Императорская Россия

Герцог Эрнест Иоганн Бирон.

Вручая ему престол, Анна Иоанновна действовала как самодержавная императрица строго по букве и смыслу петровского «Устава о наследии престола» от 5 февраля 1722 года – кому хотела, тому и отдала трон. Впрочем, Анна, передав престол грудному младенцу – сыну своей племянницы Анны, не могла поступить иначе. Она ни за что не хотела передавать корону дочери прачки Екатерины I Елизавете Петровне или 12-летнему Голштинскому герцогу – сыну старшей дочери Петра Великого Анны Петровны. Лучше всех было положение у Бирона: согласно завещанию Анны он становился правителем-регентом до 17-летия императора Ивана или, в случае его смерти, до 17-летия другого ребенка Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха. Он получал неограниченную власть во внутренних и внешних делах, мог заключать международные трактаты от имени императора, быть главнокомандующим армии и флота, ведать финансами. Никто не мог предположить, в том числе и сам Бирон, что господство его не продлится и месяца. Почти с самого начала регентства стало ясно, что Бирон будет стремиться удержать власть всеми средствами. Он тотчас арестовал недовольных его назначением, запугал родителей императора и даже посадил отца его, принца Антона-Ульриха, под домашний арест. Но вся сила временщика состояла лишь в привязанности к нему покойной императрицы Анны. Когда она умерла, Бирон не располагал в русском обществе никакой опорой, кроме соглядатаев и шпионов. Но и они проглядели опасность, которая возникла за спиной регента. Бирона сверг его близкий сподвижник Миних. Фельдмаршал был недоволен своим положением и наградами, которые он получил за поддержку Бирона в момент смерти Анны Иоанновны. Ему хотелось большего, он мечтал о жезле генералиссимуса, о власти, равной власти Бирона. Временщика же что-то беспокоило, он подозревал интриги против себя. Накануне переворота он спросил Миниха, не приходилось ли тому предпринимать какие-либо действия ночью. Миних с трудом скрыл свое волнение. И вот, ночью 9 ноября 1740 года, получив накануне одобрение Анны Леопольдовны, Миних с 80 гвардейцами двинулся к Зимнему дворцу. Заняв все входы и выходы, он послал своего адъютанта с солдатами арестовать Бирона. Когда Манштейн ворвался в спальню регента и разбудил его, Бирон тотчас полез под кровать, а затем, как описывает Манштейн, …встав, наконец, на ноги и желая освободиться от этих людей, сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладом, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатской шинелью и положили в ожидавшую тут карету фельдмаршала.

Так совершился этот переворот.

При этом Миних рассчитывал на благодарность Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха. Однако честолюбивый, властный фельдмаршал ошибся. Родители императора не хотели, чтобы он стал для них новым Бироном. Поэтому чин генералиссимуса ему не достался, его получил отец императора принц Антон-Ульрих Брауншвейгский. Государственные же дела оказались в ведении А. И. Остермана. Сама Анна Леопольдовна была объявлена Великой княгиней и Правительницей Российской империи до совершеннолетия императора Ивана VI Антоновича. Обиженный Миних в начале 1741 года подал прошение об отставке, думая, что без него никак не обойдутся, будут даже умолять остаться. Правительница же тотчас отправила этого – как он себя называл в мемуарах – «Столпа Отечества» в отставку.

Анна Леопольдовна у власти. Дворцовый переворот Елизаветы Петровны

Правление Анны Леопольдовны оказалось невыразительным. Сама правительница не обладала ни умом, ни способностями к государственной деятельности. Она тяготилась государственными делами, большую часть времени проводила во внутренних покоях дворца, ходила неодетой и непричесанной. Как вспоминал Миних, бывавший до своей отставки у нее на докладах, она вяло просматривала дела и говорила о том, чтобы ее сын скорее вырос и взял в руки управление страной. Под стать правительнице был ее муж – принц Антон-Ульрих. Чуждый интересам страны, в которую он попал волею судьбы, он не пользовался авторитетом ни в армии, ни в обществе. Всеми делами заправляли А. И. Остерман и М. Г. Головкин.

При Анне Леопольдовне в обществе подспудно зрело недовольство. Особенно ярко оно проявлялось в гвардейских казармах, среди рядовых солдат. Многие из них служили в гвардии со времен Петра Великого, помнили его блестящие победы, тот высокий престиж, который был у России к концу его царствования. Жестокости и «суровства» петровского царствования забылись, и в целом гуманное регентство Анны Леопольдовны казалось жалкой карикатурой на «эпоху славы» великого реформатора. У власти оказалась иностранная Брауншвейгская фамилия (так называли в России семью императора-младенца), страной правили бездарные слабые люди – все это раздражало гвардейцев. Они видели в этом «забвение начал Петра Великого». Внимание их было сосредоточено на личности дочери Петра I цесаревны Елизаветы – прямой наследницы великого царя, русской красавице, доброй к ним, сподвижникам царя-полководца. Цесаревне Елизавете Петровне в 1740 году было уже за 30 лет. Она жила веселой и беззаботной жизнью в окружении своих фаворитов и кавалеров. Во времена Анны Иоанновны она держалась подальше от политики, опасаясь, как бы ее не выдали замуж в какое-нибудь маленькое германское княжество. Когда же после свержения Бирона и отставки Миниха у власти оказалась ее племянница Анна Леопольдовна, ситуация изменилась. Окружение цесаревны, в особенности ее врач Лесток, начало подталкивать Елизавету к более решительным действиям, разжигая ее честолюбие и желание властвовать. Этому способствовали и иностранные дипломаты – французский посланник маркиз дела-Шетарди и шведский посол Э.-М. Нолькен. Франция была заинтересована в изменении внешнеполитического курса России, дружившей с Австрией – соперницей Франции в Европе. Швеция же хотела ревизии, отмены Ништадтского мира 1721 года, возвращения королевству Восточной Прибалтики. Шетарди и Нолькен обещали Елизавете поддержку и деньги, если она решится на переворот. Но более всего воодушевляли дочь Петра симпатии гвардейцев, которые, как сообщали шпионы Анны Леопольдовны, проявляли особую «горячность» к Елизавете. Подражая своему великому отцу, Елизавета водила дружбу с гвардейцами, запросто, не чинясь, беседовала с ними, соглашалась быть крестной матерью их детей, принимала гвардейцев у себя во дворце. Миних, побывавший с поздравлениями у цесаревны в канун нового 1741 года, был поражен обилию гвардейцев, наполнявших все приемные покои и лестницу дворца. Заметил он также, что гвардейцы запросто обращались к цесаревне «на ты», называя ее кумой. Согласно православному обычаю, так можно называть крестную мать своих детей: родство у купели считалось не менее близким, чем кровное.

Граф А. И. Остерман.

Действующие лица

Граф Андрей Остерман

Генрих Остерман родился в семье приходского священника из Бохума, учился в Йене и 4 мая 1703 года в пьяной трактирной драке убил товарища. После этого он бежал в Голландию, а потом завербовался в Россию. Зная многое о долгой и непростой жизни Остермана, нельзя сказать, что трактирная история была случайностью, неожиданным, нелогичным событием. В характере, личности Остермана заключена тайна. Смирный и тихий, он порой внезапно и неожиданно для окружающих взрывался злым поступком. За внешним хладнокровием, хитростью, разумностью его скрывался вулкан честолюбия, гордости, тщеславия и даже авантюризма. Порой этот умнейший аналитик не мог справиться со своими страстями, допуская нелепые промахи и оказываясь в крайне затруднительном положении. В России Остерман быстро сделал карьеру: попал как переводчик в Посольскую канцелярию, был замечен Петром, который стал привлекать юношу к серьезной работе. Гибкий ум, исполнительность, немецкая педантичность и точность – все было по нраву царю. И еще у Остермана было одно поражавшее всех в России качество. Его отличала фантастическая работоспособность. С годами значение Остермана-дипломата росло. Без него не обходилось ни одно крупное дипломатическое событие, в котором участвовала Россия. Вершиной профессиональных успехов Остермана можно считать заключение осенью 1721 года Ништадтского мира, по которому Россия получила прибалтийские территории.

В 1723 году Остерман стал вице-канцлером России – должность почти заоблачная для любого чиновника. Он был сильный дипломат. Основу политики он видел в последовательном соблюдении российских интересов, в трезвом расчете, прагматизме, намерении и умении завязывать союзнические отношения только с теми державами, которые могут быть полезны России.

Но быть дипломатом и не быть политиком невозможно, особенно при дворе. Много раз Остерман повисал над бездной, но благополучно выкарабкивался наверх. В правление императрицы Анны Иоанновны он ближе всего подошел к вершине власти. Он стал министром Кабинета, влиятельным сановником и уже не ограничивался только внешней политикой, а вел и внутренние дела. На должности кабинет-министра Остерман проявил все те качества, которыми его наделила природа: он был умным, хитрым, скрытным, эгоистичным человеком, беспринципным политиком, хорошо знавшим себе цену. Тут важно особо отметить, что он был одним из редчайших деятелей России XVIII века, который не замарал себя взятками и воровством. Его жизнь целиком была поглощена работой и интригой. Все остальное казалось ему второстепенным и неважным.

Андрей Иванович (так его звали русские), прожив в России почти полстолетия, так и не приобрел друзей, приятелей. Он был всегда одинок. Да это и понятно – общение с Остерманом было крайне неприятно. Его скрытность и лицемерие были притчей во языцех, а не особенно искусное притворство – анекдотичным. В самые ответственные или щекотливые моменты своей политической карьеры он внезапно заболевал. Впрочем, в своем притворстве Остерман знал меру: острый нюх царедворца всегда подсказывал ему, когда нужно лежать пластом и слабо приподнимать веки, а когда, стеная и охая, нередко на носилках, все-таки следует отправиться во дворец.

Остерман всегда знал, кого держаться на крутых поворотах истории, а потом своих благодетелей предавал. К началу 1741 года после серии переворотов и отставок на политической сцене вдруг не осталось сильных фигур, и у власти оказалась слабая и недалекая правительница Анна Леопольдовна. Тогда-то Остерман и решил, что его час пробил! Та скрытая честолюбивая энергия, которая в нем клокотала с юности, вырвалась наружу. Он стал при правительнице первым министром, фактическим руководителем государства. Но его триумф продолжался недолго. После очередного переворота, когда к власти пришла Елизавета Петровна, он с громким шумом слетел с Олимпа и угодил в Березов, куда он ранее отправил своего благодетеля Меншикова. Там он и умер в 1747 году, не дожив до 60 лет.

И все же Елизавета долго не решалась на переворот. Уж слишком опасным казалось это дело для привыкшей к праздной и беззаботной жизни цесаревны-красавицы. К тому же помощь из-за границы задерживалась. Хотя летом 1741 года Швеция начала войну против России, поход потомков Карла XII на Петербург закончился сокрушительным провалом. Русская армия, возглавляемая фельдмаршалом Петром Ласси и другими иностранными генералами, не посрамила чести русского оружия и 23 августа 1741 года наголову разгромила шведскую армию в Финляндии под крепостью Вильманстранд. Эта победа была не особенно приятна Елизавете и ее сообщникам – шведам дорога в Петербург была закрыта.

Вид Адмиралтейства и Дворцовой площади во время шествия слонов.

Десятого октября 1740 года жители Петербурга увидели необыкновенное зрелище: по улицам города шли верблюды, мулы с огромными тюками. Это было посольство персидского шаха Надира Ашрафа, которое привезло русскому царю невероятно богатые дары: драгоценные украшения, дивные восточные ткани, золотые сосуды, богатую конскую сбрую, усыпанное бриллиантами оружие. Но более всего петербуржцы были потрясены зрелищем четырнадцати слонов, которых привел в подарок императору Ивану персидский посол. Эти великаны торжественно вышагивали по улицам «полуночного града», поражая толпу своим величественным видом. Их поместили в специальный Слоновый двор, иногда выводили гулять на Марсово поле и водили по улицам города для променаду, без всякой полезной цели. Возможно, с тех пор и стали всякое бессмысленное гулянье называть одним словом – «слоняться» или выражением «слоны слонять» – ходить без дела. Оказалось, что Надир-шах прислал посольство и богатые дары неспроста. Он хотел посвататься к цесаревне Елизавете Петровне – слухи о ее красоте достигли Персии. Под благовидным предлогом Остерман не дал послу шаха возможности увидеться с цесаревной, что ее очень оскорбило.

Осенью 1741 года обстановка для заговорщиков стала ухудшаться. По столице поползли слухи о заговоре цесаревны против Брауншвейгской фамилии, о том же правительству Анны Леопольдовны сообщали шпионы из-за границы. Но ни правительница, ни ее вялый муж-генералиссимус ничего не предпринимали. Двадцать третьего ноября 1741 года правительница решилась по-семейному пристыдить зарвавшуюся тетушку Елизавету и в беседе с ней фактически раскрыла все свои карты. Поняв, что власти знают о заговоре и намерениях заговорщиков, Елизавета решилась на путч.

В ночь на 25 ноября 1741 года, горячо помолившись и надев кавалерийскую кирасу, Елизавета с тремя приближенными поехала по спящему Петербургу в казармы Преображенского полка, где ее уже ждали. Подъехав на санях в сопровождении трехсот преображенцев к Дворцовой площади, она вместе с солдатами пешком двинулась к Зимнему дворцу. Однако, застревая в сугробах, цесаревна задерживала движение своего отряда, и тогда гвардейцы подхватили своего «полководца» на руки и так внесли ее во дворец. Стража дворца сразу же перешла на сторону мятежников. Гвардейцы ворвались в спальню Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха и арестовали их. Из кроватки они вытащили и годовалого императора, которого сразу же отнесли Елизавете.

Заглянем в источник

Вот как описывает произошедшее один из его свидетелей – генерал-прокурор Сената Я. П. Шаховской. Он проснулся от громкого стука в окно сенатского экзекутора, который потребовал, чтобы Шаховской немедленно явился во дворец к императрице:

«Я сперва подумал, не сошел ли экзекутор с ума, что так меня встревожил и вмиг удалился; но вскоре я увидел многих по улице мимо окон моих бегущих необыкновенными толпами в сторону, где дворец был, куда и я немедленно поехал, чтобы скорее узнать точность такого чрезвычайного происхождения. Не было мне надобности размышлять, в какой дворец ехать. Ибо хотя ночь тогда темная и мороз великой, но улицы были наполнены людьми, идущими к цесаревиному дворцу, гвардейские полки с ружьями шеренгами стояли вокруг оного в ближних улицах и для облегчения от стужи во многих местах раскладывали огни; а другие подносили друг другу, пили вино, чтобы от стужи согреваться. Причем шум разговоров и громкое восклицание многих голосов: “Здравствуй (т. е. Да здравствует! – Е. А.), наша матушка императрица Елизавета Петровна!” – воздух наполняли. И тако я, до оного дворца в моей карете сквозь тесноту проехать не могши, вышед из оной, пошел пешком, сквозь множество людей с учтивым молчанием продираясь, и не столько ласковых, сколько грубых слов слыша, взошел на крыльца лестницу и следовал за спешащими же в палаты людьми…».

Здесь невозможно удержаться от небольшого комментария. В августе 1991 года вышел составленный мною сборник мемуаров из эпохи дворцовых переворотов в России, и в предисловии к нему я писал, что, мол, нам, современным людям, теперь, 250 лет спустя, не дано испытать чувства предков, проснувшихся на следующее утро после ночного государственного переворота. И вскоре по выходу книги я проснулся от громкого стука в окно (дело было на даче). Запыхавшийся сосед сказал мне, что Горбачев свергнут, ночью в стране произошел государственный переворот…

В городе арестовали всего несколько человек – А. Остермана, Б. Х. Миниха, М. Головкина, Левенвольде. Столица, ничего не ведавшая о «славной» революции дочери Петра Великого, проснулась под утро от необычайного шума на улице. Примечательно, что среди гвардейцев, которые внесли Елизавету на престол, было немало тех, кто шел с Минихом свергать Бирона.

Императрица Елизавета как женщина и властительница

Императрица Елизавета Петровна царствовала 20 лет. Как и все ее ближайшие предшественники, она оказалась неподготовленной к тяжелой работе у руля управления такой огромной страной, как Россия. Да это и не было ее главной целью в жизни. С самого детства цесаревну предназначали в королевы Франции или какой-нибудь другой страны. Ее научили языкам, танцам, умению одеваться, вести светский разговор, весело проводить время. Именно веселому времяпровождению и посвящала все свое царствование Елизавета Петровна. По отзывам современников, Елизавета была божественно красива. Екатерина II вспоминала об императрице, которую она видела в возрасте 34 лет, так:

Поистине нельзя было тогда видеть в первый раз и не поразиться ее красотой и величественной осанкой. Это была женщина высокого роста, хотя очень полная, но ничуть от этого не терявшая и не испытывавшая ни малейшего стеснения во всех своих движениях; голова была также очень красива… Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всем, что делала, одинаково в мужском и в женском наряде. Хотелось бы все смотреть, не сводя с нее глаз, и только с сожалением их можно было оторвать от нее, так как не находилось никакого предмета, который бы с ней сравнялся.

Затмевать всех своей красотой – во многом к этому и сводилась цель жизни императрицы-модницы. И это ей с успехом удавалось. В 1733 году на бал при дворе Анны Иоанновны пригласили китайского посла. В светской беседе императрица спросила посла, какая женщина самая красивая. Он показал на Елизавету и сказал, что «среди такого множества прекрасных женщин он считает самой красивой ее, и если бы у нее не были такие большие глаза, никто не мог бы остаться в живых, увидев ее». То, что с точки зрения китайца считалось недостатком, было ее достоинством: ни у одной женщины в те времена не было таких огромных, лучистых, темно-синих глаз, такого нежного цвета лица и пепельных вьющихся волос. Современники отмечали фантастическую, всепоглощающую страсть Елизаветы к нарядам и развлечениям, которую она успешно «внедряла» в высшее общество столицы. Все отмечали необычайную элегантность ее нарядов, причесок и украшений. Было известно, что императрица запрещала другим дамам одеваться так же, как она. Как только приходил корабль с галантерейными товарами и тканями из Франции, императрица лично проводила досмотр товаров и отбирала все, что ей казалось лучшим, тем самым держа петербургских модниц «на голодном пайке».

Успехи других дам вызывали болезненное раздражение у Елизаветы, и она нередко приказывала им переодеться. Сама же императрица меняла наряды каждый день и даже по несколько раз на дню. Когда она умерла, в ее гардеробе нашли около 15 тыс. платьев, несколько тысяч пар обуви, более сотни кусков великолепных материй. За пределами бального зала Елизавета была совсем другой. Ее близкие, придворные, слуги страдали от капризов, взбалмошности императрицы. Неуравновешенная, вздорная, она вымещала свое раздражение на окружающих. Приноровиться к ее привычкам и повадкам было очень непросто. Так, она почти никогда не спала по ночам, никто точно не знал, когда императрица спит или обедает. Такая необычайная жизнь была следствием невоздержанности императрицы, неумения управлять собой и… страха ночного переворота. Она помнила ту ночь, когда гвардейцы пришли вместе с ней арестовывать Анну Леопольдовну, и боялась такой судьбы. Часто бывало, что поздно вечером Елизавета внезапно собиралась и уезжала в неизвестном для большинства направлении – в Царское Село, Петергоф или в какой-нибудь еще дворец. В ее дворцах не было постоянных спален: их оборудовали каждый раз в новом месте. Склонность императрицы к переездам была вызвана не только страхом. Она вообще любила много путешествовать и делала это с большим комфортом: на пути из Петербурга в Москву для нее построили более 20 дворцов, где она находила для себя все необходимое.

Несмотря на показную приветливость, Елизавета была очень подозрительной и недоверчивой. Незнающим ее людям порой казалось, что они, расположив к себе легкомысленную царицу, смогут ею управлять. Но их ждало разочарование; Елизавета не была проста и наивна, как Анна Леопольдовна, и не позволяла господствовать над собой. В принципе, несмотря на свою неуравновешенность, она не была ни суетлива, ни скоропалительна при решении государственных дел. Наоборот, когда требовалось подписать какую-нибудь бумагу, императрица вдруг начинала колебаться, бывала нерешительна и излишне осторожна – она знала высокую цену своей подписи. Никто не мог обвинить Елизавету в кровожадности. Существует легенда, что, вступая на престол, императрица поклялась не подписывать смертные приговоры. Так это и случилось. Ни один правитель России не может похвастаться, подобно Елизавете, что в течение его царствования не казнили ни одного человека.

Приближенные Елизаветы Петровны

Вместе с Елизаветой к власти пришли новые люди – в основном близкие ей, те, кому она доверяла. В 1742 году она тайно обвенчалась c Алексеем Разумовским, и на протяжении многих лет он пользовался огромным влиянием при дворе. Разумовский появился в окружении цесаревны в 1731 году, когда его, Розума, простого украинского парубка с дивным голосом, привезли из черниговского села Чемары в Петербург, в придворную капеллу. Певчие с Украины высоко ценились в Петербурге, но Разумовский особенно понравился Елизавете и стал ее фаворитом. С вступлением Елизаветы на престол он получил высшие чины, стал богат, но, в отличие от Бирона, был человеком вполне безобидным, с мягким украинским юмором. Разумовский, лишенный страсти властвовать и кого-либо подавлять, отличался скромностью и семейственностью, любил свою многочисленную черниговскую родню. Влияние Разумовского на императрицу было огромно, она не расставалась с ним ни на минуту. Сохранилось множество свидетельств той любви, которая связывала императрицу с Разумовским. Один видел, как в сильный мороз, выходя из театра, самодержица Всероссийская заботливо застегивала ему шубу и поправляла на его голове шапку. Другой наблюдатель видел, как на охоте в палатку к простудившемуся Разумовскому вошла государыня и «как словно со своего мужа рубашку сняла и надевала другую». Третий подсмотрел: весело хохоча, самодержица Всероссийская сидела на коленях у Разумовского. Это была завидная, счастливая пара. Секрет этой искренней, вызывающей зависть и ненависть любви императрицы к бывшему пастуху таился не только в плотском влечении Елизаветы к этому красавцу, но и в его несокрушимой надежности, верности и доброте. В придворном мире интриг, подлости и коварства Разумовский выделялся тем, что, обладая безграничными возможностями фаворита императрицы, он никогда и ни в чем не посягнул на власть государыни, не позволил хотя бы заподозрить себя в интригах за ее спиной. И она ценила в своем Олеше это бескорыстие, называя его в письмах «Друг мой нелицемерный!» При этом Разумовский не был наивен или излишне прост. Наоборот, он был умен и всю свою благополучную – через край – жизнь помнил, откуда он, кто он, и в чем секрет его необыкновенного счастия. Он знал цену и людям, и самому себе и не обольщался, слыша над головой звуки медных труб. Не раз с присущим украинскому народу мягким юмором Разумовский шутил над той волшебной историей, которая произошла с ним, сыном бедного крестьянина.

Граф А. Г. Разумовский.

Легенды и слухи

Была ли замужем Елизавета Петровна?

Осенью 1742 года в глубокой тайне два раба Божьих – «раб Алексий» и «раба Лизавет» – венчались в сельской церкви подмосковного села Петрово. (Об этом знали только несколько человек.) Так украинский пастух стал мужем русской императрицы. Впоследствии Елизавета построила здесь дворец, разбила великолепный парк и подарила имение Разумовскому. У нас нет прямых свидетельств заключения этого брака – бывшие в церкви об этом не рассказывали. Но косвенные доказательства все-таки есть. Особо важны именные списки лейб-компании – тех 306 участников переворота, которые помогли Елизавете Петровне вступить на трон. Они были все награждены и обласканы государыней. В именных списках лейб-компании подробно расписаны данные об их происхождении, образовании, душевом владении и семейном положении. Последняя графа вполне стандартна: отмечается, что человек женат, холост или вдов. В графе о семейном положении Разумовского зияет пробел: у него, единственного лейб-компанца, нет отметки о семейном положении. Кажется, что этот пробел как раз убедительнее всего говорит о тайном браке с императрицей. что же мог туда записать писарь: «холост» или «женат». Тогда кто жена? Поэтому ничего не написали…

Разумовский – ленивый, вальяжный, в парчовом шлафроке, вместе с одетой по-домашнему Елизаветой обедал в кругу ближних людей за столом. Часто подавали любимый фаворитом наваристый украинский борщ, изумительный запах которого (а варили его шесть часов!), а также запах пампушек с чесноком распространялись по дворцу.

Конечно, глядя на эту прекрасную пару, трудно было не подумать о том, какие же красивые дети должны у них быть! Слухи о тайных детях Елизаветы и Разумовского волнами расходились по стране, будоража умы всех российских и зарубежных сплетников. Говорили, что эти дети получали образование за границей, в Швейцарии под фамилией «Таракановы», что одна из дочерей кончила свою жизнь в монастырском заточении. Но все это легенды, хотя дыма без огня не бывает. Точно известно, что в Швейцарии учились дети старшей сестры Алексея Разумовского, носившей по мужу фамилию Дараган, которую досужие немецкие газетчики переделали в «Таракановы», а потом, уже при Екатерине II, за эту легенду ухватилась безвестная самозванка, о которой пойдет рассказ ниже. Допускаю, что дети в этом браке все-таки были. Но в те времена дети не казались бесценными созданиями, как ныне. Обычно новорожденных бастардов стремились убрать с глаз подальше, передавали за умеренное вознаграждение в семьи придворных слуг, местных жителей, причем приемные родители не всегда и знали, чей это ребенок: ползают трое, пусть ползает и четвертый, авось выживет!

Алексей Разумовский немало сделал и для своей родины – Украины, к которой после истории с Мазепой царская власть относилась настороженно. Разумовский сумел добиться для украинского старшины разных льгот, и в 1750 году императрица разрешила Украине выбрать гетмана. Им стал младший брат Алексея – Кирилл Разумовский. Его история напоминает сказку. Однажды за ним, 16-летним пастухом, приехали из Петербурга, доставили в столицу, умыли, одели и отправили учиться и путешествовать за границу. Вернувшись в Россию, он в 22 года стал гетманом Украины и президентом Петербургской академии наук. Кирилл был похож на брата – ленив, добродушен и не жаден до власти. В начале 1750-х годов Разумовских оттеснили от престола Шуваловы. Это стало возможным, потому что у 40-летней Елизаветы появился новый молодой фаворит – Иван Иванович Шувалов.

С начала фавора Ивана Шувалова в государственном управлении на первое место выдвинулись его двоюродные братья графы Александр и Петр Ивановичи Шуваловы. С давних пор они находились в окружении цесаревны Елизаветы. Если Александр был человеком довольно «бесцветным», хотя и зловещим – он ведал знаменитой Тайной канцелярией, то глава клана Шуваловых, Петр Иванович – личность яркая, запоминающаяся.

Граф И. И. Шувалов.

Действующие лица

Обер-камергер Иван Шувалов

Шувалову в это время было 22 года от роду. Многим казалось, что его «случай» будет недолгим, и на смену ему придет новый юноша, как уже бывало прежде. Но придворные оракулы просчитались. Недели шли за неделями, складывались в месяцы, годы, а Ванечка все не шел с ума капризной красавицы-императрицы. Присмотревшись к молодому Шувалову, можно было заметить, что он резко отличается от других молодых людей при дворе. Шувалов родился в 1727 году, получил домашнее образование и был пристроен ко двору своими двоюродными братьями – влиятельными Петром и Александром Шуваловыми. Те надеялись, что юноша там оботрется, приобвыкнется, начнет делать карьеру, как все Шуваловы. Но Иван превзошел все ожидания родни – он стал фаворитом императрицы Елизаветы и был им до самой ее смерти. Конечно, Шувалов был нужен стареющей кокетке Елизавете. Рядом с красивым юношей она чувствовала себя молодой. Новая любовь на фоне блестящих праздников и развлечений помогала отодвинуть неизбежную и печальную осень жизни. Но не только это привязало ее к Шувалову. Она узнала и оценила поистине золотой характер своего молодого любовника. С самого начала Иван, вопреки надеждам корыстолюбивых кузенов, не проявил характерной для них наглости и жадности в хватании богатств, земель, титулов и должностей. А между тем возможности его были огромны. В конце жизни императрицы Шувалов был единственным ее докладчиком, готовил тексты указов и объявлял сановникам ее решения. И при этом фаворит никакой выгоды не извлек. Он оказался бессребреником. Разумеется, фаворит императрицы не бедствовал, но все же никто не мог прошипеть ему вослед: «Вор!» Остаться, да еще так долго у кормушки власти честным, бескорыстным, незапятнанным человеком – подвиг редкостный. Рассказывали, что после смерти Елизаветы Иван Шувалов передал ее преемнику императору Петру III миллион рублей – прощальный подарок государыни. Этот поступок Шувалова вполне соответствует всему, что мы о нем знаем. Известно также, что после смерти Елизаветы и отставки он часто занимал деньги у своей сестры. Он был просто не очень богат для вчерашнего фаворита императрицы. И в этих его качествах кроется одна из причин долгого фавора Шувалова. Всегда подозрительная к малейшим попыткам фаворитов использовать ее любовь к ним в ущерб ее власти, Елизавета безгранично доверяла Шувалову, потому что не раз убедилась в его бескорыстии и порядочности.

Попав в любовники государыни, годившейся ему в матери, Шувалов вряд ли смущался этим обстоятельством. Ведь фаворитизм был полноценным общепринятым придворным институтом. Молодой, красивый, модно одетый Шувалов был сыном своего века и от своего счастья отказываться не собирался. Естественно, что Елизавете он, конечно, понравился не столько ученостью, сколько светскими манерами и щегольством. Но все же Шувалов был необычным фаворитом, потому что при всех внешних признаках светского щеголя-петиметра он оказался просвещенным человеком, тонким ценителем искусства. Он был глубоко и искренне предан культуре, просвещению. Без него еще долго бы не было Московского университета, Академии художеств, первого публичного театра. Его покровительству многим обязан Ломоносов, а значит, вся русская наука и литература.

Вместе с Ломоносовым Шувалов задумал создать первый университет в России, в Москве. Используя все свое влияние в высших сферах, он добился-таки открытия этого университета и стал его истинным попечителем. В меценатстве Шувалова была ясная, четкая идеология: развить в России науки и искусства и доказать миру, что русские люди, как и другие народы, могут достичь успехов во всем – только создайте им условия! Конечно, в меценатстве была своя корысть. В ответ на моральную и материальную поддержку гения меценатом последний мог рассчитывать на благодарность Мастера. А какова же может быть благодарность гения, как не желание увековечить мецената в произведении искусства, помочь ему, восторженному любителю прекрасного, переступить порог вечности, на правах друга гения попасть в бессмертие? Но это простительная слабость, тем более, что роль первого мецената вполне удалась Ивану Шувалову – поколения не забыли его заслуг перед русской культурой.

Но при этом Шувалов оставался светским человеком, всю свою жизнь любил красиво одеться, хорошо поесть, да при этом старался поразить гостя каким-нибудь удивительным блюдом, вроде сочетания диковинной печеной картошки со столь же диковинным ананасом. Он был истинным русским барином со смягченными европейской культурой причудами своих предков. Как ни дружил Шувалов с Ломоносовым, как ни восторгался он разнообразными талантами великого помора, все-таки фаворит относился к Ломоносову порой снисходительно, по-барски. Он от души смеялся, глядя, как ссорятся на подстроенной им же встрече за его столом два соперника в поэзии и заклятые враги в жизни – Сумароков и Ломоносов. Это стравливание двух поэтов было не чем иным, как смягченной формой традиционной барской потехи с шутами во время долгого, сытного и скучного обеда.

Праздничная придворная жизнь, власть, подобострастие окружающих разом прекратились 25 декабря 1761 года, когда на руках Шувалова умерла императрица Елизавета. Но, утратив власть, он получил свободу и покой, к которым давно стремился. После смерти Елизаветы к власти пришел сначала Петр III, потом Екатерина II. Обер-камергер покойной Елизаветы ей был совсем не нужен, да и клану Шуваловых Екатерина не доверяла. Иван Иванович отпросился за границу, провел там 7 лет, прослыв в Париже просвещенным русским вельможей. Жил он и в благословенной Богом Италии; на своей вилле принимал и устраивал русских художников – выпускников любимой им Академии. Он скупал картины, а сотню шедевров кисти Тициана, Рембрандта, Веронезе и других гениев он подарил Академии. Позже эта изумительная коллекция стала основой коллекции живописи Эрмитажа.

Вернувшись в Россию, по-прежнему оставаясь холостым, он вел тихую жизнь среди картин и книг, в 1761 году покинув, как и мечтал, императорский дворец. Исполнилась и другая его мечта – его окружали друзья. В своем доме Шувалов создал первый литературный салон. За обеденным столом Шувалова регулярно собирались его близкие друзья: поэты Гавриил Державин, Иван Дмитриев, Осип Козодавлев, Ипполит Богданович, адмирал и филолог Александр Шишков, переводчик Гомера Ермил Костров и другие – люди незаурядные, талантливые. Всем было уютно и покойно в доме Ивана Ивановича. Он любил друзей, нуждался в их участии и внимании.

Когда умерла Елизавета, Шувалову было 35 лет. Он прожил еще 35 лет так, как и мечтал, – без прежней суеты и придворных интриг, в свое удовольствие. Ему можно позавидовать. Он наслаждался одиночеством, искусством, поэзией, много путешествовал. Шувалов умер осенью 1797 года. Это был конец счастливой жизни. Слава добрейшего, честнейшего, умнейшего человека сопутствовала ему при жизни. Никто не может отнять у него этой славы и после смерти.

Современники единодушны в отрицательной оценке Петра Шувалова, многие годы крепко державшего все нити внутренней политики в своих руках. В его характере, манере поведения было много отталкивающих черт. Непомерно честолюбивый, напыщенный, надменный и сказочно богатый Шувалов имел массу врагов и недоброжелателей. Как вспоминает современник, генерал-фельдмаршал граф Шувалов «возбуждал зависть азиатской роскошью в дому и в своем образе жизни: он всегда был покрыт бриллиантами, как Могол (моголы – властители сказочно богатой Могольской империи в Индии XVI—XIX веков. – Е. А.), и окружен свитой из конюхов». Успех Шувалова определила удачная женитьба на любимой фрейлине Елизаветы Мавре Шепелевой – женщине некрасивой, но умной и, как говорили в XVIII веке о ловкачах, «пронырливой». Она, прекрасно зная нравы своей госпожи, умело помогала карьере своего супруга. Да и он сам много для этого сделал. Надменность и напыщенность не мешали Шувалову быть предприимчивым, энергичным; он обладал умением понять и оценить новое, будь то оригинальное устройство пушки, финансовый проект или план фейерверка. Как сообщает современник, в доме Шувалова располагалось целое бюро по разработке различных проектов. С 1744—1745 годов и до своей смерти в 1762 году Шувалов представил императрице и Сенату огромное число законопроектов по многим отраслям государственного хозяйства и военного дела. В ряде проектов Шувалов выступал как типичный прибыльщик – искатель доходов для казны. Так, по инициативе Шувалова начали снова «портить» монету. Обычно из пуда меди чеканилось медной монеты на 8 рублей, а Шувалов начал чеканку облегченной монеты – из пуда стало получаться 16 рублей, а потом и 32 рубля медных денег. Соответственно, сказочно росли доходы казны. По предложению Шувалова были реализованы проекты о винной и соляной торговле, что привело к росту цены на эти продукты. Благодаря Шувалову в России начало активно разрастаться банковское дело. С 1756 года под его руководством заработал Медный банк, который выдавал ссуды дворянам и предпринимателям. Особенно любил Петр Иванович военное дело, точнее – артиллерию. Можно без преувеличения сказать, что русская артиллерия во второй половине XVIII – начале XIX века стала одной из лучших в мире. Заслуги Шувалова в ее реорганизации огромны. Он расширил парк орудий за счет новых типов пушек, которые постоянно совершенствовались под руководством генерал-фельдцехмейстера (главного начальника артиллерии) Шувалова. Наибольшую известность получили так называемые шуваловские гаубицы и единороги. Они выгодно отличались от прежних типов орудий прочностью, легкостью и маневренностью, скорострельностью, что вместе с широким применением разрывных снарядов и картечи увеличивало эффективность огня русской артиллерии. Как и многие сановники XVIII и других веков, П. И. Шувалов был казнокрадом и стяжателем. Он добивался различных промысловых откупов, то есть имел исключительное право на ловлю трески, морского зверя в Белом море, на льготных условиях ему и его брату Александру передавались казенные металлургические заводы, приносившие колоссальные доходы. Но всего этого Шувалову было мало: жажда наживы сжигала его, и он шел на все новые авантюры, не гнушаясь запускать руку в казенный карман. Но все его предприятия закончились крахом. Гигантские расходы на поддержание домов, кухни, выезда, массы других дорогостоящих затей разоряли богатейшего сановника, и, когда он умер, его наследнику достались одни лишь долги. Общее состояние Шувалова оценивалось в 588 тыс. рублей – гигантскую по тем временам сумму, а долги составляли 680 тыс. рублей!

Экономика и внутренняя политика Елизаветы

В 1744—1747 годах была проведена Вторая ревизия населения, отразившая изменение численности населения страны со времен Первой, петровской, ревизии 1719—1724 годов. Итоги ревизии порадовали власти – страна пережила тяжелый кризис, вызванный Северной войной и реформами Петра Великого. Число ревизских душ, а стало быть и всего населения, увеличилось с 5 млн в 1724 году до 7 млн в 1747 году. Если мы учтем женщин (половина населения), дворян и другие неподатные сословия, а также тех, кто избежал ревизии, то в Российской империи времен Елизаветы, по площади примерно равной нынешней Российской Федерации, жило не более 20 млн человек! Для такой гигантской территории это было ничтожно мало. Большая часть людей жила, как прежде, в деревнях. Из 100 россиян в городе жили только 4 человека. Но все-таки экономика развивалась. Особенно бурно росла промышленность. В Западной Европе довольно быстро оценили досто инства русского железа и чугуна с Урала. В 1750 году спрос на русский металл достиг беспрецедентного уровня – 100% всей продукции русских заводов. Иначе говоря, сколько бы русские заводы ни производили металла, он весь по глощался западноевропейским рынком. Это породило промышленный бум – ведь строить металлургические заводы в этих условиях стало весьма выгодно.

В 1752—1753 годах Петр Шувалов предложил смелую реформу таможенного обложения. Дело в том, что в России, как и в других странах, со времен Средневековья на границах областей, некогда присоединенных к единому государству, и в городах существовали таможни. Они назывались внутренними. Доходы с внутренних таможен хотя и приносили пользу государству, но само существование их мешало развитию торговли. Шувалов предложил вообще отменить внутренние сборы с торговли, но на внешних таможнях увеличить на 13 копеек как ввозные, так и вывозные пошлины. Указом 13 декабря 1753 года реформа была осуществлена. Поверив Шувалову, Елизавета подписала этот весьма рискованный указ. Но успех превзошел все ожидания: в 1753 году внешние таможни дали в казну 1,5 млн рублей, в 1761 году – уже 2,7 млн рублей. Подобную операцию с внутренними таможнями Франция осуществила только в ходе революции 1789 года. Повышение доходов таможен говорило о росте торговли в стране.

Просвещение в России

Елизаветинское время в России совпало с подъемом Просвещения в Европе. Это было мощнейшее идейное движение, начавшееся во Франции и охватившее все страны Европы. Деятели Просвещения отстаивали многие принципы, которые кажутся теперь вполне естественными: равенство всех людей, свобода личности, независимость человека от церкви. Они мечтали о том, чтобы с помощью широчайшего распространения знаний построить на земле «царство разума», добиться всеобщего счастья. Не миновало это движение и России. Все новинки французской литературы, и прежде всего книги кумира читателей – блестящего, язвительного Вольтера, приходили из Парижа и сразу же становились предметом оживленных разговоров в среде русских интеллектуалов.

А их было достаточно много, по крайней мере, в середине 1750-х годов. Иван Шувалов издавал журнал «Литературный хамельон», который выходил на французском языке тиражом в 300 экземпляров. Это был по тем временам большой тираж, особенно для журнала на иностранном языке. В нем печатались известия из Франции, литературные произведения. Шувалов многие годы вел переписку с Вольтером, Даламбером, Гельвецием. В сохранившихся письмах и бумагах Ивана Шувалова мы видим, как воспринималось Просвещение в России елизаветинской поры. Конечно, Шувалов и его друзья отвергали атеизм Вольтера, его издевательства над верой.

Та сторона Просвещения, которая была направлена на низвержение старого порядка, монархии, как бы пропускалась деятелями русского Просвещения. Главный смысл Просвещения они находили именно в просвещении, образовании, победе знания над невежеством. В этой победе Шувалов видел залог благополучия государства: «И когда суеверие и невежество – главные противники просвещения – исчезали, надлежало ожидать несомненных успехов». Теперь Петр Великий рассматривался не просто как полководец или реформатор государства, а как просветитель, воспитатель подданных, борец против дикости и невежества. «Главное сего монарха попечение было, – писал Шувалов, – сделать способных (людей) к правлению разных должностей». Но смерть, считает Шувалов, увы, не позволила Петру Великому довершить начатое дело. Так случилось, что послепетровские правители забросили просвещение народа, отчего успехи России остановились, а «ревность к учению» была погашена в россиянах. Главная задача теперь, по мысли Шувалова, состояла в том, чтобы продолжать дальше дело просвещения русского народа.

В чем же смысл русского прочтения идей Просвещения? Он в том, что государство может и должно путем создания «премудрых учреждений» воспитывать просвещенных, сознательных, образованных и послушных подданных, которые должны своими знаниями, умением крепить государство, приносить славу России. Иначе говоря, Просвещение должно не разрушать, как у французских просветителей, «старый порядок» в России, а наоборот – укреплять его, делать более гибким, приспособленным к изменениям в мире. Важно, что идеи Просвещения во времена правления Елизаветы сочетались с идеями патриотизма, подчеркнутой любви к России. В 1740–1750-е годы мы видим в русском обществе подъем патриотических настроений. Именно они во многом способствовали приходу дочери Петра Великого на престол, и наоборот, ее приход усилил патриотическую волну. Елизавета воспринималась в пропаганде как продолжательница дела Петра Великого. Но и само Просвещение благоприятствовало идеям патриотизма. Дело в том, что общие идеи Просвещения объединяли страны и народы как равных, ибо солнце знаний светит всем одинаково. Россия пережила трудный период петровских реформ; русским людям приходилось быстро, под палкой Петра, усваивать многие ценности европейской цивилизации, копировать европейские обычаи, порядки. И вот после Петра прошла четверть века, сменилось поколение, и это новое поколение Ивана Шувалова и Михайлы Ломоносова, благодаря Просвещению, хотело видеть себя равным в единой семье просвещенных народов, то есть быть не хуже других. Шувалов с досадой писал французскому философу Гельвецию о послепетровском времени: «Столь неприятный для нас промежуток времени дал повод некоторым иностранцам несправедливо думать, что отечество наше не способно производить таких людей, какими бы они должны быть», то есть просвещенных, талантливых. Убедить Европу в обратном, доказать, что русские способны делать все, что делают другие народы, – такой была патриотическая цель Шувалова и его круга. Наиболее емко выразил эту мысль Ломоносов:

…может собственных ПлатоновИ быстрых разумом НевтоновРоссийская земля рождать.

М. В. Ломоносов.

А возможности для этого были. Просветители видели их в чертах национального характера русского народа. Друг Шувалова М. И. Воронцов писал в 1758 году генералу Фермору, командующему русской армией в Пруссии, что у противника нужно перенимать все новое и полезное:

Нам нечего стыдиться, что мы не знали о иных полезных воинских порядках, кои у неприятеля введены; но непростительно б было, если бы их пренебрегли, узнав пользу оных в деле. Смело можно народ наш, в рассуждение его крепости и узаконенного правительством послушания, уподобить самой доброй материи, способной к принятию всякой формы, какую ей дать захотят.

Патриотизм Шувалова и его круга нес в себе идею собственного совершенствования народа. Он ничего не имеет общего с тем патриотизмом, который строит все сравнения с другими народами на унижении их, на подчеркивании собственной исключительности. Раскрыть творческие способности русского народа с помощью системы образования – такой была цель Шувалова и его круга. И тогда все увидят, что мы не хуже других народов. Н. Н. Поповский, ученик Ломоносова, при открытии в 1755 году гимназии Московского университета произнес речь, в которой, обращаясь к юношам, сказал: «Если будет ваша охота и прилежание, то вы скоро можете показать, что и вам от природы даны умы такие ж, какими целые народы хвалятся; уверьте свет, что Россия больше за поздним начатием учения, нежели за бессилием, в число просвещенных народов войти не успела».

Действующие лица

Академик Михайло Ломоносов

Он родился в 1711 году под Холмогорами в деревне Денисовка и был потомственным помором. Это особая порода русских людей. Некоторые ученые считают поморов отдельным народом, подобным донским казакам, – так разительно отличались они от прочего российского народа. На Севере не было рабства, здесь ценились предприимчивость, удачливость, фарт. Характеры людей, уходивших в океан за морским зверем, закалялись в тяжкой борьбе с морем. Так, «упрямка» – воля, настойчивость великого ученого, как и его необузданность, – от поморской крови в его жилах. Был какой-то толчок, часто придающий всей жизни человека необычное направление. Возможно, что гений Ломоносова пробудила и необыкновенно красивая, величественная северная природа. На море она всегда кажется особенно могучей, живой, манящей и таинственной. Природа всегда волновала Ломоносова. В отличие от миллионов людей он всегда видел ее необыкновенную красоту и чувствовал ее захватывающую тайну. Точно можно сказать, что без петровских реформ Ломоносов бы не состоялся. Как и Петр, Ломоносов по своему характеру был нонконформист, мятежник. Недаром в юности он пытался сойтись со старообрядцами, боровшимися против официальной церкви. Потом, вопреки всему, в декабре 1730 года с рыбным обозом он отправился в Москву учиться. Это был шаг, похожий на первую почти авантюрную поездку Петра I с Великим посольством для учебы в Голландии. Он странно выглядел среди детей – учеников Славяно-греко-латинской академии, а потом он стремительно ворвался в науку. Его душу палила неутолимая жажда познания. И это был его внутренний двигатель. В 1736 году он был в Германии, в Марбурге, сидел на лекциях у знаменитого философа Христиана Вольфа – светила мировой величины.

Несомненно, Ломоносов был универсальным гением, как титаны Возрождения. С легкостью он переходил от проблем химии к проблемам астрономии. Математика, физика, минералогия были так же ему доступны, как и филология или история. Конечно, такова была универсальная наука того времени, еще не знавшая современной специализации. Но в то же время универсализм был заложен в незаурядной природе Ломоносова, которому многое давалось с необыкновенной легкостью. А то, что он был великим поэтом, стало ясно уже с его ранних стихов. Ломоносов явно обладал фантастическим по тем временам чувством родного языка.

Но не поэзия, а экспериментальная наука была истинным смыслом его жизни. Как и для Петра Великого, для Ломоносова было важно только то, что добыто опытным знанием, экспериментом, что приносит практическую пользу науке, людям, Отчеству. Для огромного числа русских людей Ломоносов уже при жизни был живым воплощением победы разума, учения над невежеством и темнотой. Только свет просвещения позволил Ломоносову подняться наверх, к вершинам славы. Несомненно, он был первым русским человеком, который собственным примером показал России, как он сам писал, что можно «чести достичь не слепым счастием, но данным… от Бога талантом, трудолюбием и терпением крайней бедности добровольно, для учения». Ломоносов осознавал свое место в истории и не скромничал: «Я через шестнадцать лет одами, речьми, химиею, физикою, историею делаю честь Отечеству».

И все же его мучили многие комплексы. Он остро и болезненно ощущал свою социальную неполноценность – ведь он был выходцем из низов, ему был недоступен придворный круг. Сознавая свое величие как ученого и поэта, Ломоносов оставался в то же время обычным смертным, охочим до наград, поощрения, ласки сильных мира сего, он угождал этим сильным, льстил, унижался перед ними. Вместе с тем, в нем проявлялся гордый человек, готовый взбунтоваться, защитить свое достоинство. Наука, Академия не могли дать Ломоносову полного удовлетворения. То, что он гений, понимали не все. Вообще, значение науки и ученых в тогдашнем обществе было невелико. На Академию смотрели как на государственную контору по изготовлению планов фейерверков и проведению публичных опытов для общего развития подданных. Статус ученых был весьма низок. Любой воевода мог без дальних разговоров вышибить вон академика, приехавшего к нему с телескопом для наблюдения за Венерой или для любой другой научной надобности. Ломоносов постоянно страдал от недостатка денег. Ему казалось, что все коллеги живут лучше его. Отвечая своим недоброхотам, недовольным пожалованием Ломоносову деревни с крепостными, он писал: «Музы не такие девки, которых всегда изнасильничать можно. Они кого хотят, того и полюбят. Ежели кто еще в таком мнении, что ученый человек должен быть беден, тому я предлагаю в пример, с его стороны, Диогена, который жил с собаками в бочке и своим землякам оставил несколько остроумных шуток для умножения их гордости, а с другой стороны, Невтона, богатого лорда Бойла, который всю свою славу в науках получил употреблением великой суммы».

Но с годами разрыв между желаемым – почетом, богатством, властью – и реальностью все увеличивался. Ломоносов тратил бесценное время гения на непрерывную борьбу в Академии с академическим начальством, коллегами, на кляузы и ссоры с окружающими. Тяжелый характер, вспыльчивость и часто – чрезмерная любовь к штофу делали его невыносимым для коллег, родных, друзей, искренне любивших его. Невоздержанный на язык и руку, пристрастный и подозрительный, лишенный таланта руководить людьми, Ломоносов тем не менее стремился к власти, рвался в начальники. Особые надежды в этом деле Ломоносов возлагал на свою дружбу с Иваном Шуваловым, всесильным фаворитом Елизаветы. Трудно даже представить, насколько это были разные по происхождению, возрасту, темпераменту, положению в обществе люди. Один – человек молодой, интеллигентный, мягкий, уклончивый и одновременно беззаботный, избалованный. Другой – человек, повидавший жизнь, тяжелый, необузданный, подозрительный, честолюбивый, вечно страдающий от укусов, как ему казалось, сплошных ничтожеств и бездарностей. И тем не менее они были близки. Их объединяло то, что можно назвать просвещенным патриотизмом: вера в знания, талант, науку, просвещение и уверенность в том, что «и русским людям даны умы такие же, какими хвалятся другие народы». Шувалов восхищался гением Ломоносова, его феноменальными способностями, особенно в поэзии. Шувалов был истинным меценатом, внимательным и восторженным слушателем.

Но Ломоносову было мало восторгов Шувалова, ему требовалось, чтобы фаворит через императрицу помогал осуществлять грандиозные планы, в центре которых был он сам, несравненный Ломоносов. Он хотел стать вице-президентом Академии, настаивая, что «в Академии больше мне надобно авторитету, чтобы иностранные перевесу не имели». Шувалова же пугали деспотические замашки гениального друга. Он знал, что Ломоносов часто поступает круто, своевольно, неразумно, да порой и просто глупо. Борьба же с немцами-академиками в Академии, которую вел Ломоносов, часто выходила за рамки научной полемики, превращалась в безобразную склоку, инициатором которой бывал сам Ломоносов, опускавшийся до обыкновенного хулиганства. Поэтому Шувалов, как ни любил Ломоносова, но не решался замолвить слово перед государыней за его проект об университете и вице-президентстве, а все тянул и тянул. Приехав домой после очередной безуспешной поездки ко двору, Ломоносов пил горькую…

В 1761 году умерла императрица Елизавета, исчез из дворца Шувалов, к власти пришли новые люди. На дворе были иные времена. Однажды новая государыня Екатерина II внезапно заехала в дом Ломоносова и прошла в его кабинет. Грузный, больной и одинокий хозяин отрешенно сидел в креслах в такой глубокой задумчивости, что не заметил высоких визитеров. Ему не было и 55 лет, а он чувствовал себя глубоким стариком и готовился к смерти. Так случилось, что годы правления Елизаветы, которые Ломоносов, недовольный своим положением, судьбой, не особенно и ценил, оказались, в сущности, лучшим временем его жизни, самым плодотворным, радостным, наполненным работой, стихами, дружбой и теплом… А теперь это время кончилось. Он умер в 1765 году, убежденный, что о нем «дети отечества пожалеют». Так оно и было…

Московский университет и Академия художеств

Идеи Просвещения принесли свои плоды на русской почве. В 1755 году в Москве по замыслу Ломоносова и усилиями Ивана Шувалова был создан университет. Его открытие протекало торжественно и красочно. Эта процедура чрезвычайно важна для судьбы каждого университета. Торжественно объявляя о начале своей работы, университет тем самым входит в международное сообщество университетов, и диплом его признается наравне с дипломами других университетов. Открытие было невозможно, если у университета не было устава, если он не имел утвержденных государем привилегий. А они были необходимы: университет в прошлом – это целый закрытый мир со своими порядками, выборами, судом, системой наказаний. Только так, с помощью привилегий, универсанты могли защитить себя, свои научные занятия от вмешательства разных властей, в том числе духовных. А церковь очень не одобряла, например, работу студентов с трупами в прозекторской или наблюдения в астрономической обсерватории. Шувалов сумел преодолеть сопротивление различных бюрократических учреждений, он добился специального указа об университете, утвержденных государыней привилегий. Он получил для университета помещения в самом центре Москвы, утвердил его бюджет, штаты, организовал типографию и библиотеку. Шувалов стал первым куратором Московского университета, сам хлопотал о найме преподавателей, сидел над каталогами книг для его библиотеки, причем покупал их часто на свои деньги и слал в университет.

В стране не было средних учебных заведений, поэтому при университете была основана гимназия, которая готовила будущих студентов. Еще одна гимназия, ставшая в начале XIX века университетом, была открыта в Казани. Ее закончил Гавриил Державин. Очень быстро Московский университет зажил полноценной жизнью интеллектуального центра. В нем образовался круг просветительской интеллигенции, литераторов. Там же в конце 1750-х годов возникла первая масонская ложа. Среди первых выпускников университета оказалось немало талантливых людей.

Здание Московского университета на Моховой.

Другим достижением елизаветинской эпохи стало образование в Петербурге в 1757 году Академии художеств. Инициатором создания этого высшего учебного учреждения, готовившего художников, скульпторов, графиков, архитекторов, выступил тот же Иван Шувалов. При составлении устава Академии были использованы уставы подобных учреждений на Западе. Шувалов, пользовавшийся известностью в развитых странах, сумел пригласить опытных преподавателей, которые сразу же начали работу с русскими учениками, отобранными по всей стране. У него было чутье на талантливых людей. В 1761 году он написал в Дворцовую канцелярию, что «находится при дворе Ее императорского величества истопник Федот Иванов сын Шубной, который своей работой в резьбе на кости и перламутре дает надежду, что со временем может быть искусным в своем художестве мастером». Поэтому Шувалов просит причислить дворцового истопника в Академию, «где надежно, что он время не напрасно и с лучшим успехом в своем искусстве проводить может». Шувалов не ошибся: благодаря его заботе Россия получила одного из своих выдающихся скульпторов – Федота Шубина, чьи скульптурные портреты людей екатерининского времени украшают залы музеев.

Уже первый выпуск Академии дал стране сразу несколько талантливейших мастеров: архитекторов Василия Баженова и Ивана Старова, гравера Евграфа Чемисова, скульпторов Федота Шубина и Федора Гордеева, художника Антона Лосенко. Без этих талантов немыслимо было развитие русского искусства последующих времен. Уехав за границу, Шувалов продолжал заботиться об Академии. Долгие годы он жил в Италии, и к нему приезжали на стажировку выпускники Академии. Шувалов посылал в Петербург слепки с античных статуй, чтобы студенты Академии могли учиться на выдающихся образцах. Академия получила в подарок от Шувалова и коллекцию из 101 картины выдающихся художников: Рубенса, Ван Дейка, Тинторетто, Веронезе, Пуссена, Рембрандта и других. Впоследствии эта коллекция стала основой всемирно известной коллекции живописи Государственного Эрмитажа.

Музыка и театр времен Елизаветы

«Век песен» – так назвал царствование Елизаветы Петровны поэт Гавриил Державин. Елизаветинское время отмечено необыкновенным подъемом музыкальной культуры в стране. Заслуга самой императрицы в этом огромна. Елизавета была очень музыкальным человеком. Сохранились песни, которые она сочинила, или, как тогда говорили, напела. От Елизаветы идет знаменитый русский романс. В придворной капелле находился специальный пульт, за которым императрица пела вместе с искуснейшими хористами. При дворе Елизаветы были в почете русские народные песни и танцы. Однако все-таки не русская, а итальянская музыка составляла основу репертуара придворных музыкантов. При Елизавете придворный оркестр возглавлял известный итальянский композитор и дирижер Франческо Арайя. Под его управлением находились прекрасные немецкие, итальянские, французские музыканты. Они исполняли преимущественно итальянские и французские произведения – так тогда было принято при всех европейских дворах. Музыка и пение звучали на всех придворных праздниках и обедах, которые продолжались 4–7 часов. В конце 1740-х годов в Петербурге стали проводить публичные концерты для горожан. Сохранилась петербургская афиша 1748 года, в которой говорилось, что по средам в 6 часов вечера в доме князя Гагарина на Большой Морской улице будут устраиваться концерты. На них разрешалось присутствовать горожанам, купцам. Запрещалось приходить только пьяным, лакеям и проституткам.

Увлечение музыкой при дворе Елизаветы способствовало появлению в России арфы, мандолины, а главное – гитары, ставшей впоследствии популярнейшим инструментом. В 1757 году императрица впервые слушала новый, уникальный «инструмент» – роговой оркестр. Его изобрел чешский валторнист Иоганн Мареш. Он создал оркестр из нескольких десятков музыкантов-исполнителей на рогах. Рога были разной длины – от 10 см до 10 м. На каждом роге бралась лишь одна нота. Чтобы играть на нем, знать нотную грамоту было не обязательно, нужно было лишь считать паузы, чтобы не пропустить своей партии. С помощью долгих репетиций Мареш добился того, что роговой оркестр мог исполнять сложнейшую органную музыку, но слушать ее рекомендовалось в поле, и не ближе чем за полверсты – так громко звучал этот диковинный живой орган.

Опера считалась еще одним из любимых зрелищ людей середины XVIII века.

В царствование Елизаветы поставили более 30 опер. По тем временам постановка оперы была сложнейшим и очень дорогим делом, и устраивались они крайне редко – по праздникам. Оперы ставились преимущественно на античные сюжеты, были перегружены аллегориями, отвлеченными символами, скучным назиданием, заканчивались непременной победой добра над злом. Но зрители валом валили на оперные спектакли. Они заполняли ложи, партер, галерку гигантского – на 5 тыс. мест – театра, чтобы видеть и слышать не только сольное и хоровое пение, но и балетные номера, декламацию – художественное чтение стихов – составную часть оперного спектакля.

Люди приходили в оперу еще и потому, что тянулись к красочному, праздничному. Они хотели посмотреть и на сверкающие золотом костюмы актеров. Привлекали и великолепные живописные декорации, которые создавали полную иллюзию далекой южной природы, переносили зрителя на берег голубого моря, в горы, в заросшие диковинными растениями развалины. Но более всего русского зрителя, не избалованного зрелищами, влекло волшебное искусство итальянца Джузеппе Валериани. Он был непревзойденным мастером театральных механизмов – «махин», скрытых от зрителей приспособлений и эффектов, вступающих в дело по ходу оперного спектакля. Простодушные зрители восторгались «полетами» богов и богинь на «пушистых облаках», они содрогались от ужаса, видя перед собой «огнедышащую бездну ада». Их ослепляли сверкания «молний», оглушали удары «грома», они изумлялись «волшебному» исчезновению героев со сцены или «вознесению» их на «небо». В неяркой, довольно скучной жизни людей того времени опера была запоминающимся надолго событием.

Увлечение итальянской оперой было благоприятно для русской музыкальной культуры. В операх участвовали певчие придворной капеллы, в основном – украинцы. Среди них особенно выделялись М. Ф. Полторацкий и М. С. Березовский. В 1758 году в опере «Альцеста» впервые выступил семилетний Дмитрий Бортнянский – в будущем (как и Максим Березовский) выдающийся русский композитор второй половины XVIII века. Оба они получили признание в знаменитых центрах европейской музыкальной культуры. Балерины и танцовщики из русских готовились опытными преподавателями Ланде и Фоссалино. Либретто для некоторых опер писал поэт А. П. Сумароков. Так, с середины XVIII века постепенно закладывались основы русской оперы и балета, появлялись традиции, школы, преемственность, укреплялась тесная связь с европейским миром искусства, без чего не может существовать никакое национальное искусство.

Федор Волков.

Действующие лица

Актер Федор Волков

Волков был наделен выдающимся дарованием, которое завораживало зрителей, приводило их в восторг, вызывало слезы. Знаток театра XVIII века Якоб Штелин писал, что Волков обладал «бешеным темпераментом», был естественным на сцене, вдохновенным и величавым в трагедиях, смешным в комедиях. За 34 года своей жизни он сыграл не меньше 60 ролей самого разного плана, хотя лучше всего ему удавались роли героические, возвышенные. Это был красивый, статный мужчина, при первой встрече он казался немного угрюмым и колючим. Но потом собеседник попадал под обаяние его живых глаз, видел в нем доброго и любезного человека. Волков отличался образованностью, умом, начитанностью, был личностью яркой, и не только на сцене. Поэт Денис Фонвизин писал, что Волков был «мужем глубокого разума, наполненного достоинствами, который имел большие знания и мог бы быть человеком государственным». Он родился в 1729 году в Костроме, происходил из купцов, его отец рано умер, мать вышла замуж за богатого ярославского купца Полушкина и переехала с сыном в Ярославль. Полушкин хорошо относился к пасынку и дал ему первоначальное образование. Существует легенда, что учителем Волкова был немецкий пастор – духовник Бирона, жившего в ссылке в Ярославле с 1742 года. Затем мальчик попал в Москву, где учился в Заиконо-спасской академии. Вернувшись в Ярославль, он вошел в дело отчима и преуспел как предприниматель – владелец заводов и купец. Однажды в 1746 году по купеческим делам Волков приехал в Петербург и попал на спектакль придворного театра. С тех пор театр стал его главной страстью, высокой мечтой.

После смерти отчима он создал в Ярославле первую труппу и летом 1750 года в обширном амбаре поставил драму на библейский сюжет – «Эсфирь». Волков был не просто главным исполнителем в спектакле, но и режиссером, художником, оформителем, главным театральным техником. То, что солидный купец покровительствует искусству, да и сам был к нему причастен, чрезвычайно понравилось ярославцам. Спектакли Волкова пользовались огромным успехом. Вскоре на добровольные пожертвования он построил деревянное здание театра. Слава о волковской труппе, в которой играли знаменитые впоследствии актеры Яков Шумский и Иван Дмитревский, а также брат Волкова – Гаврила, дошла до столицы. В 1752 году ярославцев пригласили поставить трагедию «Хореев» в Царском Селе перед самой императрицей Елизаветой. Несмотря на успех труппы Волкова при дворе, ее по неизвестным причинам распустили; основную часть актеров зачислили в кадеты Шляхетского корпуса, где часто ставились спектакли. Волков быстро стал главным актером и там. Наконец, 30 августа 1756 года произошло великое событие в истории русской культуры – указом императрицы Елизаветы был учрежден «Русский для представления трагедий и комедий публичный театр». Он размещался в Петербурге, на Васильевском острове. Директором театра стал Александр Сумароков, а Волков, получивший звание «придворного актера», стал его первым трагиком. В творческом смысле это было прекрасное содружество: Сумароков был талантлив, он писал пьесы «под Волкова», и они имели оглушительный успех. Волков был не просто актер и режиссер, в нем жил организаторский талант, он постоянно совершенствовал спектакли, их технику и оформление. В 1759 году ему поручили организацию публичного театра в Москве, и он справился с этим делом. Волкова высоко ценили при дворе, он получил дворянство. Умер он от простуды в 1763 году.

Образование русского драматического театра было обусловлено двумя обстоятельствами: страстной любовью Елизаветы к театру и гением Федора Волкова. Уже в царствование Анны при дворе цесаревны ставились любительские спектакли. Их играли придворные Елизаветы по пьесам, сочиненным приближенной цесаревны Маврой Шепелевой. Когда цесаревна вступила на престол, театр стал любимейшим ее увлечением. Она могла, к ужасу окружения, по 10—12 часов смотреть спектакли и не уставать, требуя повторения полюбившихся пьес. В основном их играли заезжие труппы из Германии, Франции, Италии. Свои, русские спектакли играли любители, как правило, кадеты Сухопутного Шляхетского корпуса. Там же начал свою работу и Александр Сумароков – поэт и драматург. Но по-настоящему профессиональный театр возник в результате усилий Федора Волкова, которого В. Г. Белинский называл «отцом русского театра». Конечно, театр XVIII века мог бы показаться нам, людям начала XXI века, странным и смешным. Его связывали каноны классицизма: в спектакле непременно должно быть пять актов, сохранялось обязательное единство времени и места, игра актеров была ближе к костюмированной декламации, чем к свободной игре, естественному поведению на сцене. Как раз все это категорически запрещалось. Актер не мог высоко поднимать руки, закрывать ими лицо, сжимать руку в кулак он мог только тогда, когда изображалось «грубое простонародье». По сцене актер двигался приставным шагом, чувства свои выражал с помощью преувеличенной мимики и ужимок. И, несмотря на это, театр был переполнен. Сотни зрителей, начиная с императрицы в золоченой ложе и заканчивая приказчиком на последнем ряду галерки, с напряжением смотрели на сцену, плакали и смеялись как один человек, сопереживая Гамлету, который выходил к ним со своим неразрешимым вопросом: «Быть или не быть?» Знаменитая пьеса Шекспира при Елизавете впервые появилась на русской сцене, чтобы уже никогда с нее не сходить. Сумароков сильно «поправил» Шекспира. Традиции того времени не допускали, чтобы принц Датский погиб, а зло победило. И Гамлет в финале пьесы Сумарокова освобождает свой народ от тирании Клавдия, становится королем и женится на Офелии, которая и не думала сходить с ума. Но все-таки главный монолог сохранен. Читая его, мы чувствуем, как русским, еще запинающимся языком того времени, все-таки ясно выражена вся сложная гамма чувств и мыслей о спасительной и ужасной смерти, которые порой посещают каждого живущего на земле:

…Но если в бедах жизнь была вечна,Кто б не хотел иметь сего покойна сна?И кто бы мог снести злощастия гоненье,Болезни, нищету и сильных нападенье,Неправосудие бессовестных судей,Грабеж, обиды, гнев, неверности друзей,Влиянный яд в сердца великих льстиустами?Когда б мы жили в век и скорбь жила бв век с нами —Во обстоятельствах таких нам смертьнужна.Но ах! Во всех бедах еще страшна она.Каким ты, естество, суровствомподчиненно!…Умреть… и внити в гроб – спокойствиепрелестно,Но что последует сну сладку? —Неизвестно.Мы знаем, что сулит нам щедро божество,Надежда есть, дух бодр, но слабо естество!

А как смеялись зрители на комедиях! Их сочинял Сумароков. Его стихи были просты, благозвучны, понятны тогдашним зрителям – не то что итальянские оперные арии и напыщенные декламации. Сюжеты комедий были остры, актуальны, мизансцены – остроумны. Все узнавали героев комедий, и зрительный зал содрогался от хохота и аплодисментов. Сумароков хорошо постиг науку смеха зрителя. В одном из своих стихотворений он так сформулировал свою программу драматурга-комедиографа:

Представь бездушного подьячегов приказе,Судью, что не поймет, что писано в указе.Представь мне щеголя, кто тем вздымаетнос,Что целый мыслит век о красоте волос,Который родился, как мнит он, для амуру,Чтоб где-нибудь к себе склонить такую ждуру.Представь латынщика на диспуте его,Который не соврет без «ерго» ничего.Представь мне гордого, раздута каклягушку,Скупого, что готов в удавку за полушку.Представь картежника, что, снявши крест,Кричит из-под руки, с фигурой сидя:«Рест!»

Архитектура елизаветинского барокко

Барокко – художественный стиль, характерный для времени Елизаветы. И хотя он появился в России еще в конце XVII века, расцвет его пришелся на 1740-е – начало 1760-х годов. Барокко – это стиль жизни, это отношение к миру. В этом отношении была своя легкость, непринужденность. Люди середины XVIII века в Европе еще не знали ужасов Французской и иных революций, не испытывали особо страшных природных катастроф. Они наслаждались жизнью, они радовались всем ее проявлениям. Эту радость несет в себе живопись, музыка, но более всего архитектура. В России самым выдающимся архитектором барокко считался Бартоломео Франческо (или как его звали в России Варфоломей Варфоломеич) Растрелли. Итальянец по происхождению, он приехал в Россию с отцом Б. К. Растрелли – скульптором и архитектором, по приглашению Петра I в 1716 году. С ранних лет он участвовал в архитектурной работе отца, несколько лет учился в Италии, чья архитектурная традиция стиля барокко повлияла на его творчество. Расцвет гения Растрелли приходится на 1740–1750-е годы, когда он становится главным архитектором Елизаветы и получает многочисленные заказы от императрицы и ее сановников. Архитектурные амбиции Елизаветы Петровны были так грандиозны, а возможности государственной казны так велики, что Растрелли стал одним из счастливейших архитекторов – он сумел воплотить в жизнь почти все свои замыслы. Растрелли заново осмыслил концепцию барокко, придав постройкам в этом стиле невиданный для других стран размах. Он создавал в России не просто здания, но целые ансамбли, поражавшие наблюдателей богатством внешней отделки и фантастической роскошью внутреннего убранства. Этот пышный стиль полностью отвечал представлениям Елизаветы о красоте и образе жизни среди всего только изящного, веселого, удобного и благозвучного. Растрелли умел угодить вкусам императрицы, гениально сочетать желания и капризы заказчицы с правилами архитектуры и национальными традициями России. Так, знаменитый собор Смольного монастыря (1748—1764) строился с учетом композиции Успенского собора в Кремле, а его колокольню предполагалось сделать с оглядкой на колокольню Ивана Великого. Возведенные Растрелли сооружения вызывали восторг и современников, и потомков. Архитектор первой половины XIX века В. П. Стасов писал о Растрелли:

Характер зданий, произведенных графом Растрелли, всегда величественен, в общности и частях – часто смел, щеголеват, всегда согласен с местоположением и выражает точно свое назначение, потому что внутреннее устройство превосходно удобно…

В. В. Растрелли. Большой Царскосельский дворец.