Ошейник Жеводанского зверя

Ему нужно время. И тихое место. Тихое и близкое к этой вот лавочке, если, конечно, Никита насчет лавочки не ошибся. А значит, дальше. По влажной земле, по первой траве, откинув в сторону пивную банку, которая, верно, лежала еще с прошлого года.

Деревья смыкаются, берез становится меньше, зато появляются старые, плешивые корою тополя. Здесь и днем-то сумрачно... нет, опасно. Дальше.

Этот домик внезапно вынырнул из тени, скучный, неприметный, почти растворившийся в зыбкой серости мартовского дня. Одноэтажный. И не дом – сарай с горбатой крышей, крохотным окошком-бойницей и железной дверью, перетянутой крест-накрест цепями. А цепи новенькие, и замок на них.

Здесь.

– Марьяныч! – Никита снова поскреб руку, унимая чесотку. – Марьяныч, сюда давай!

Только бы не ошибиться...

Не ошибся. Он знал это до того, как нашли сторожа, а потом, взмыленного, раздраженного директора парка, который матерился, грозился жалобами и слушать не хотел про то, чтобы дверь ломать. Искали ключи. Звонили, перезванивали, требовали. Не найдя, искали лом, так же нудно, и Марьяныч минута за минутой сатанел, а Никита замерзал.

Наконец, открыли.

– Н-ну ты и... – только и сумел выдавить Марьяныч, закрывая рот и нос платком. По воздуху поплыл цитрусовый аромат, совершенно неуместный здесь, а директор паркового комплекса «Западный» вдруг громко и совершенно неприлично икнул.

– Тут тир... тир тут, – объяснялся он получасом позже, разминая вспотевшие руки и облизывая сухие губы. – Понимаете, тир. Летом. А зимой просто стоит здание. Кому оно мешает? Никому. Стоит и стоит. Ценного-то нету, ценное-то на склад сдаем.

Сторож, прислушиваясь к директорскому монологу, кивал. Сторож ничего не видел, не слышал и понятия не имел, как этакое безобразие могло случиться.

А случилось. Именно в чертовом тире он ее и резал, о чем говорили темные лужи подсохшей крови на пластиковых простынях, заботливо раскатанных на полу.

Он ее резал, наверное, живую, а рисованные белочки-зайчики-медвежата, не единожды за сезон принимавшие пули, смотрели на эту извращенную справедливость.

– Он убрался, но не до конца, – сказал Никита, через порог разглядывая помещение. – Почему?

Спрашивал он себя, но ответил Марьяныч:

– Спугнули?

Вряд ли. У него нашлось время принести тело, нашлось время сделать все, что он хотел сделать, – эксперты выяснят подробно, что именно. Потом расчленить, упаковать в мешки, отволочь их к мусорным бакам, где они пролежат несколько дней, медленно утопая под слоями новых и новых пакетов, пока не появится любопытный бомж Сережа.

– Он даже вернулся, чтобы скатать пластик. Он мог бы отнести и его к бакам.

– Тогда не рассчитывал, что тир обнаружат?

– Не сейчас, так когда потеплеет. Вонь, мухи... да и все равно мы бы искали, не сегодня завтра, но искали бы. – Никита, уже не стесняясь, скреб руку, раздирая кожу до крови. – По-моему, он нарочно все оставил.

Марьяныч только фыркнул в усы и, в очередной раз заслонившись платком – цитрусами пахло именно от него, – буркнул:

– Хвастается? Или хочет, чтоб поймали? Нет, Блохов, тут ты перегнул... ни один такой скот не хочет, чтобы его поймали, это я тебе точно говорю.

Наверное, он был прав, опытный и занудный Марьяныч, но только Никита знал, что и он не ошибся. Тот, кто несколько дней тому назад был в этой комнате, чего-то хотел. И от Марьяныча, и от Никиты Блохова, и от целого мира.

Понять бы еще, чего именно.

Сердце растревожилось, разболелось и привело меня в постель, где я по настоянию супруги моей и пребывал в последнюю неделю, вынужденный оставить столь милую разуму моему работу. Только сегодня мне дозволено было прикоснуться к записям. Что ж, я по-прежнему косноязычен, я скачу между прошлым давним и недавним, путая одно с другим, но тут уж не моя вина, что Господь милосердный недодал мне и этого таланта.

Итак, я прервал свой рассказ на появлении Антуана де Ботерна, носителя королевской аркебузы, человека, появившегося в Жеводане с твердым намерением исполнить волю повелителя и, к вящей славе оного, избавить нас от власти чудовища.

Он поселился в Бессе, в старинном замке суперинтенданта Оверни, господина де Буасье, человека, несомненно, достойного и ко всему состоятельного, способного предоставить и кров, и стол многочисленной когорте парижан. Так, с ним явились четырнадцать опытнейших егерей, превосходных стрелков из Сен-Жермена и из Версаля, посланных в Жеводан его величеством. Еще нескольких егерей предоставили в распоряжение господина Антуана герцог Орлеанский и герцог Паньеврский.

Так уж вышло, что моя встреча с Антуаном де Ботерном состоялась в Созе, что в приходе Вантеж. Туда меня отрядил отец с поручением купить пару лошадей, о каковых он сговаривался с неким месье Круссом. Именно лошади и стали поводом для встречи. Де Ботерн успел раньше меня и, вывалив сумму в полтора раза большую, нежели обещал барышнику мой отец, забрал коней.

Я же, представив гнев и несправедливые обвинения, каковые падут на мою голову, решился подойти к де Ботерну и, представившись, попросить его об услуге. Я готов был вернуть ему всю сумму, но пусть он отдаст лошадей.

 – А это кто таков? – осведомился он у сопровождавших его, каковые – сплошь незнакомые мне люди – лишь пожали плечами. И только проводник, человек местный, назвал меня по имени и добавил, что я хороший человек. Не знаю, уж чем я заслужил подобные слова, но в тот миг преисполнился искренней за них благодарностью.

 – Пьер, значит. – Де Ботерн тронул шпорами бока своего жеребца, прекрасного животного караковой масти, и оказался рядом.

 – Пьер Шастель. К вашим услугам. – Я поклонился со всем возможным изяществом, хотя и понимал, что выгляжу в глазах де Ботерна обыкновенным деревенщиной. – Мой отец, Жан Шастель...

 – Плевать я хотел на твоего отца. Так и передай.

Свита его рассмеялась, подхватывая сию дурную шутку. Я же разглядывал де Ботерна, вспоминая утверждение, что человек этот опасен.

Высокий, сухопарый, с чистым лицом, каковое он не пудрит и не подрисовывает румянами, но будто щеголяет крепким крестьянским загаром, который лишь подчеркивают белые кудри его парика.

 – Скажи нам, Пьер… – Он не сводил с меня взгляда, внимательного, цепкого, как у змеи, что подкрадывается к кролику с намерением проглотить оного. – Скажи нам, Пьер, а ты тоже думаешь, что Зверь – это проклятие, посланное Богом в наказание за грехи? И если так, кто виноват в том? Католики, не желающие принять волю короля, хотя именно он и есть едино помазанник Божий, или же столь мерзостные вам гугеноты?

 – Никто. Зверь... зверь просто животное.

 – Неужели? Неужели нашелся хоть один разумный человек в этом захолустье? – Де Ботерн повернулся к свите. – А то, представь, Пьер, у кого ни спрашиваю, все словно сговорились, твердят про гнев, про дьявола...

Тут бы мне промолчать и, извинившись за беспокойство, вернуться домой, но впервые меня спрашивали, впервые не полагали сказанное глупостью, впервые не кричали в ответ. И я, зачарованный уважением и взглядом, остался на месте.

 – Пьер. – Де Ботерн подъехал близко, теперь я ощущал резкий запах его тела, в каковом не было места ароматным маслам и притираниям, Кельнской воде или даже простым мятным листьям, каковые используют простолюдины. Носитель королевской аркебузы пах болезнью и зверем. – Ты местный человек, но не настолько дик, как этот...

Взмах хлыстика в сторону проводника заставил того отступить еще дальше. Пожалуй, будь воля этого человека, он и вовсе сбежал бы.

 – Ты образован. Ты сметлив, как мне кажется, ты... что ты думаешь о Звере?

Разве мог я не ответить? Нет, не стоит полагать, что я тут же изложил прошлую свою версию о причастности Антуана, поскольку успел в ней разувериться. Я говорил о том, что Зверь, по всей видимости, имеет происхождение обыкновенное, являясь животным, каковое, верно, было привезено во Францию из Африки или Азии, где – сие ведомо каждому – животный мир много богаче и чудеснее нашего. И. будучи уже в Жеводане, животное вырвалось на волю, возможно даже, убив хозяина и тогда отведав вкуса человеческой плоти, что и предопределило его дальнейшую страсть именно к людям. Сие объясняет и тот факт, что, даже когда поблизости были овцы и козы, в качестве добычи хищник выбирал именно человека.

Де Ботерн слушал меня столь внимательно, что язык мой, истинный враг каждого человека, торопливо выдал больше, нежели я полагал сказать.

 – Разумные суждения, – наконец, соизволил высказаться королевский доверенный. – Воистину разумные. Но чем же объяснишь ты хитроумие Зверя? Он ушел от драгун Дюамеля, что, в общем-то, неудивительно, поскольку драгуны больше привыкли с бутылкой воевать, нежели с волками. Он оставил с носом Денневаля, который, пусть и чрезмерно самоуверен, но не глуп, далеко не глуп. Он обходит стороной капканы и не трогает начиненные ядом приманки, хоть бы и делались они весьма умело...

Это я не мог объяснить, точнее, объяснение, готовое уже слететь с моего проклятого языка, единственное возможное объяснение – Зверя учили обходить капканы и не трогать приманки, – застряло в горле.

 – Что ж, благодарю тебя, Пьер Шастель, за помощь, – усмехнулся де Ботерн, словно знал о моих внезапных, наново хлынувших сомнениях. – Ты славный малый. И я буду рад, если ты присоединишься к нам в охоте. Вот увидишь, сколь бы хитер ни был Зверь, какую бы шкуру он ни носил – человеческую или волчью, но его величество в ближайшем времени узрит сию шкуру, набитую соломой.

Это обещание в отличие от многих не выглядело пустым, а де Ботерн, взмахом руки подозвав слугу, велел:

 – Отдайте лошадей, он сполна заслужил их.

Так я вернулся домой с лошадьми и новыми сомнениями, скрыть которые от внимательного взора отца не сумел. И слово за словом поведал ему обо всем.

Я ожидал, что он, неистовый, вновь станет обвинять меня в скудоумии или, разъярившись, ударит, а то и вовсе, как не единожды грозился, изгонит из дому. Но вместо этого отец рассмеялся.

 – Вот как, значит? Шкуру королю? – Он хохотал, запрокинув голову и от избытка чувств хлопая себя ладонями по ляжкам. – Шкуру Зверя королю-отступнику? Пусть попробует. Пусть!

И Ботерн пробовал. Расставив егерей во всех сколь бы то ни было значимых поселениях, он приказал прекратить облавы, что, в общем-то, было сделано не без облегчения, ибо вымотавшиеся до пределов сил люди жаждали отдыха. Де Ботерн ждал, упрямый, он верил в свою счастливую звезду и в то, что сумеет разгадать тайну чудовища.

Однако Зверь, хитрый Зверь вновь смеялся над людьми.

Второго июля он убил женщину близ монастыря в Обраке, а четвертого напал на гонца на дороге между Мальзие и Мандом. И уже восемнадцатого объявился в Лорсьере, где задушил женщину, а потом высосал у бедняжки всю кровь до капли. И, не насытившись, двадцать второго растерзал дитя в Овере.

Тогда же де Ботерн, рассвирепев от подобной наглости, приказал устроить грандиозную облаву, каковая состоялась двадцать пятого июля. Жители шести приходов загоняли Зверя. А тем временем он, истинное порожденье тьмы, в Сервьере на глазах у родителей схватил и утащил ребенка. Поговаривали, что чудище, не выпуская жертву из пасти, перепрыгнуло через три каменные изгороди высотой в три фута и бросило несчастного малыша, когда увидело приближающихся крестьян, вооруженных вилами и топорами. Дитя, несмотря на раны, выжило.

Что же до облавы, то закончилась она превеликим конфузом: Антуан де Ботерн, разъезжавший по округе на великолепном скакуне, по слухам подаренном ему самим королем, провалился в трясину. И понадобились веревки, чтобы вытащить королевского посланника из зловонной жижи.

К слову, когда известие о происшествии достигло ушей моего отца, он снова много и долго смеялся. Тогда я, осмелившись, спросил:

 – Отец, неужели ты не желаешь, чтобы Зверь был убит?

Ответил он:

 – Всему свой час. Еще не явился тот, чью руку ведет Господь...

Стефу убили накануне моего семнадцатилетия. Убили жестоко и как-то совсем бездумно. Ограбление? Пьяная компания, которой вздумалось покуражиться? Стефе было тридцать пять, всего-то три с половиной десятка лет жизни, из которых мне принадлежало двенадцать.

– Мы их найдем, – пообещал мне участковый, постаревший, раздавшийся в животе, сонный, даже теперь сонный. – Мы их найдем...

Почему-то им всем вокруг казалось важным найти убийц. Зачем?

– Бедный мальчик, бедный мальчик, – всхлипывала тетя Циля, сотрясаясь телесами. Йоля мучил скрипку, и впервые голос ее не приносил утешения.

Как утешиться, если Стефы нет?

Нельзя сказать, что в том возрасте я впервые столкнулся со смертью: за пару лет до того погиб Вожак, нырнувший под колеса случайного авто. Я до сих пор уверен, что это был его собственный выбор, альтернатива старости.

Но Стефа не была стара! Стефа не выбирала, выбрали за нее. И за меня, выбив в мире моем дыру, размером с сам мир. Зачем он, если нет ее? Что осталось? Учеба? Друзья? Остатки поклонения моему огненному божеству, столь же недосягаемому, как прежде?

Ничтожно мало.

Я жил по инерции, выполняя некие механические действа, которые поддерживали и жизнь, и инерцию. А потом однажды очнулся с бритвою в руке и болью на запястье. Неглубокий порез сильно кровил, марал и одежду, и ванну, и белую простыню, которую я зачем-то расстелил на полу.

Пожалуй, именно тот миг был мигом решения. Но вот беда – я так и не смог ничего решить.

А утром в моей жизни появился Тимур.

Злиться на него не было сил, хотя Ирочка старательно их выискивала, придумывая новые и новые поводы. Ну, например, какое он имел право нарушать ее, Ирочкино, существование и заявляться на дом? Позвонить не мог? Зачем понадобилось приезжать? И хамить маме-бабушке-Аленке? Хорошо, что папы дома не было. Папа в жизни не стал бы терпеть подобного.

И запретил бы Ирочке работать.

Но ведь она собиралась уволиться, уйти, сбежать от этого странного человека, который, если верить Лешке, ненормален. Ирочка кинула взгляд на Тимуров затылок. Обыкновенный, с пролысинкой даже, которая несколько выбивается из общей идеальности образа. И ухо обыкновенное, чуть оттопыренное и тоже не идеальное при ближнем рассмотрении.

Неинтересное.

Почему так? Почему все по отдельности не идеальное, а вместе наоборот? Почему бабушка, и мама, и, конечно, Аленка красивы, а Ирочка нет? И почему красивый Тимур предпочел обыкновенную Ирочку Аленке? Много «почему» и одно «куда»?

Куда они едут?

Явно за город – позади остался шумный центр с сетями троллейбусных путей, с недолгой пробкой и усталым постовым. Потом старый квартал с узкими улочками и еще более узкими тротуарами, на которых прохожие пытались разминуться друг с другом, не выпав на проезжую часть и не коснувшись желтых стен. Потом частные дома в ранней зелени садов. Поля. Узкое крыло ельника вдоль дороги. Холм. И дорога, с него стекающая. А в низине, за кружевной оградой выстроились ровными рядами игрушечные домики.

– «Последняя осень», – сказал Тимур, не оборачиваясь. – Название отвратное, но само место неплохое.

– Это ведь дом престарелых, да? – Ирочке доводилось слышать – одно время о «Последней осени» говорили много и разное, но вот не представляла она, что это может быть так... прилично, что ли?

– Да.

Такси остановилось у ворот, состоялся короткий разговор Тимура с водителем, подкрепленный некоторой суммой, что перекочевала из одних рук в другие. Ирочка же рассматривала ограду. Кованая, крашенная под бронзу, она поднималась высоко, но не выглядела забором, скорее иллюзорной границей, легшей между сказочным миром и обыкновенным.

Сразу за воротами начиналась вымощенная пористым камнем дорожка, по обе стороны которой протянулись клумбы. Дальше дорожка ветвилась, отпуская тонкие побеги тропинок, а те, в свою очередь, тянулись к домам, к беседкам, пустым по весеннему времени, и теплицам, что виднелись вдали.

– А у вас здесь кто? – решилась спросить Ирочка, подстраиваясь под широкий Тимуров шаг.

– Тетка.

Больше спрашивать стало не о чем, поэтому Ирочка просто смотрела. На старика с красной лопаточкой, ковырявшегося в клумбе, на свечи гиацинтов – белые, синие, фиолетовые, розовые, – что перекочевывали с деревянных носилок на открытый грунт. На медсестричку в зеленом халате, которая стояла поодаль и время от времени принималась помогать. На двух старушек и одну корзинку, доверху забитую нитками. На толстую ленивую болонку, разлегшуюся поперек тропинки, и ее хозяйку, тоже толстую и в белой норковой шубе до невозможности похожую на собаку.

– Ты... ты не обращай внимания. – Тимур остановился перед белым домиком, по стенам которого вились виноградные плети. – Она немного не в себе. Она сына потеряла когда-то. Давно уже. А он моим другом был. Моим единственным настоящим другом. Понимаешь?

Нет. Но ответ ему не нужен, он уже тронул дверь, кинул шепотом пару слов сиделке, и та, подхватив вязаную кофту, поспешила покинуть дом.

Внутри пахло духами и карамельками, печеными яблоками и пирогами. Сумрачно – шторы на окнах плотно задернуты. Тихо – даже канарейка в клетке молчит. Странно.

Сразу Ирочка и не поняла, что именно показалось ей странным в этой комнате, которая, в общем-то, не так и сильно отличалась от комнат прочих. Небольшая, но уютная, с обоями в узкую полоску, с полосатым же ковром на полу, со старомодным комодом и зеркальным трюмо.

И фотографиями. Они висели на стенах, они стояли на комоде и трюмо, они лежали на книгах и стульях, смотрели со страниц развернутых альбомов... и не фотографии – фотография. Один-единственный снимок. Худощавый светловолосый мальчишка с узким лицом и горбатым носом, с темными глазами и тонкими руками. Он смотрел с удивлением и, как показалось Ирочке, с тоской.

Кто он? Тот самый погибший Тимуров друг?

– Это ты? Ты опять пришел? – в хриплом голосе слышалось раздражение. – И он еще смеет ко мне приходить! Убийца!

Стук. Шарканье. Скрип. Приоткрывшаяся дверь и настороженный взгляд, ощутимый кожей, отвратительный, заставивший Ирочку отступить к двери, а потом и вовсе спрятаться за Тимуровы плечи.

– И шиксу приволок... шлюху... Шлюха вас поссорила, из-за шлюхи все и случилось. Из-за шлюхи и ты сдохнешь.

Чудовище вышло на свет, оказавшись старухой, отвратительной, толстой, воняющей лекарствами и больным телом. У нее было круглое лицо, поплывшее складками, крупный нос с характерной горбинкой, каковая знаком родства связывала ее и юношу на фотографии; широкие седые брови и всклоченные седые же волосы.

– Приходит... я говорила, чтоб не приходил, а он все равно приходит.

В руках она держала костыли, которыми упиралась в пол, а после подтягивала толстые ноги в желтых чулках. От усилия плечи ее вспучивались горбами, а брюхо, наоборот, провисало, вытягиваясь едва не до самых колен.

– Тетя Циля. – Тимур кинулся к ней, обнимая за спину. – Давай я помогу. Садись.