. Сказал, что ужасно захотелось, но… он мне не настолько доверяет, чтобы объяснить более подробно. В результате я ему все рассказала. Он немного посидел, потом молча съел ужин и выпил укрепляющее, попросил больше не поить его сонным, сослался на сильную головную боль. Такой побочный эффект и правда порой возникает. Я не стала. Еще несколько дней все было в порядке, а три дня назад… — Лэрта запнулась. — Три дня назад, когда я вернулась поздно вечером в корчму, его не было. Он как-то ухитрился так уйти, что его никто не видел. Не понимаю, как, но…
— Что он взял с собой? — хрипло оборвал ее Тэйнар.
— Теплую одежду, несколько эликсиров — согревающий, три лечебных, и один сильнодействующий декокт от простуды. Совсем немного денег — я оставила в ящике на всякий случай два золотых и мелочь, один золотой он оставил. Еще забрал свой мешок и вещами, трость, и лошадь. И оставил записку. Тебе, — она достала из кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги.
Плетущий резко выхватил письмо, развернул.
«Тэйнар, прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я не понимаю, зачем я это сделал. Никогда не был привередлив в еде, а тут такое дикое и почему-то естественное желание… я не смог сдержаться. Прости, что причинил столько неудобств. Я хочу исправить то, что натворил, насколько это возможно. Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Я вернусь через неделю, может, дней через десять. Прошу, не уезжайте из города без меня, а то я вас совсем потеряю. И еще раз — прости. Я понимаю, что все это пустые оправдания, которым к тому же сложно поверить, но я и правда не понимаю, зачем и почему я так поступил.
Не сердись на меня, если сможешь.
Анжей»
— Ты читала? — спросил он, трижды пробежав строчки глазами.
— Естественно.
— Что думаешь?
— Либо он отправился зарабатывать потраченные деньги, либо решил избавить нас от хлопот, и найти второго адепта самостоятельно.
— Это как раз понятно. Меня скорее интересует, что ты думаешь об этом его «непонимании» и «диком и естественном» желании вкусной и дорогой еды.
Лэрта на минуту задумалась.
— Помнишь, я говорила, что меня что-то зацепило во время монолога Альвариэ? Так вот, я не уверена, но… Ярлигова мать, почему я не записала?
— Что не записала?
— Список пороков, которые собрала та дюжина магов для получения своей силы. Ты не помнишь их?
— Нет, хотя я понимаю, к чему ты клонишь. Да, скорее всего, «чревоугодие» в том списке значилось. Но не сходится.
— Почему?
— Лэрта, разговор затягивается. Пойдем вниз, я голоден и устал с дороги. Пока Альвариэ и Велена нет, мы еще успеем поговорить.
Ледяной, пронизывающий ветер жег холодом тело, колкий снег обжигал кожу и глаза, а горло разъедала жгучая обида. Анжей весь полыхал в пламени этой обиды, глотая злые слезы, до боли и крови прикусывая губу. Он не обращал внимания на забивающийся под одежду снег, не чувствовал холода, и не смотрел, куда несет его застоявшийся за неделю конь — всем его существом владела детская, сумбурно-неоформленная обида. На Тэйнара — за то, что уехал, не объяснив ничего. На Лэрту — за то, что после долгого и сложного разговора все же рассказала, и что самое обидное, рассказала правду. На Альвариэ — за ту вспышку во время завтрака, когда северянка ушла из-за стола. На Велена — за постоянные презрительные взгляды, бесконечные подначки и оскорбительные, издевательские сочувствия. На Тринадцатый департамент, родителей и учителя в частности, и весь мир в целом — за то, что Анжей вообще появился на свет, и за то, что его жизнь так сложилась.
Но больше всего Анжей был обижен на самого себя. За то, что не поборол гордость и не остановил уезжавшего Тэйнара, за то, что не сумел накануне сдержать этого сумасшедшего желания закатить пир горой, за то, что потратил, как выяснилось, все казенные деньги. За то, что он — обуза для всего отряда, и даже силу свою использовать почти не способен. За то, что так глупо сбежал из города, выкрав из конюшни свою лошадь, напросился на первый попавшийся приличный заработок, даже не уточнив, почему плата так велика.
И в особенности — за то, что ухитрился заблудиться в этих проклятых горах!
Кругом выла метель. Снежные вихри вздымались, казалось, до самого низко висящего темно-свинцового неба. Жгучий и очень холодный ветер без особого труда пробирался под теплый плащ, под меховую куртку, играючи преодолевал смешное препятствие в виде колета и шерстяной рубашки, и вгрызался мелкими острыми зубками в незащищенную кожу. Дорогу под копытами караковой кобылы замело так, что Анжей уже не был уверен, что лошадь все еще идет именно по дороге, а не сошла где-то незаметно на плотный, слежавшийся и смерзшийся наст, вполне способный выдержать вес не слишком крупного коня. Караковая крупной не была.
Свинец над головой темнел с каждой минутой — на горы опускалась ночь, лишая неосторожного путника последней надежды найти дорогу обратно в Ан'гидеаль. Тучи так плотно заволокли небо, что ни о каких звездах и луне не было и речи.
Невдалеке послышался вой. Высокий, протяжный голос ровно выводил одну и ту же ноту, не сбиваясь и почти не прерываясь на вдох. Через несколько минут ему ответили — более низкий, вибрирующий и тоскливый вой вплелся в мелодию первого. Почти сразу вступил третий — тонкий и едва не срывающийся на визг. Четвертый, пятый, шестой…
«Варги!»
Анжей не столько догадался, кто его окружает, сколько разглядел — прямо перед пляшущей в страхе кобылой на белом снегу сидел громадный варг, лениво скаля зубы.
Вожак. А слева, справа, и наверняка еще позади — стая.
Не было еще случая, чтобы стая варгов выпустила свою добычу живой.
Варг поднялся на лапы, в его глазах стояла издевка. Он внимательно изучил перепуганную жертву, чуть склонил голову на бок, высунул длинный розовый язык.
Едва сдерживаемая всадником, караковая дрожа косилась на вожака.
«Не дамся!» — всполошено металась в голове одна-единственная мысль. — «Живым — ни за что не дамся!»
Шпоры глубоко вонзились в бока лошади. Кобыла дико заржала, взметнувшись на дыбы, и в этот момент варг низко наклонил голову, припав к земле словно для прыжка, низко, вибрирующее зарычал.
Караковая метнулась в сторону, едва не сбросив полуэльфа с седла, и бешеным карьером помчалась прочь. Варги за спиной взвывали, и в этом вое одинокому всаднику чудилась то насмешка, то мучительная смерть.
Лошадь, отчаянно мотая головой, неслась через сугробы, то и дело проваливаясь едва ли не по самое брюхо, жалобно кричала, оскальзываясь на заледенелых тропках, занесенных снегом.
А Анжей внезапно перестал бояться.
Все так просто. Надо лишь заставить кобылу остановиться. Сползти с седла в снег, встряхнуть руками — у него будет несколько секунд на то, чтобы заставить замерзшие пальцы слушаться. Потом знакомые пассы и знакомые формулы, и злорадный вой какого-нибудь из преследователей обратится полным ужаса криком боли, другой покатится по снегу, пытаясь сбить пламя с лохматой шкуры, третий в прыжке получит молнию в любезно подставленное брюхо…
…а шестой или седьмой сомкнет зубы на горле такой нахальной, опасной жертвы, которая несмотря на все свое нахальство, свою опасность, свою магию, все же остается жертвой.
Пусть так. Несмотря ни на что, он погибнет в бою! И пусть всякие выскочки, способные только мечом размахивать, только посмеют упрекнуть его в трусости! Теперь отец поверит, что его сын мог не только жаловаться на обидчиков и пить без конца горькие лекарства, от которых не было проку! А Тринадцатый департамент может вечно спасать этот мир от культа — Анжею нет дела ни до департамента, ни до культа, ни до, собственно, спасаемого мира. Он никогда не видел от этого мира ничего хорошего, так с чего ему относиться к миру иначе?
Онемевшие пальцы готовы были сжать в предпоследнем усилии поводья, но в этот миг караковая в очередной раз поскользнулась, едва не рухнув на бок, и жалобно-пронзительно заржала.
«Она-то ни в чем не виновата» — промелькнула мысль, в первый момент показавшаяся неуместной. Тем не менее, мысль была совершенно верной, и полуэльф снова пришпорил лошадь.
Это было его ошибкой. Если бы он не колол бока и без того обезумевшей от страха кобылы шипастыми звездочками, на снегу не остались бы следы крови. В такой метели даже варги могли бы упустить добычу. Но терпкий, пьянящий запах теплой крови вел их вперед, не давая ни единого шанса сбиться со следа. Свежую кровь варги чуяли за милю.
Вой за спиной, бешеная скачка, собственный самоубийственный пыл — все это мешало сосредоточиться, и Анжей только с четвертого или пятого раза сумел правильно произнести формулу. Но сумел — и между ушей лошади ровно повис шар около полуфута в диаметре, распространяющий вокруг довольно яркий белый свет.
В этом самом свете полуэльф, наконец, разглядел дорогу. И тут же плотно зажмурился, мертвой хваткой вцепившись в луку седла.
Караковая, вытянув шею, стрелой летела по тропе вдоль скалы. Ширина тропы составляла едва ли четыре фута, под снегом искрился лед, а по левую руку всадника темнел обрыв.
С величайшим трудом заставив себя разлепить веки, Анжей посмотрел влево. Обрыв был не очень-то высокий, да и внизу виднелись многодневные сугробы, а не острые обломки скал. Но лошадь мчалась бешеным карьером, и на такой скорости достаточно было просто упасть, чтоб в лучшем случае свернуть шею, и хотя бы умереть безболезненно.
Страх застилал глаза, страх ледяной рукой сжимал сердце, страх заставлял горячить кобылу, страх омрачал рассудок и сознание, страх твердил бесконечно только одно: «беги, беги, беги пока не поздно, только в бегстве шанс на спасение!». И уж конечно, страх не забывал добавлять, насколько ничтожен этот шанс.
«Зачем я бегу? Разве не этого я хотел — умереть? Чтобы все это издевательство, по насмешке именуемое жизнью, наконец прекратилось. Чтобы больше не надо было ни от кого убегать, чтобы просто все закончилось…»
Анжей вздрогнул, открыл глаза. До боли прикусил окровавленную губу — боль отрезвляет.
Ширина тропы около четырех футов. Варги мчатся по следу, растянувшись в цепочку по одному.
Непослушные пальцы все же отцепляются от луки седла — ну почему, почему он не освоил невербальную форму, на чистой Силе? Замерзшие, стянутые от холода губы дрожат, и формула никак не складывается в чистый, звонкий и резкий звук.
Страх окончательно отступает, на его место приходит злость. И сожаление, что не удастся накрыть осмелившихся охотиться на него тварей общим парализующим заклятием, а потом долго, упиваясь каждым криком, вырвавшимся из волчьей глотки, сладострастно и жестоко убить каждого, не просто убить — заставить вымаливать смерть взглядом и скулежом. Жаль, не получится — он еще не вошел в полную силу. Ничего, можно и так справиться.
«Когда уничтожу прочих носителей Граней — вернусь в эти горы, и вырежу варгов до последнего щенка», — зло ухмыляясь, обещает себе Анжей. Он почти наяву видит, как вскрывает ножом грудную клетку месячного варга, наслаждаясь визгом его матери, как вырывает бьющееся еще сердце, и заталкивает его паршивой псине в пасть — жри, сука, сердце своего щенка! И это зрелище, пусть пока воображаемое, придает ему сил. Ради того, чтобы получить возможность сделать это в реальности, стоит выжить. Ради щенячьей крови и визга, ради предсмертного хриплого крика вожака стаи, ради кровавой, жестокой, безоглядной мести!
С искривленных в холодной и гневной усмешке губ звонкой сталью срывается формула. Варг, мчавшийся первым, падает, разрезая метель высоким, пронзительным визгом. Анжей смеется — это только первый, и далеко не последний! Тропа узкая, удобная. Лошадь мчит сама, и нет нужды ею править. Руки свободны — и сейчас каждый мерзкий пес варжьей стаи узнает, что бывает с теми, кто смеет нападать на Адепта!
Второй варг не успевает даже взвыть — заклинание сметает его с тропы в пропасть. Третьего рвет на части, четвертый падает на снег и бьется в агонии, оглашая окрестности предсмертным жалобным воем.
А пятый — вожак. Вожак умнее. Вожак мчит на десяток футов выше основной тропы, по узенькой кромке едва ли в десяток дюймов. Но вожак стар и опытен, он знает обе этих тропы, и бегает по ним в любую погоду.
Неоконченное заклинание срывается с пальцев, отбивая каменное крошево от скалы. На губах — соленое, страшный и злой кашель рвет легкие изнутри, сердце колотится как бешеное, в голове стучат молоточки, и перед глазами все плывет.
Допрыгался, Адепт. Доколдовался.
Теперь все силы уходят лишь на то, чтобы удержаться в седле. Глаза застилает красноватый туман, дышать все сложнее, и не разжимать пальцы — тоже. Холод, не ощущавшийся до сих пор, остро дает о себе знать, пронизывая тело насквозь, а в животе словно бы рдеют жаркие угли. Боль расползается по всему телу.
Караковая кобыла все тем же бешеным галопом вылетает с тропы на более широкое место. Здесь уже не будет преимущества… да если бы и было, сил пользоваться им все равно уже нет.
Именно этот момент выбирает для прыжка вожак.
Анжей отреагировал на опасность инстинктивно, в последний миг успев просто выплеснуть в морду варга остатки Силы. Зверя отшвырнуло назад, довольно чувствительно приложив о камни хребтом, но и полуэльф не удержался в седле, тяжело рухнув на припорошенный снегом лед. Дикое ржание лошади донеслось в последний раз, и дробный стук копыт, сливающийся в единый монотонный гул, стих.
«Вот и все, лошадка. Теперь ты сама по себе, и я сам по себе. Может, тебе повезет, и ты уцелеешь».
Перебарывая боль, он с величайшим трудом поднялся на ноги. Стоять было тяжело, но трость осталась у седла, как и арбалет.
Куртка и плащ теперь только мешали, и юноша не пожалел нескольких секунд, чтобы сбросить их. Простудиться он не боялся — варги разорвут раньше. Но и сдаваться без боя Анжей тоже не собирался.
В правую руку — жезл
Они подходили с обманчивой неторопливостью, пригибая головы — казалось, будто в поклоне. Скалили клыки, глухо рычали — но уже не выли, и не торопились броситься на кажущуюся безобидной жертву. С трудом вставший после удара о скалу вожак приближался медленно, осторожно. Анжей ждал — в глубине души он все еще допускал отчаянную мысль, что варги не рискнут продолжать бой и уйдут. В душе юноши смешались застарелое желание умереть и молодая, яростная страсть к жизни.
Вожак коротко рыкнул. Трое варгов, стоявших ближе всего к полуэльфу, припали на передние лапы. Готовясь к прыжку. Анжей поднял руку с жезлом, за секунду сформировал крохотный энергетический импульс, который должен был активировать оружие…
А в следующий миг темная тень возникла справа за его спиной, и зубы матерой самки сомкнулись на его запястье.
Юношу сбили с ног, жезл выпал из враз ослабевших пальцев, в зубах варга хрустнула кость, чьи-то клыки прорвали толстый кожаный сапог, вгрызаясь в ногу. Смрадное дыхание вожака коснулось лица Анжея, он успел еще увидеть умные, горящие ненавистью волчьи глаза, и вспомнить о кинжале в правой руке, но сил поднять его уже не хватило. Сознание милосердно покинуло измученное тело.
Он уже не видел, как неведомая сила расшвыряла варгов. Не слышал разъяренного рычания вожака, сменившегося жалобным скулежом, едва варг разглядел осмелившегося помешать торжественной трапезе. Не чувствовал, как неожиданный спаситель легко подхватил его тело на руки, укрывая курткой.
Один знакомый Анжея, старый охотник из Бестана, однажды рассказывал о том, как потерял руку. Случилось это во время зимней охоты на распоясавшихся в окрестностях городка волков. Лошадь, на которой охотник обычно ездил, ходила жеребая, и ему пришлось взять другого коня. Когда же волчью стаю подняли с места и погнали из леса к опушке, где стояли стрелки, жеребец испугался метнувшейся под копыта серой тени и понес, буквально через полмили сбросив всадника — уже в стороне от облавы. При падении охотник сломал ногу и вывихнул запястье. Он провел в снегу несколько часов, прежде чем на него наткнулись двое уцелевших волков, но когда они его нашли, он пожалел, что не замерз насмерть.
— А знаешь, парень, это оказалось совсем не больно, — рассказывал охотник, устраиваясь поудобнее в кресле у очага. — У волков такие острые зубы, что ты почти не чувствуешь, как эти гадины начинают тебя жрать. Правда, когда рвут — это да, это больно. Настолько больно, что ты либо теряешь сознание от боли, либо перестаешь вообще что-либо чувствовать. Я лежал в снегу, а эти твари отгрызали мне руку и рвали мясо на ноге. Во, видишь рубец? — в подтверждение слов он задирал широкую шерстяную штанину, демонстрируя огромный шрам на покалеченной икре. — Я лежал и смотрел, и все дивился — что же мне не больно?
Выжил он чудом. Когда облава кончилась, к наспех разбитому лагерю охотников выбежал его конь. Пошли искать — благо, снегопада не было, и следы перепуганного жеребца отпечатались в позавчерашнем снегу, словно в мягкой земле. Псы спугнули волков, охотника оттащили в лагерь, где ему наскоро оттяпали руку и хотели было заодно отрезать и ногу, но по счастью, в лагере нашелся опытный коновал, авторитетно заявивший, что на его памяти лошадей и не так рвали, и при должном везении все зарастет и даже ходить можно будет.
Все эти детали Анжей преимущественно пропускал мимо ушей, но почему-то навсегда запомнил: замерзать насмерть и быть разорванным волчьими клыками, которые едва ли превосходят по остроте варжьи — не больно. Если в первом он уже имел возможность убедиться ранее, хотя до смерти, конечно, тогда не дошло, то второе представилось испробовать на себе только сейчас. Последней мыслью перед тем, как он потерял сознание, было: «по крайней мере, мне не будет больно».
А теперь юноша лежал, преисполненный обиды на весь белый свет и на собственную наивную доверчивость в первую очередь. Болело все — руки и ноги, живот и грудь, голова, а особенно сильно — правая кисть. Это казалось странным — как может болеть то, что давно отгрызено? Может, его уже обглодали до косточек, и болят эти самые косточки? Но насколько полуэльф помнил из уроков анатомии, в костях нет нервов, следовательно, болеть они не должны. Было еще что-то про фантомные боли, когда давно потерявший конечность инвалид постоянно ощущает ее присутствие, но об этом он знал гораздо меньше. Выход был один — посмотреть своими глазами, и убедиться в наличии так мерзко ноющей правой руки, или же наоборот, в ее отсутствии, но вокруг было так темно, что Анжей не мог различить не то, что руку — даже где именно он находится. Впрочем, понятно, где — в снегу, там, где сбросил его с лошади вожак варжьей стаи, и где его растерзали голодные и злые хищники, которым какой-то сумасшедший ученый приписывал наличие зачатков разума. Видел бы он сам этот разум!
Лежать вот так вот, и даже не знать, какие части тела в комплекте, а какие нет, полуэльфу в любом случае не нравилось. Потому он, превозмогая боль в сомнительно существующей руке, попытался поднять ее и поднести к глазам.
— Лежал бы ты спокойно, малец, — раздалось со стороны.
Анжей вздрогнул. Может, варги и разумны в какой-то степени, но связно и членораздельно говорить они в любом случае не способны — строение гортани и ротовой полости не то. Значит, рядом человек. Человек, говорящий на имперском языке.
— Где я? — задал он самый популярный в подобных ситуациях вопрос. Вернее, попытался задать — пересохшая глотка отказывалась воспроизводить иные звуки, кроме неразборчивого хрипа.
Поделиться книгой: