Записки разумного авантюриста. Зазеркалье спецслужб

Кроме названных было еще несколько глубоко законспирированных спецшкол, не имевших официального названия и постоянно менявших свою дислокацию. Обучение в таких школах секретных партийных кадров проводилось по принципу временных трудовых коллективов, когда большинство преподавателей знали лишь о своем цикле занятий, времени и месте конкретного проведения цикла. Преподаватели и слушатели различных групп между собой не контактировали и практически никогда не знали друг друга в лицо. Все нити и связи концентрировались только в узких кругах закрытых партийных спецкомиссий или секретных подотделах и секторах ОМС. Достаточно сказать, что более 90 % документов ОМС до настоящего времени не рассекречены, а часть ранее рассекреченных документов возвращена и возвращается под более строгие грифы.

В разное время ректорами этих специальных партийных заведений были Борис Шумяцкий, Карл Радек, Юлиан Мархлевский, Борис Николаевич Пономарев (будущий член ЦК КПСС и кандидат в члены президиума ЦК).

Среди слушателей КУНМЗ были, например, такие люди, как Леопольд Треппер, один из будущих резидентов так называемой «Красной капеллы».

В 1924–1926 годах секретными сотрудниками аппарата Коминтерна были Икка (Рихард) Зорге, Шандор Радо, Иосиф Григулевич, ставшие впоследствии выдающимися советскими разведчиками.

Надо отметить, что только в период 1924 года в системе закрытых партийных структур насчитывалось не менее 24 секретных комиссий, не считая закрытых партийных отделов и секторов.

В 1926 году председателем ОГПУ В. Менжинским создается Особая группа, предназначенная для выполнения специальных оперативных, диверсионных, военных и политических заданий стратегического характера. Группа была особо засекречена, в том числе от коллег в ОГПУ. В работе она опиралась исключительно на собственную агентуру, предоставленную Коминтерном.

В своих воспоминаниях один из руководителей советской разведки, Павел Анатольевич Судоплатов, писал, что в задачу Особой группы входило «создание резервной сети нелегалов для проведения диверсионных операций в тылах противника в Западной Европе, на Ближнем Востоке, Китае и США в случае войны. Учитывая характер работы, Особая группа не имела своих сотрудников в дипломатических и торговых миссиях за рубежом… Агентов подбирали и вербовали из коминтерновского подполья… и их членство в национальных компартиях держалось в строжайшем секрете». Общее руководство этой деятельностью осуществлял Иосиф Пятницкий.

В 1925–1927 годах ОМС Коминтерна подчинял себе пять специальных подотделов, занимавшихся всеми основными видами секретной деятельности по всему миру.

Постоянно расширялась сеть базовых пунктов нелегальной связи. Они не подчинялись ни руководству компартий, ни представителям ИККИ, а только непосредственно московскому руководству ОМС.

При передвижении по территории СССР курьеры и нелегалы, а также грузы, приписанные к ОМС, полностью освобождались от паспортного и таможенного досмотра и какого-либо контроля.

Усиливался контроль за работой всех спецслужб, в том числе и отечественных, контроль за работой секретных и временных нелегальных партийных комиссий и структур, для чего в 1929 году создается Секретно-инструкторский подотдел.

Генеральным секретарем одной из дочерних структур ИККИ – Профинтерна был в 1921–1937 годах Соломон Лозовский, тесно сотрудничавший с Пятницким. Именно Лозовский предложил на случай обострения международной обстановки усилить подготовку «нелегального аппарата, политически и организационно связанного с секциями Коминтерна и Профинтерна».

Одной из совместных программ Коминтерна и Профинтерна явилась организация системы пролетарской самообороны. Подобные военизированные группировки разного уровня подготовки и организации действовали на территории практически всех стран, где Коминтерн имел свои структуры, например в Германии – Союз красных фронтовиков, в Австрии – арбайтервер (в противовес рейхсверу), в Англии – Лига бывших солдат и т. п.

К началу 30-х годов Коминтерн стал своего рода научно-практической лабораторией, проводившей эксперименты по созданию тайных обществ, и одновременно «международным военным профсоюзом» компартий.

Можно привести характерный пример. В Германии существовало шесть коммунистических партий, наиболее крупными из которых были Германский союз Спартака, Германская коммунистическая партия и Коммунистическая партия Германии. Так вот, только в этих крупнейших партиях было от трех до пяти разведывательно-специальных служб в каждой. При этом руководители и сотрудники этих подразделений внутри одной партии даже не представляли себе сам факт существования и работы своих коллег. В свое время при выполнении задания по проникновению в ряды нацистской партии Иккой (Рихардом) Зорге Коминтерн предотвратил несколько покушений со стороны спецслужб германских коммунистов на «изменника», перешедшего на сторону врага. Сотрудники спецслужб германских компартий не могли знать, что это выполнялось по заданию партийных структур в Москве, а вот информация из каждой партийной разведки или службы ликвидации в любом случае не могла быть скрыта от московских руководителей, что позволило выводить Зорге и других аналогичных сотрудников глубокого внедрения из-под готовящихся ударов.

Другой пример работы секретных партслужб – задержание еще в начале 20-х годов партийных спецкурьеров в Берлине. До революции они задерживались австрийскими службами секретной полиции. Из Берлина был сделан звонок с просьбой командировать в Германию одного из руководителей австрийской полиции, курировавшего дело об этих курьерах. Примерно через три часа нелегальная партийная резидентура получила приказ любой ценой не допустить приезда австрийского полковника вместе с сопровождающим офицером и документами австрийской полиции в Берлин. Машина австрийцев, не доезжая 20 км до Берлина, выехала на встречную полосу движения и лоб в лоб столкнулась с другим автомобилем. Австрийский полковник, его сопровождающий и водитель погибли. Также погиб водитель встречной машины. Основные документы из портфеля австрийца исчезли. Дорожная полиция Германии признала виновным в ДТП австрийского водителя, грубо нарушившего правила движения. Через двое суток из-за недостаточности улик курьеры Коминтерна были выпущены и депортированы за пределы Германии.

Исполком Коминтерна являлся базовым центром подготовки военно-политических кадров иностранных компартий. План антимилитаристской работы Орготдела включал работу среди вооруженных сил, пролетарские организации самообороны против фашистских движений, подготовку вооруженных восстаний, переворотов, военных выступлений и иных специальных акций.

На основе собранных разведсведений в военном секторе и в военно-конспиративном отделе, ИККИ составлялись подробные и точные справки и даже подробные схемы расположения вооруженных сил, секретных служб и иных конспиративных структур большинства стран мира, которые потом с успехом использовались сотрудниками ВЧК-ОГПУ и ГЛАВРАЗВЕДУПРА для своей служебной деятельности.

В январе 1932 года Осипу Пятницкому исполнилось пятьдесят лет. 30 января «Правда» поместила письмо, подписанное виднейшими деятелями Коминтерна: Пиком, Мануильским, Ван-Мином, Куусиненом, Торезом, Кнориным, в котором высоко оценивались заслуги Пятницкого перед международным коммунистическим движением и, в частности, говорилось: «Даже сотая доля того, что он сделал и делает по линии руководящей работы в мировой партии коммунизма, не получает огласки».

В 1933 году Политбюро ЦК ВКП(б)принимает секретный документ о перестройке аппарата Коминтерна. Орготдел реорганизуется в Отдел партстроительства, но за ним сохраняются функции подготовки кадров для нелегальной работы, вопросы техники и разработки методов нелегальной работы и инструктирования по вопросам специальной работы в армии.

В качестве руководителя ОМС Коминтерна Пятницкий имел отношение и к будущей «кембриджской группе». В 1934 году он встретился с Гаем Берджессом и Энтони Блантом, вскоре начавших сотрудничать с советской разведкой. А завербовал ее участников сотрудник ОМС, рекомендованный Коминтерном на работу в Иностранный разведывательный отдел НКВД, – Арнольд Дейч.

После 7-го конгресса Коминтерна в 1935 году начались сталинская реформа и чистка специальных партийных структур. Сталин, сам входивший или возглавлявший в свое время ряд секретных комиссий и подотделов, придя к власти, спровоцировал конфликт в руководстве Коминтерна и, воспользовавшись им, перевел Пятницкого в Политико-административный отдел ЦК, а новый аппарат ИККИ составил из людей, завязанных лично на него.

Уже летом 1936 года началась ликвидация многих специальных школ Коминтерна, а к 1938 году были официально закрыты все его учебные заведения. Сложилась обстановка, когда революция на определенном этапе в очередной раз «пожирала собственных детей».

В силу специфики своей работы большинство кадровых сотрудников Коминтерна, ИНО НКВД и РУ РККА были обвинены в принадлежности к той или иной иностранной разведке или участии в подготовке покушения на Сталина. Осип Пятницкий был расстрелян в Москве как «немецкий шпион» в июле 1938 года.

(Совершенно невероятно, но дело Пятницкого, «закрытое» после его расстрела, неожиданно «открылось» в самом конце войны. Советская контрразведка допросила офицера гестапо, некоего Хайнца Паннвица, ведшего в свое время дело «Красной капеллы». Он сообщил, что до нападения Германии на СССР гестапо многократно использовало фальшивые документы для дискредитации видных советских военачальников и политических деятелей. По его признанию, он лично принимал участие в подготовке таких документов, в частности, против Пятницкого.

Царящая в стране шпиономания была использована нацистами для того, чтобы сотворить «немецкого агента», пробравшегося в руководящие партийные органы. Выбор их остановился на Пятницком не случайно. Немцы знали, что, «убрав» Пятницкого, они нанесут удар по всему управлению кадров Коминтерна, которое будет впоследствии уничтожено. Увы, они не ошиблись. Только с начала января по конец июля 1937 года из аппарата ИККИ был уволен каждый шестой сотрудник разного ранга с формулировкой «разоблачен как враг народа и партии». А сколько было репрессировано и расстреляно, сколько погибло в лагерях!

В 1956 году Осип Пятницкий был реабилитирован. Подавляющее большинство сотрудников Коминтерна также были посмертно реабилитированы.)

Сохранились лишь те секретные структуры ИККИ, которые вписывались в новую политическую концепцию Сталина. Одновременно внутри партийного аппарата было создано несколько новых структур, например особый сектор ЦК, который формально возглавлял личный секретарь Иосифа Сталина Поскребышев (кстати, существует уникальное фото, где Поскребышев стоит в почетном карауле у гроба Сталина в генеральском мундире). Часть функций была перераспределена между структурами Коминтерна и обновленных международных структур ЦК.

С 1943 года, когда формально Коминтерн был ликвидирован, подавляющее количество сотрудников секретных служб и спецотделов было переприписано к различным структурам партийного, административного аппарата, а также зачислено в штат МГБ, НКВД, ГЛАВРАЗВЕДУПРА.

«Эти глаза напротив». Спецобъект ЦК Бор. Учения. Начало 80-х годов

После смерти Сталина и реорганизации партийного аппарата большинство функций, ранее исполняемых Коминтерном, были сосредоточены в Международном отделе ЦК и ряде специальных комиссий ЦК, курирующих отдельные специальные направления работы. Нелегальный партийный аппарат продолжал выполнять свою работу как внутри страны, так и за рубежом. Так, для многих секретных сотрудников партаппарата ВОВ закончилась не в 1945 году, а в 1960-е и даже в 1970-е годы, когда они секретными постановлениями ЦК КПСС были отозваны из-за рубежа и возвращены в СССР. Ряд сотрудников спецструктур партии продолжали свою деятельность до конца своей жизни, не возвращаясь в СССР. Причем данных о работе этих людей нет в архивах «штатных» специальных служб СССР и России, а подавляющее большинство сотрудников этих структур в послевоенный период не были членами партии и досрочно исключались из списков ВЛКСМ…

…В завершающей трети XX века большую часть секретной партийной работы курировал Борис Николаевич Пономарев – практически единственный оперативно-кадровый сотрудник секретных партийных структур, дошедший до Политбюро ЦК КПСС. Даже будучи выведенным из состава Политбюро ЦК и состава ЦК в конце 1980-х годов, он до самой смерти в 1995 году сохранял аппарат на Старой площади и в Институте марксизма-ленинизма (нынешний РГАСПИ), продолжая курировать людей, многих из которых при возвращении на родину в СССР мог опознать только он лично…

Каждый защищал Родину на своем участке невидимого фронта…

Что двадцать лет? Всего частица века,Чтоб жизнь принять. И я ее приму.Приму за тех, кто сгинул в одночасье,Приму за тех, кто нас учил всему,Приму за веру, счастье и несчастье.Ведь это жизнь моя! И я ее приму!Вот первый раз в бою взведен курок,И первый раз стреляю в человека.Кому из нас отмерен больший срок?Кому из нас уйти сейчас, до века?Упал товарищ, старший поражен,А автомат его – в моих руках спасенье.И лезть не стоит к смерти на рожон,Но как в руках своих унять волненье?И с той поры уж два десятка летЯ бой веду во сне, и все же стыдно,Что на немой вопрос мне не найти ответ,Как выжил сам, а смерть друзей обидна.Товарищ молча встал и получилСвинцовый град, что мне был предназначен.Седой старик нас в школе так учил,Но жизнь не смерть и тоже что-то значит.Боекомплект давно истрачен по врагу,И страх в коленях, и мороз по коже…И снова в бой во сне двадцатый год бегу,Как будто сам себя забрал в заложники.Струится кровь, во рту железа вкус…Мне добежать не суждено, как видно,Боль – как змея, а ненависть – мангуст,Укусов нет, следов борьбы не видно.Последний магазин длиною в жизньУж вогнан в рукоять – затвор на старте.Ну кто живой? Попробуй покажисьВесенней крысе, что родилась в марте…И врач не может вынуть пистолетИз рук твоих – они как будто спящи,В глазах – туман, в сознании ответ,Что ты готов для жизни настоящей.Цвет белый тишины и запах лазарета,И боль бинтов, и радость свежих швов.Ты пережил, ты прошагал сквозь это —И лишь теперь способен на любовь.Мы ценим жизнь, когда ее теряем,Как умираем – только наяву,И боль утрат так остро ощущаем,Как мячик, закатившийся в траву.Он был сейчас, но мы его не видим,Он где-то здесь, найдется, может быть…Мы просто любим, просто ненавидим,Порой не можем мелочи простить.И в девятнадцать – выстрел в человека,А в тридцать девять – память по нему,Что двадцать лет? Всего частица века,Чтоб жизнь принять. И я ее приму.Приму за тех, кто сгинул в одночасье,Приму за тех, кто нас учил всему,Приму за веру, счастье и несчастье.Ведь это жизнь моя! И я ее приму!20.05.1999

Прозрение…

Боль была не то чтобы сильной, а какой-то изматывающей. Казалось, что она исходит отовсюду. Сказать, что болит точно, было нельзя. Сознание блуждало в пространстве, пытаясь зацепиться за что-то, но результатом этого блуждания было головокружение – как на палубе корабля, танцующего на гребнях несильных, но жестких волн. Самым страшным и нестерпимым раздражителем был сильнейший запах перевязочной, смешанный с запахом и вкусом крови. Темнота и этот удушливый запах окутывали, словно пелена. Кругом раздавались голоса, происходило какое-то движение. Периодически меня касались чьи то заботливые руки и кто-то обращался ко мне.

Я поворачивал голову на звук и касание и, как в тумане, отвечал на банальные вопросы, но мой собственный голос звучал как из преисподней, откуда-то из глубины, и мне казалось, что я сам слышу себя как-то гулко, издалека и совершенно неестественно. Все вращалось вокруг меня. Очередной вопрос прозвучал особенно приглушенно, я постарался ответить, но на середине фразы силы вдруг стали оставлять меня.

– Слава богу, засыпает, – вдруг явственно услышал я голос молодой женщины и провалился в никуда.

Я проснулся и, глубоко вдохнув, почувствовал, как легко и приятно не чувствовать этого одуряющего головокружения. Боль заметно стихла и теперь сконцентрировалась в нескольких местах, давая о себе знать локальными очагами. Вкус крови и запах перевязочной еще ощущались, но уже не раздражали, как раньше. Только темнота не отступала. Постепенно чувства стали анализировать окружающее и позволять ориентироваться. Так, темно, потому что голова и глаза затянуты повязкой. Я поднял руку и дотронулся до лица. Повязка покрывала всю голову и верхнюю половину лица, мягкие валики фиксировали переносицу с двух сторон, а какие-то тампоны не позволяли дышать носом. Я постарался вдохнуть полной грудью и ощутил приятную свежесть чистого, словно стерилизованного, прохладного воздуха.

– Спокойнее, пожалуйста. Не делайте резких движений, – услышал я заботливый голос молодой женщины.

Ее руки осторожно прикоснулись к моим рукам и осторожно убрали их от повязки на лице.

– Вам сейчас нельзя тревожить повязку. Это может вам повредить. Потерпите, пожалуйста. Вы меня хорошо слышите?

– Да, – глухо отозвался мой собственный голос.

Я опустил руки вдоль тела и постарался вспомнить все, что произошло со мной.

– Скажите, а сколько времени я здесь нахожусь?

– Третьи сутки. Вас доставили позавчера, сразу прооперировали и привезли сюда. – Женский голос звучал ровно и спокойно.

Слишком спокойно и осторожно. Этот голос и непроницаемая повязка на голове и лице были источником какой-то неведомой для меня опасности и смутной и непонятной пока тревоги.

– Это реанимация? – почему-то осипшим голосом спросил я, и во рту предательски пересохло.

– Это послеоперационное отделение интенсивной терапии. Только, пожалуйста, не волнуйтесь. Я уже вызвала врача, он сейчас придет и все вам подробно расскажет.

Академик Шаталин С. С., научный руководитель моей докторской. 1993 год

Я промолчал. Что я мог ответить обладательнице этого проникновенного голоса, сочувственный тембр которого отчетливо говорил мне, что все обстоит просто отвратительно, – словом, полный… Ну да ладно, надо сосредоточиться и разложить в памяти все по порядку.

Я занял свое место в составе нашего боевого расчета. Взрослые, опытные люди выдвинулись на первый рубеж, а мы, группа юнцов в неполные девятнадцать или двадцать лет, должны были обеспечивать тыловое прикрытие – так это называлось. А говоря попросту, смотреть, как опытные специалисты будут проводить спецоперацию. Нас поставили на самое безопасное расстояние и на самый безопасный участок в составе третьего, если не четвертого, рубежа. Вся панорама событий разворачивалась перед нами, словно генеральный прогон давно уже отрепетированной пьесы. Но вдруг абсолютно незаметно и в то же время столь же ощутимо мы почувствовали щемящую волну острой неуверенности и какого-то животного, пронзительного страха. Словно маленькие напуганные зверьки, мы вертели головами, беспомощно глядя друг на друга и на нашего куратора, который в этот момент напрягся и успел выкрикнуть, присев у машины:

– Прорыв! Все по местам! Огонь на поражение!

В следующую секунду он неестественно дернулся и рухнул на землю недалеко от борта машины, за которой находилась наша группа. Я инстинктивно повернул голову и увидел, как он пытался что-то крикнуть нам, но из огромной рваной раны на шее фонтаном хлынула алая кровь, и куратор, неестественно дернувшись, распластался на спине. Рука, державшая пистолет-пулемет, разжалась, и оружие свободно выпало на землю. Не вполне осознавая трагичность ситуации, словно загипнотизированный, я повернул голову и увидел, как через пространство, где еще несколько секунд назад было три рубежа оцепления, в нашу сторону бежала группа людей. Это была не беспорядочная толпа из трех десятков обезумевших от страха людей, убегающих от смертельной опасности. Это была единая группа, разделенная на небольшие подгруппы по три-четыре человека, передвигающаяся как единый живой механизм. Мне стало нестерпимо страшно.

Я ощутил себя совершенно беспомощным, слабым, маленьким и никчемным. Два года интенсивной подготовки и жесткого обучения мгновенно испарились. Над пятью перепуганными и застывшими в оцепенении юнцами витала тень смерти, а реальность ее существования подчеркивалась трупами людей, которые я стал различать. Странный хлопок заставил повернуть голову вправо, и страшная картина разлетающейся от попадания разрывной пули головы красивой девушки, в которую тайно была влюблена добрая половина наших мальчишек, тупой животной болью и таким же ужасающим страхом наполнила все мое существо.

Генерал Колодкин Леонард Михайлович на вручении автору докторской степени. 1993 год

Я отшатнулся и сел – это спасло мне жизнь: несколько пуль, чиркнув по крыше машины в том месте, где я только что стоял, унеслись вдаль. Справа и слева от меня трое таких же юнцов с остервенением опустошали магазины своих пистолетов-пулеметов. Короткий приступ ярости и тупой злобы подбросил меня. Я вскочил на ноги, руки сами автоматически перещелкнули предохранитель на автоматический режим. Подняв ствол чуть выше крыши машины, я дал длинную очередь веером в сторону бегущих к нам людей, которые каким-то невообразимым образом с такой дальней дистанции умудрялись выбивать нас одного за другим. Оружие клацнуло и замолкло. Магазин был пуст.

Я провалился вниз, одним движением отсоединил пустой магазин и быстро, как на тренировке, вогнал в паз новый. Мозг лихорадочно работал в автоматическом режиме. Поток мыслей сопровождался неописуемой какофонией звуков, из которой вдруг четко выделились две основные мысли-мелодии. Первая терзала мою душу страхом: «Ты не успеешь, у тебя мало патронов, ты трус, ты… ты…» Вторая всплывала изнутри и заставляла действовать быстро и четко, как хлыст, вбивая команды и действия, многократно отработанные во время тренинга: «Действуй! Не медли! Стреляй жестко и точно! Собери весь боекомплект! Борись за жизнь!»

Прошло всего несколько секунд, и вторая мелодия почти полностью подавила первую. Спина взмокла от пота, а голова и руки вдруг похолодели, руки работали, как у заведенного механического человечка. Я упал на четвереньки и бросился собирать магазины и оружие у своих уже убитых товарищей. Все происходило как в страшном, болезненном сне. Еще несколько секунд, и весь арсенал оказался разложен у моих ног, и только тогда я понял, что остался совсем один. Трое моих товарищей, успев выпустить всего по одному магазину, бездвижно лежали, уткнувшись лицами в окровавленную землю. Все были убиты в голову или в шею. Взгляд зафиксировал их тела – кровавые пятна, – и вдруг во мне что-то произошло.

Подчиняясь неясному порыву, я начал неистово метаться от одного края машины к другому, выпуская полный магазин в направлении стрелявших в меня людей. Расстреляв боезапас, я бросал одно оружие, хватал другое, с полным боекомплектом, и, перекатившись к другому краю, вновь открывал огонь. Теперь я видел противника, видел, как передвигается каждая боевая группа, обеспечивая продвижение всей группы в целом. Теперь я стрелял в тех, кто, приостановившись, должен был прикрыть движение основной группы и выцеливал меня, и тех, кто еще остался в живых из других групп. Теперь я начал видеть, что попадаю, что эти человеческие фигурки хватаются за места ранений, выпускают из рук оружие или просто ничком валятся на землю.

Новоиспеченный доктор юриспруденции. 1993 год

Но самое главное, они перестают в меня стрелять. Мои движения стали напоминать повторяющийся орнамент или одни и те же па неистового танца со смертью. Страх смерти заставлял двигаться в неимоверном темпе. Время потеряло свои границы, а сознание отстраненно и четко фиксировало происходящее. Основная группа изменила направление своего движения и стала постепенно уходить от меня вправо. Магазины, словно шелуха пустых семечек, разлетались в стороны, полные занимали их место, чтобы через пару секунд пустой коробкой быть выброшенными на землю. Я выглянул из-за капота машины и увидел, что в мою сторону бегут трое мужчин.

Впереди перебежками продвигались два невысоких, крепких парня, а чуть сзади, словно медведь, переваливаясь, бежал здоровый детина. Пули зашлепали по земле, и я опрометью бросился к другой стороне машины. Не высовываясь, я прикрылся дисками пробитых колес и дал две короткие очереди. Один из невысоких парней вскинул руки и, схватившись за грудь, рухнул вниз; второй крутнулся волчком и тоже упал. Я привстал и, поймав в прицел здоровяка, нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Затвор жалобно клацнул и замер. Магазин был пуст, но магазинов для пистолета-пулемета больше не было. Остался только пистолет. Затворная рама щелкнула, и руки привычно обхватили ребристую рукоять. Я осторожно высунулся из-за машины. Неестественно огромный мужчина короткими перебежками приближался мне. До него было уже не более десяти-двенадцати метров, он тоже вскинул руки с оружием в мою сторону. «Удзи! – судорожно мелькнуло у меня в голове. – Только не это!!!» И мой указательный палец запрыгал на спусковом крючке. Разрывные пули шлепали в тело врага, а он еще продолжал по инерции бежать на меня, пока вдруг не остановился на миг всего в трех или четырех метрах от меня, неестественно прогнулся назад и с очередным моим выстрелом рухнул на спину.

Боковым зрением замечаю, что несколько силуэтов обходят меня слева. Поворачиваюсь и стараюсь поразить эти безликие контуры. Мозг лихорадочно фиксирует все происходящее в виде моментальных клипов. Понять, в кого я попал, а в кого нет, не удается. Все действия, как в анимации, сливаются в непрерывный поток. Впереди какая-то тень оторвалась от земли… Взметнулась рука…

«Граната!» – успел понять я, одновременно разряжая остатки магазина в невысокую фигуру с двумя кровавыми пятнами в области левого плеча.

Взрыв, удар… Такое чувство, что на меня опрокинулся автомобиль, за которым я прятался… И я провалился в бездонный темный колодец…

Я пошевелил руками и только теперь почувствовал, как неимоверно сильно болят правая кисть и пальцы правой руки.

– Да, дорогой, еле вытащили у тебя из руки пустой пистолет, – услышал я голос мужчины. – Отстрелял все до железки. Тебя, герой, даже к нам с ним привезли. Все продолжал сжимать. Еле отобрали.

– Что со мной? Почему на глазах повязка?

– Придется потерпеть, дорогой. Контузия у тебя, и пока тебе придется собрать свое мужество в кулак. Терпи. Опасного сейчас ничего нет, но надо дать организму восстановиться и помочь нам тебя лечить. Организм молодой, крепкий – восстановишься! Если все пойдет ровно и без срывов, через пару месяцев восстановится зрение. Только уговор, солдат! Ты должен помогать нам и душой, и телом. Тут твои руководители позаботились, чтобы мы тебе создали особые условия. Так что и ты постарайся помогать нам. А сейчас больше спи, слушай хорошие передачи по радио и приятную музыку. У тебя тут шикарный импортный магнитофон и целая коллекция кассет. А если захочешь, Настя тебе почитает. Что любишь читать?

– Пикуля, Пастернака, Джека Лондона…

– Ну, Пикуля и Пастернака – это через твоих руководителей, а Лондона у нас в библиотеке целый четырехтомник. Настя, посмотри, что нашему бойцу будет еще интересно. Ладно, дорогой, спешу на операцию. Встретимся завтра на перевязке…

Он ушел, оставив после себя шлейф крепкого мужского одеколона и ощущение надежды. В наступившей тишине тихо звучала лиричная французская мелодия, и в воздухе висело тяжелое ощущение ожидания, замешанное на остром запахе лекарств. Я вздохнул и, расслабившись, почувствовал, что вновь засыпаю…

Крепкие, но внимательные руки врача медленно снимают повязку. Бинты нехотя соскальзывают с головы. Остается несколько заключительных оборотов, я уже чувствую проблески света, просачивающиеся под ватные тампоны, прикрывающие глазницы.

– Ну что, солдат, прикрой глаза, а то будет больно смотреть на мир.

Я опускаю веки, хотя мне очень хочется сразу увидеть свет и все, что меня окружает. Повязка снята, я чувствую, как пальцы доктора ощупывают мое лицо, переносицу.

– Настя, создай нашему пациенту небольшой интим.

Я слышу щелчок выключателя и легкий шелест штор.

– Вот теперь давай понемногу открывать глаза. Только не торопись, пожалуйста.

Медленно поднимаю веки, и, хотя в комнате мягкий полумрак, глаза с непривычки слезятся, да и свет режет глаза. За три месяца я уже успел отвыкнуть от ярких красок и света. Понемногу все успокаивается, и я четко вижу все, что меня окружает. Врач изучающе и строго смотрит на меня, а медицинская сестра, голос которой я слышал все эти месяцы, стоит чуть в стороне. Теперь я могу рассмотреть их. Крупный, мускулистый, чуть полноватый мужчина с открытым, добрым лицом и обезоруживающей улыбкой.

– Ну вот, теперь можно еще раз познакомиться. Только теперь очно. – Улыбаясь, он протягивает мне свою крепкую ладонь.

Я с удовольствием пожимаю его руку и перевожу взгляд на медсестру. Ей на вид немногим меньше тридцати лет. Высокая, худощавая и чуть нескладная, она чем-то напоминает царевну Несмеяну из известной русской сказки, которую я еще ребенком видел в Театре юного зрителя. Даже медицинский колпак сидит на ней как подобие короны. Вот только терпение и характер у нее не сказочные, а настоящие. Она чем-то напоминает заботливую старшую сестру, ухаживающую за озорным младшим братишкой. Она чуть смущенно улыбается, подперев рукой щеку, и по-доброму смотрит на меня.

– Ну все! На первый раз хватит, – командует врач, и руки Насти начинают наматывать бинты мне на лицо и голову.

– Потерпи, солдат, каждый день будем понемногу увеличивать время и нагрузку на глаза. А недельки через две просто будешь ходить с затемненными очками, как настоящий агент. – Врач смеется и легко похлопывает меня по плечу.

Мне сейчас очень хорошо. Я остался в живых, я вижу. Я иду на поправку! Я прозрел! Мне обязательно надо выздороветь. В душе нарастает приятная волна радости и волнительного ожидания того момента, когда можно будет совсем избавиться от бинтов. Надо жить дальше, надо вернуться в строй, надо учиться, совершенствуя свое мастерство и тренируя волю. Мне много еще что надо! Но сейчас я точно знаю, что избранный путь не будет столь романтичным и гладким, каким я представлял его себе еще несколько месяцев назад. Главное, уметь жить и возвращаться в строй. «Мастер боя – это мастер жизни», – вспоминаю я изречение одного из моих наставников. Теперь я это представляю чуточку лучше. Это ничего, ведь впереди еще практически вся жизнь, цену которой я только начинаю постигать…

Афганский синдром

Свистят в твоих строчках осколки, —Кабул, Кандагар, Гиндукуш…Слова в выражениях колки,Навыворот раны из душ.Лихая мужская судьбинаСвела с невеселой бедой,А Родина, может, любилаЛюбовью своей неродной.Но как в сновиденье кошмарном,Разрушился замок из грез,А кровь развороченной раныТоварища била всерьез.И вместе с остатком дыханья,Ладонью закрывши глаза,Ты, как на предсмертном свиданье,Молчал, и катилась слеза.Но не было стыдно за слезыМужские – их мало у нас,Разрушились бывшие грезы,Рассыпались в пыль или грязь.И, руки в крови обагряя,Пройдя через сотню горнил,Ты, чести своей не роняя,Друзей боевых хоронил.А метина в центре затылкаУ самого честного вдруг?Цветы и пустая бутылка,Порочный и замкнутый круг…Но всё пронеся сквозь проклятьяИ ложь, сквозь жлобизм и угар,Ты вышел, очищенный счастьем,Вновь сердцем встречая удар.В развалинах старой системыОстались и злато, и хлам,Нувориши, словно гиены,Кровь с гноем сосут пополам,Идиллия с прагмой смешалась,А орден в ладони зажат,Ничто никому не досталось,Лишь слава в осколках гранат,Лишь пули из плоти дрожащей, —И кровь – как позор из души.От мысли, в пространстве летящей,Мы мыслим! Мы живы! Пиши!06.06.1995

Выстрел

Этюд почти по Пушкину

Металл, искрясь, выбрасывая фонтанчики и снопики искр, желто-оранжевой жаркой струей стекал из большого ковша в форму и, мутнея, словно запотевшее в них зеркало, замирал в фиксированном виде. Другие формы медленно двигались по транспортеру, и в них так же медленно остывал металл, замирая, словно из него уходила жизнь, еще недавно бившая в нем ключом. Но это только казалось непосвященным. Застывшая масса приобретала звонкость и жесткость, заложенную в нее еще в домне. Теперь оставалось только ждать, куда отправится каждый из фрагментов застывшего металла и во что воплотит их человеческая мысль.