Голубые молнии

Оставим в стороне скромность. По-моему, логично, что таких людей, как я, отбирают в столь привилегированную часть; в конце концов, Ручьевы не валяются на каждом углу. Во всяком случае, раз уж я в армии, то, прошу прощения, имею право числиться в лучших. Жалко, конечно, что к дипломатическому поприщу я больше расположен, а то бы из меня офицер вышел не чета Копылову.

Вообще, конечно, в армии есть и хорошее. Ну, скажем, торжественные церемонии.

Нас, чистых и красивых, выстроили на плацу в колонну по три, а напротив те, кого мы приехали сменить. Счастливые ребята — уезжают домой! Но особой радости я на их лицах не заметил. Скорее, наоборот. Неужели не в восторге? Мне кажется, когда я буду вот так стоять, зная, что через несколько дней окажусь в Москве, то засияю как медный таз. Стоим друг против друга. Мы так, они с автоматами.

Подполковник, при всех орденах, говорит:

— Товарищи гвардейцы, вам, молодым солдатам, вручат сейчас свое оружие те, на смену кому вы пришли. Они честно служили и теперь с чувством выполненного долга увольняются в запас.

Копылов начал вызывать одного за другим: одного из нас и одного «старичка». Оружие передают. Подошла моя очередь, вышел, стою по стойке «смирно». Копылов говорит:

— Гвардии рядовой Ручьев, вот ваше оружие, автомат номер МК 3214. Он закрепляется за вами. Берегите его.

Я как истукан стою и смотрю в глаза того парня, что завтра домой уезжает, что разделался со всей этой волынкой. И говорю себе: «Топаем тут, маршируем, какие-то железки передаем, слова говорим, а самих смех разбирает, только и думаем, когда наша очередь придет удочки сматывать. Смешно.

А оказывается, не смешно.

Мне совсем не смешно. Не могу понять, в чем дело. На теле мурашки. В горле першит. Простудился, что ли... Я смотрю на этого парня. Ну что он, на год меня старше, не больше, я ведь год потерял. А ощущение такое, словно я школьник, мальчишка перед взрослым дядей. Какая-то в нем твердость, что ли, как бы это сказать, «массивность духовная» (нашел все же определение. Молодец, Ручьев!). Смотрит на меня, словно отчет требует. И самое странное: чувствую, будто имеет на это право. Вот черт!

Я смотрел на него, и мне вдруг представилось, что если, не дай бог, случись что, их же миллионы встанут таких вот, с таким же взглядом, и черта с два сквозь них кто пройдет. А потом подумал: почему «их»? Нас, нас — встанет! Я ведь тоже такой... Во всяком случае, стану таким.

Там еще речи были всякие... Традиции, церемониал... прямо массовый гипноз!

А в общем, надо быть честным: торжественные церемонии в армии — это здорово. Иные не то что дни, всю жизнь помнить будешь.

И не пойму, почему потом столько дней все забыть не мог того парня с его глазами.

Да... Оказывается, «киногерой», как выражается Анна Павловна, «настоящий мужчина», как говорит Эл, гвардеец, десантник Ручьев на поверку — сентиментальная мокрая курица.

Все это, в конце концов, ерунда. Так и надо к этому относиться. Как там мой любимый столик в «Метрополе», и «Запорожец», и Эл?

...Нам вручили гвардейский знак. Звучит.

Между прочим, у иных старослужащих вся грудь «в крестах» — «Отличник Советской Армии», значки разрядников, специалистов, парашютистов... Не вижу причин, почему могучую грудь Ручьева не украсят подобные же, как-нибудь я не хуже их.

Конечно, моя планида — дипломатия. О том мечтаю, к тому готовлюсь. Рестораны ресторанами, но в библиотеках и на курсах все же не меньше времени торчал. Просто не повезло с сочинением, а то бы сейчас студентом был, а не солдатом. Но все же военная карьера тоже ничего. Тем более в десантниках. Словом, теперь я боец второго отделения первого взвода отличной роты нашей прославленной дивизии! Действительно, первый парень на деревне.

И вообще, я не такой уж неспособный. Зачеты за курс молодого бойца сдал не хуже других. Предстоят прыжки. Там я им тоже покажу, что к чему.

Отныне мы полноправные. На днях переехали в казармы. И уже никакой разницы, что «старички», что новички, одна компания. Не понимаю только, зачем так сложно готовить к прыжкам?

Когда нас первый раз привели в парашютный городок, все было очень заманчиво.

Ну, вышка, как в парках культуры, ну, рейнские колеса, такие ерундовые трамплинчики для прыжков, — это все я и раньше видел.

Но посредине возвышается эдакая здоровеннейшая штука, такой каркас с домиком наверху, и от него к земле идут на подпорках рельсы. Выяснилось, что это часть самолетной кабины, К рельсу прикреплен трос, а другой конец троса к десантнику. Там, в кабине, происходит все, как в самолете: подаются команды, все встают, подходят к трапу и прыгают. Крепление троса скользит по рельсам, и солдат летит вниз, как при настоящем прыжке.

А еще там стоят каркасы из проволочной сетки вроде самолетных, в натуральную величину, прямо на земле. Тоже для тренировки.

Рядом на площадке какие-то штуки, к которым тебя подвешивают, как к дыбе, и ты крутишься и учишься управлять парашютом с помощью строп.

Одним словом, много там всего есть. Кругом газон, липы, дорожки. Эдакий парк культуры и отдыха. И вышка такая же, как в парках, — с десятиэтажный дом. Поднимешься по винтовой лестнице — наверху площадка. Над нею на стропе парашют. Надеваешь подвесную систему, открываешь дверцу в перилах и... вниз. Парашют тихо опускает тебя на землю.

Вот тогда-то я впервые испугался. Пока мы из проволочных самолетов прыгали, все шло гладко. Даже по тем рельсам пролетел благополучно. А вот когда дело дошло до этой проклятой вышки, застопорилось, просто не пойму, в чем дело. Снизу смотрел — все нормально. Да и чего бояться? Намертво прикрепляют тебя к парашюту, еще специальной веревкой страхуют, чтоб, не дай бог, ветер не сдул, как одуванчик. На вышке капитан — зам по парашютной подготовке, внизу — командир взвода лейтенант Грачев, кругом народ.

Над головой голубое небо.

Ко когда мне все пристегнули, когда я посмотрел вниз, ну словно ножом полоснули. Как прыгать, куда? Это же пропасть!

— Давай, Ручьев, пошел! — командует капитан.

А я стою.

— Да ты что, Ручьев, боишься, что ли? Тогда отставить!

Не знаю, не могу вспомнить, как прыгнул. Открыть глаза не успел — уже на земле. Приземлился на ноги. Все в порядке.

Ребята ничего не заметили. А вот командира взвода обмануть не удалось, во всяком случае, на разборе он хоть ничего не сказал, но как-то странно на меня смотрел.

— Ну что, братцы, малое боевое крещение прошли! — Это старший лейтенант Копылов нас подбадривает. Он тоже внизу стоял, шутил. Веселый парень. Впрочем, для меня он не парень, а командир роты. А для солдата командир роты куда важнее самого командующего. Но еще важнее командир взвода. А уж самый главный — сержант. В этом я с первых же дней убедился. Распоряжается, в наряды посылает. Иногда у меня прямо дыхание перехватывает от возмущения! Почему я должен, например, мыть пол, да еще в туалете? Почему?..

Для того я учился десять лет в школе, для того говорю по-английски, как англичанин, для того готовил себя в дипломаты? Мне кажется, в нашем обществе каждого следует использовать там, где он наиболее полезен. Вот тот парень, что на мандатной к поросятам просился, он, наверное, и пол мыть спец, а я представления не имею, как это делается. Во-первых, у нас и пола-то в квартире не видно, всюду ковры, а во-вторых, есть же Дуся. Она, кстати, не претендует преподавать английский, а я не лезу мыть полы и борщ варить.

Недавно сказал об этом старшине. Выбрал момент, территорию убирали — перекур, старшина вроде в хорошем настроении, стоим шутим, я и спросил; нашел, конечно, подходящие слова, деликатные. А потом подумал — сейчас он меня шуганет. Нет, посмотрел на меня внимательно и говорит:

— Ты, Ручьев, об ополчении слышал? Знаешь, кто тогда на войну шел? Профессора, писатели, инженеры, архитекторы, режиссеры и, между прочим, дипломаты тоже (памятливый, черт!). Люди с положением, с заслугами и не дюже молодые, доложу тебе. А шли. Немец-то у ворот стоял. Вот так, Ручьев. А насчет полов да туалетов, кто же, по-твоему, этим должен заниматься? Или уборщиц нанимать? На войне солдаты все сами делают, так неплохо бы уже теперь научиться. Небось стоишь, думаешь: вы-то, старшина, полов не драите, а? Думаешь так? И зря. Учти, в армии через это все прошли. И я драил. И командир взвода. И роты. И генерал. В армии никого сразу генералом не делают. Ничего, Ручьев, слетит с тебя это. Еще спасибо скажешь. — Потом на часы посмотрел. — Кончай перекур! Хватит болтать, рядовой Ручьев, вынесите-ка лучше вон то ведро.

Убедил, называется! А может, в чем-то он и нрав...

Зато уж строевая подготовка наверняка никому не нужна. Не пойдем же подрывать мост в тылу противника строевым шагом? Или снимать темной ночью часовых, построившись в колонну по четыре?

Так нет, каждый день на плацу: кругом, налево, направо, шагом марш!

Не жалеют нас, пожалели бы подметки сапог — все же государственное имущество, оно тоже денег стоит...

Говорят, строевая подготовка вырабатывает осанку, подтянутость и т. д. и т. п. Возможно. Но мне-то зачем? Я же спортсмен, у меня, слава богу, походочка ничего, небось по улице Горького ходил — все девчонки оборачивались. Да и другие ребята у нас в роте спортом занимались. А манекенщиком от мундира быть, кому это нужно? Вроде старшего лейтенанта Васнецова. Есть тут один, друг Копылова, тоже командир роты. Прямо с плаката. Талия уже, чем у моей Эл, наверное. Сапоги сверкают — больно смотреть. Удивительно неприятный субъект. Как-то дежурил он по полку. Выходит на план, подзывает меня (и надо же было рядом оказаться!), приказывает: «Товарищ гвардии рядовой, передайте гвардии старшему лейтенанту Копылову, что его срочно вызывают в штаб к телефону!» Повторил я приказание (научился уже), повернулся по всем правилам и иду. Не очень спешу. Он мне вдогонку: «Быстрей!» Я шаг ускорил. «Быстрей!» — орет. Я еще немного прибавил, но не бегу. Что я, собачонка? Передал приказание Копылову, занялся своими делами, смотрю — посыльный за мной: «Дежурный по полку вызывает». В чем дело, голову ломаю.

Прихожу, докладываю, а он мне говорит: «Гвардии рядовой, почему не выполняете Устав? Что сказано в статье 135 Устава внутренней службы? Приказание начальника выполняется беспрекословно, точно и быстро! И БЫСТРО! Идите и доложите командиру роты, что нарушили статью 135 Устава. Пусть он сам наложит на вас взыскание».

Ох и разозлился я на него! Ведь не поленился послать за мной человека, вызвать и прочесть целую нотацию, Меня что, за патронами посылали? Или за подкреплением в бою? Чего бежать? Неужели в мирное время, да еще в воскресный день три-четыре минуты играют роль? Обязательно надо гонять, строго власть показывать. Вот это самое ужасное здесь, в армии, — любые приказы обязательно надо выполнять. Я ж не говорю — в военной обстановке, даже в мирной — ну, штаб загорелся бы. Так нет, все равно давай бегай, скорей, скорей. А время, между прочим, можно было по-другому сэкономить — не заставлять повторять приказаний. Не склеротик, пять слов как-нибудь запомнил бы...

Словом, вечером подхожу к Копылову, докладываю, Так и так, мол, велел дежурный по полку за нарушением статьи... и та-та-та и тру-ту-ту.

Копылов выслушал, посмотрел на меня и говорит:

— Да, Устав ты. Ручьев, нарушил, но взыскание накладывать по буду. Если б по службе меня вызывали — наказал, а так мне мать из Оренбурга звонила, три дня все звонка ждал. Да вот не удалось поговорить: пока ты за мной бегал, время у нее кончилось.

Повернулся и отошел...

А я потом всю неделю не знал, куда себя деть. Лучше б он мне десять суток гауптвахты вкатил или в трибунал.

Тогда только успокоился, когда окольным путем узнал, что дозвонилась все же мать до Копылова.

Ну, а насчет Устава, так я, по-моему, теперь только и делаю, что бегаю, забыл, как нормальным шагом ходить.

Ни на что времени не хватает. Письма-то я все же должен Владу и матери написать...

Дорогая ма!

Мне очень грустно. Хотя письма твои я получаю ежедневно, но радости мало. Ты права — люди не любят людей. Ну ладно, этот адъютант не поддался твоим шармам, он, наверное, билеты в театр и так может достать, но режиссер тот из ЦТСА ведь папкин коллега, хвалил его пьесу, и вдруг: «Ничем помочь не могу, в армии все должны отслужить». И это называется человек искусства. Кстати, почему отец не ставит в своем театре пьес на военную тему?

Ну. а я что? Я как обычно. Встаю ни, свет ни заря, завтракаю, обедаю и ужинаю за полминуты. Весь день на ногах.

Я не умираю, но... Ты правильно пишешь, что трудно с утра до вечера общаться с людьми другого круга. Стараюсь как могу.

Сблизился тут с Сосновским Игорем, парень серьезный, солидный, одна беда — он мой начальник, а в армии это усложняет отношения.

Похудел. Но не жалею. Легче стало бегать и ходить, а это ныне мое главное занятие. Кстати, как мой «Запорожец»? Мне сейчас кажется, что как вернусь, так даже в дом напротив буду ездить на машине.

Здесь все восхищаются моим водительским искусством. Я, разумеется, не могу рассказать тебе, какими машинами мне приходится управлять, но это нечто грандиозное. В моих же руках они легки, как велосипеды. Начальство просто потрясается. Вообще, если б я не стремился ради тебя быть в Москве, то мог бы иметь здесь исключительные перспективы для карьеры. В армии таких, как я, не могут не заметить.

Но я, конечно, готов всем этим жертвовать ради того, чтобы быть с тобой и учиться в институте.

Мама, у меня к тебе просьба, только очень между нами, хорошо? Позвони, пожалуйста, Эл, как будто интересуешься, что я ей пишу, и намекни, мол, беспокоишься, есть сведения, будто меня готовят к особому заданию, что я тут в начальниках, ну в таком роде...

Ты понимаешь, разумеется, что дело не в хвастовстве, просто хочу ее проверить, чисто психологический эксперимент. Заодно, как она там, звонит, не звонит? Вообще-то меня это не очень интересует. Так...

Здесь не до мыслей о девушках. Иные дела. Не хочу жаловаться. Могу лишь сказать, что живу одной мечтой: скорее к вам, к себе домой, пусть хоть на воскресные дни, но в Москву.

Целую тебя, ма, крепко-крепко и отца. Не скучай, не расстраивайся, но сделай, что можешь, чтобы вызволить своего сына.

Твой Толик.

Здорово, Влад, старик!

Давненько не писал, каюсь, да и ты не забрасывал меня посланиями. Что новенького, как живет престольная? Ты небось, лишившись своего верного извозчика Ручьева, ходишь пешком, а, потому строен, подтянут, худощав. В нашей компании этим немногие могли похвастаться. Тебя бы сюда. Тут, друг, из любого сделают спортсмена.

Что тебе сказать? Как должен ты себе представить очередным летним вечером жизнь своего далекого друга? Так и вижу тебя на нашем диванчике в «Метрополе», и мысли твои далеко-далеко, они с лучшим твоим и вечным другом — Ручьевым. Помнишь, я написал тебе как-то:

Ты только вспомни грустную, красивую мелодию, Объятья странной неги и опьяненья час, Бокал недопитый под «Синюю рапсодию» И блеск всегда печальных, полузакрытых глаз...

Помнишь? Ты еще расплакался, когда я прочел, тебя Эл все утешала. Правда, нализался ты здорово, еле домой дотащили. Но стихи проняли.

Вообще-то поэтом мне быть, а не дипломатом.

И уж во всяком случае не генералом.

Знаешь, Влад, вот уже прошел месяц, как мы расстались, а я живу какой-то двойной жизнью. Одна здесь — стрельбы, походы, учения, приказы, это вне меня; другая — внутри меня — ты, наши столичные будни...

Сейчас это кажется сном.

Я немного уже привык к здешней жизни. И все-таки она постоянно преподносит сюрпризы. Суди сам. Сижу я, читаю Джека Лондона по-английски — у нас много в библиотеке книг на иностранных языках — тоже, кстати, сюрприз. Подходит наш командир роты Копылов. Я, как положено, встаю.

«Ну что, Ручьев, — спрашивает, — Джека Лондона читаешь?»

«Так точно, товарищ, гвардии старший лейтенант!» (Представляешь, старик, как мы тут к начальству обращаемся? Раньше я б язык сломал.)

«А что именно?»

«Когда боги смеются», — отвечаю и повторяю название рассказа по-английски.

«Нравится?»

«Очень, — говорю. — Я вообще Джека Лондона люблю. Особенно северные рассказы — «Белое безмолвие», «Мудрость снежной тропы», «Тысяча дюжин»... — шпарю, заметь, по-английски, — «Вкус мяса»...

И вдруг (нет, ты только представь, старик!), вдруг гвардии старший лейтенант товарищ Копылов, который, как я считал, кроме уставов, ничего, разумеется, не читал, эдак невозмутименько, спокойненько, на отличном инглиш поправляет высокоинтеллектуального, суперэрудированного филолога и полиглота Ручьева.

«Вкус мяса» — это из другой оперы, Ручьев. Из рассказов о Смоке Белью. Или ошибаюсь? Честно говоря, Джек Лондон мой любимый писатель. Ты читал его «Что значит для меня жизнь»? Интереснейшая статья. Прочти. Капиталистов под орех разделывает. Здорово».

(Я, кстати, об этой статье и слыхом не слыхал.)

И все по-английски! Представляешь? Я как рот открыл, так и закрыть забыл.

А потом говорит:

«Ты, Ручьев, в английском преуспел. Тут ребята сами учат, помоги в случае чего».

«Есть помочь», — только и нашелся сказать.

Вот такой сюрпризик, старик, а вечером еще один, поменьше. Заявляется некий Щукарь — такой огрызок черненький, быстренький, как жучок. Я тут его однажды обидел. Он хотел со мной в самбо померяться, у него второй разряд. Ну, ты меня знаешь — раз-два — и он у наших ног. Так представь, не обиделся, пришел, просит помочь в английском. Он, видишь ли, курсы не закончил, а прослышав, что я знаток в английском, помощи ждет, хочет за срок службы заочно курсы свои кончить. Ну ты видел?

Нет, старик, тут есть чудны́е ребята. Я тебе еще напишу о них. Вхожу в контакт.

Словом, пиши, что да как.

Т.

И я подумал — как интересно. Какие разные бывают на свете люди! Мысль, конечно, не оригинальная. Далеко. Но я-то впервые сталкиваюсь с этим по-настоящему. Дружки мои московские — как-то все на одно лицо. И я заодно. Словно нас к одинаковые формочки заливали.

А вот вырвали нас всех из разных компаний, из разных мирков к всех разных собрали вместе — в армии. И тут уж, прошу прощения, можно сравнивать. Кто получше, кто похуже, кто какую жизнь здесь представляет.

Да еще каждую минуту проверочка — кто как себя покажет, что умеет, на что способен.

Нет, армия — это тебе почище любых экзаменов, тут не спишешь. Тут будь здоров надо пыхтеть, чтоб пятерку получить. И по таким предметам, каких ни в одной программе не значится.

Интересно все же, как я — какую сумму наберу.

Глава VII

Дивизия готовилась к прыжкам.

Собственно, готовилась не вся дивизия, готовились новобранцы. Обычно два начальных обязательных прыжка с «Ан-2» проводились еще во время пребывания новичков в карантине. Но сильные ветры и частые дожди испортили первые летние месяцы. Прыжки без конца откладывались.

Мощные тупорылые «ГАЗ-66» пылили по проселкам к бесконечному зеленому полю. По краям поля, на опушках редколесья, вырастали палаточные городки, белели два-три дня и исчезали.

Офицеры воздушнодесантной службы озабоченно суетились на поле возле полосатых надувных «колбас», цокали языком, колдовали над ветромерами и, огорченно разводя руками, шли звонить начальству. Ветер шесть метров в секунду, прыгать нельзя. Ладейников долго ругался в трубку, словно офицеры ВДС были виноваты в капризах погоды, — «а если война, тоже подушки будем подкладывать?» — но отдавал приказание, машины уводили солдат обратно.

Проходила неделя, и автопаломничество к обетованной зеленой земле начиналось снова.

Наконец погода установилась. Источая запах бензина и пыли, жаркие грузовики прочно встали на прикол под сенью кленов и берез, палаточные городки обросли умывальниками, стендами для боевых листков, грибками для дневальных. Задымились летние кухни, далеко окрест разнося дразнящий аромат борщей и каш.

В своих гнездах в преддверии напряженных трудов урчали маленькие зеленые птицы-работяги — «Ан-2».

Словно многоликое, многорукое существо приготовилось к действию.

Боясь капризов погоды, офицеры ВДС назначили начало прыжков на половину шестого утра.

Горизонт еще только алел, наливался румянцем, зажигая огромное голубое небо. Золотой солнечный шар едва лишь поднимался откуда-то сонно, лениво, не проснувшись хорошенько, а уже в перелесках и на опушках раздались зычные команды «Подъем!», а затем послышался приглушенный землей дробный стук сотен бегущих ног...

Вдали взревели авиационные моторы. Но и они не в силах были заглушить неистовое щебетание птиц — все эти щелканья, посвисты, рулады.

Птицы восторженно встречали зарю, и не было им дела до людских забот, волнений и хлопот.

А волновались в тот день все.

Еще бы! Первый прыжок для десантника — это боевое крещение. И то обстоятельство, что многие уже имели на своем счету прыжки, ничего не меняло, Аэроклуб — одно, здесь — другое. Первый прыжок производился без оружия и снаряжения, на тех же «Ан-2», он носил скорее спортивный, чем военный характер. И все же многое было по-другому.

Прежде всего потому, что прыгали сегодня не спортсмены аэроклуба, не досаафовцы, а солдаты. Пусть еще робкие, не очень-то уверенные и, честно говоря, трусившие порой. Но солдаты. Знавшие, что любой их следующий прыжок может быть не на это вот спокойное, раздольное поле, а на поле боя, где дым и огонь, где тебя ждут внизу не заботливые командиры, а вражеские пули и гранаты.

Спортивный путь закончился там, за стенами аэроклуба — низкий поклон тебе, ДОСААФ, за науку! Начинался новый путь, путь боевой. Новая наука — военная.

Ну, а второй прыжок тем более — с оружием и снаряжением. Так что не от утренней свежести шла по рукам у многих гусиная кожа в этот торжественный, наступающий в зоревых разливах, в голубом сверкании день...

Есть, оказывается, в армии приказы, которые нарушаются с первой минуты их издания. Красивыми красными буквами на плексигласовой пластинке, укрепленной возле руля, значилось: «Приказ! Скорость не более 60 километров!» «Газик», на котором, презрев изящную салатную «Волгу», неизменно разъезжал комдив, не превышал указанной скорости лишь тогда, когда стоял на месте. Стоило ему тронуться, и стрелка спидометра уносилась в такие дали, о которых не подозревали, наверное, сами конструкторы машины.

— Катафалки тебе водить, плетешься, как на похоронах, — неизменно ворчал Ладейников в спину очередному своему водителю. На этой должности солдаты в дивизии по задерживались, пока не появился один, мрачный и нахальный. Когда Ладейников в первый раз произнес свой традиционный упрек, солдат, не оборачиваясь, огрызнулся:

— Могу быстрей. Только в случае чего на катафалке оба будем, товарищ генерал. — и понесся с такой скоростью, что даже у Ладейникова дух захватило.

Водитель остался у комдива прочно. Он грубил старшим, накопил такое количество нарядов, что и всей службы не хватило бы отстоять, по ничего поделать с ним не могли. Не успевал командир транспортного взвода отправить вечного нарушителя в наряд, как следовал срочный звонок — машину генералу! Никаких других водителей Ладейников по признавал.

Вот и сейчас машина Ладейникова мчалась по проселку со скоростью, которой мог бы позавидовать экспресс.

Хутора, поле под утренним паровым туманом, колодцы с журавлем, стадо, разрозненно бредущее по молчаливым улицам деревень, — все налетало и улетало, словно в ускоренной съемке, а «ГАЗ-69», дрожа и гудя, несся к светлеющему горизонту.

К месту посадки в самолеты Ладейников прибыл, когда подразделения уже стягивались к линии надевания парашютов. Солдаты стояли в строю, держа уложенные парашюты в руках. Потом надевали их, помогая друг другу, без конца поправляя подвесную систему, перемещая тяжелые пудовые переносные сумки.

Офицеры, как пчелы возле сот, суетились вокруг, проверяя, наверное, в сто первый раз сто раз уже проверенное, показывая и указывая...

Медленно ряды двигались вперед, подходя к линии проверки командира взвода, потом командира роты, каждый раз надолго застревая, пока не останавливались окончательно на линии проверки ПДС.

Дежурный с красной повязкой на рукаве не суетился. Он окидывал каждого спокойным, многоопытным взглядом, от которого, казалось, ничто не могло укрыться.

Заполнялись бумаги, отдавались команды, и новички рысью устремлялись к самолетам...

Впрочем, первыми, по давно заведенной в дивизии традиции, прыгали политработники.

Полковник Николаев прибыл в лагерь накануне чуть не со всем своим политотделом. Его офицеры вместе с замполитами рот и комсоргами весь вечер провели среди солдат, занимаясь, как выражался Николаев, «морально-парашютной подготовкой». В вечернем синем воздухе, далеко разносясь кругом, звучали песни, смех, заливался баян, звенела гитара.

Офицеры рассказывали всякие увлекательные истории с неизбежным веселым концом, смешные случаи. Назавтра предстоял праздник, настоящий великий праздник для десантников. Именно так их и настраивали.

А утром, облачившись в комбинезоны и шлемы, офицеры политотдела во главе со своим начальником первыми вошли в самолеты, первыми прыгнули, а потом, приземлившись, быстро добрались к месту посадки, разошлись по подразделениям и продолжали начатое накануне дело.

— Первые прыжки, — говорил полковник Николаев, — должны проходить для солдата в быстром темпе, чтобы он чувствовал себя весело, бодро, испытывал подъем, эдакую лихую решимость. Потом придут и ночные, и высотные, и затяжные прыжки, на воду и на лес, со стрельбой и метанием гранат... Тогда главным будет тактическая задача, внезапность, военная хитрость, находчивость и сообразительность. Тогда прыжок будет лишь средством достижения цели, элементом выполнения боевой задачи. Все будет. Потом. А сегодня, в день первого прыжка, главное — его совершить. И это большая победа. Потому что победа над собой куда труднее, чем любая другая.

Ладейников соглашался с этим целиком. Уж кто-кто, а он-то со своим огромным опытом понимал, насколько прав его заместитель.

И сейчас, стоя немного в стороне, он наблюдал за хорошо знакомой и всегда новой картиной. И волновался. Так же, как в тот день, когда увидел этих сегодня столь одинаковых в шлемах и комбинезонах, но столь разных в своих ощущениях и настроениях парней, входивших в ворота военного городка. Тогда они все одинаково робели и терялись.

Впрочем, волнение ли испытывал сейчас Ладейников? Не было ли это, скорее, радостным возбуждением отца перед выходом сына на ринг, где его обязательно ждет победа? Или озабоченностью: все ли сделано, проверено, обеспечено, чтобы ни одному из этих сотен юношей в расцвете сил, за которых он, Ладейников, несет ответственность, ничто не грозило? А быть может, неясная тревога — кому чужда она в минуту опасности? Ведь опасность всегда есть в службе десантника. Ощущение ее заглушают песни и шутки, успокаивает уверенность в своей подготовке, проверка, знания. Но это у солдат. А генерал не имеет права забывать о ней ни на секунду...

Прозвучали команды.