Владычица Хан-Гилена

Князь не испугался ни рогов, ни копыт и схватил Мирейна за плечи.

— Мирейн! — Это прозвучало как-то по-особенному. — Мирейн, что это на тебя нашло? Мирейн не шелохнулся.

— Мама, — отрешенно произнес он. — Предательство. Она знает о нем. Она поехала туда. Они убьют се.

Князь Орсан отпустил его. Мальчик вскочил на пони и пришпорил его. Когда он вылетел на солнечный свет, то услышал позади себя топот рыжего боевого коня, невзнузданного и неоседланного, но зато в руке у всадника сверкал вытащенный из ножен меч.

* * *

«Усадьба находится очень далеко от города» — так сказан жрице земледелец, жестоко погоняя сенеля. Ее жеребец, более породистый и к тому же менее нагруженный, бежал одинаково легко и по равнине, и по холмам. Они мчались по широкой Северной дороге; те, кто ехал по ней, поспешно уступали им путь. Некоторые, узнав жрицу, кланялись ей.

Дрога ушла в глубь леса. Мужчина вовсе не собирался снижать скорость. Он неплохо ездил верхом для человека, который не так уж часто садится на сенеля и не может потратить лишнюю монетку на урок верховой езды. Жрица же позволила своему жеребцу бежать медленнее, потому что тут росли могучие деревья с огромными ветвями и корнями, норовшшими схватить за ноги.

Проводник понесся по тропинке, на которой то и дело попадались камни. Его сенель скользил, спотыкался; жрица слышала его тяжелое дыхание.

— Подождите! — закричала она. — Вы что, хотите загнать бедное животное?

В ответ мужчина хлестнул скакуна поводьями, посылая его вверх по склону. Впереди обозначился просвет, и всадник исчез в Нем. На мгновение жрица придержала сенеля. Здесь, где никто не мог этого увидеть, в ее глазах появился страх.

Никто, кроме бога и спящей Элиан. Но бог не стал бы говорить, а Элиан не смогла бы.

Впрочем, в этом не было нужды. Жрица уже предвидела, чем закончится ее путешествие. Но она сама решилась на него. Она не должна сворачивать назад теперь, перед лицом опасности. Губы ее сжались, глаза загорелись. Она легонько тронула пятками бока своего скакуна.

Деревья расступились, открыв поляну, бурный поток, водоем, нависшую скалу. Возле водоема ее ждал проводник. Она направилась к нему.

Что-то засвистело. Ее жеребец вдруг отпрянул назад, взвился на дыбы и рухнул в конвульсиях на траву. В шею ему впилась черная стрела.

Жрица спрыгнула и упала, покатившись по траве. Хотя она владела боевым искусством и ее трудно было упрекнуть в медлительности, ей помешало длинное платье; прежде чем она успела подняться на ноги, на нее навалилась груда тел.

Она инстинктивно попробовала сопротивляться, но вскоре поняла бессмысленность своих попыток и затихла. Ее подняли. Жрица увидела руки в латных рукавицах, маски жителей лесных земель, зеленые и коричневые, с поблескивающими из-под них глазами.

Проводник спешился. Теперь, когда его миссия закончилась, он перестал притворяться простым земледельцем. Губы его изогнулись в ухмылке, когда он, приостановившись, смотрел на жрицу, — широкая фигура в серо-коричневом одеянии среди банды «лесных людей». Жрица встретилась с ним взглядом и слабо улыбнулась. Глаза его на мгновение задержались на ней, потом он отвел взгляд.

— Если кому-то из ваших людей нужна помощь лекаря, — проговорила жрица, — я бы оказала ее и так, не нужно было прибегать к предательству. — Не нужно, говоришь? — раздался новый голос. Чистый, холодный, презрительный голос с акцентом, который можно услышать лишь в высшем обществе Хан-Гилена. Его обладательница протиснулась сквозь кольцо вооруженных людей и остановилась возле водоема. Некогда стройное тело стало изможденным от мытарств, рыжевато-золотистые волосы превратились в серые, но лицо по-прежнему оставалось прекрасным, точно отлитое из бронзы. И глаза были красивы, несмотря на бушующий в них черный холод.

Жрица не выказала ни удивления, ни страха. — Уважаемая госпожа, — произнесла она, отдавая дань высокому происхождению своей собеседницы, — вы находитесь в пределах Хан-Гилена. Для вас подобные прогулки смертельно опасны.

— Смертельно опасны? — Женщина злобно расхохоталась. — Что смерть для мертвой? — Она придвинулась ближе, высокая бесполая фигура в пятнисто-зеленом наряде, и с неизмеримых высот, слишком далеких даже для ненависти, взглянула на жрицу. — Мертвой и сгнившей, с проклятием, довлеющим над моей могилой, потому что я осмелилась на немыслимое. Высшая жрица Аварьяна в Хан-Гилене, встретившись со скитающейся посвященной с севера, я приняла ее в свой храм. Она поклялась всем святым, рукой самого бога поклялась, что не нарушит данные ею обеты. Служить богу — вот смысл ее существования, отправляться по его приказу в странствие, чтобы скитаться семь лет, оставаться верной его законам. Не знать мужчин.

О да, она служила ему исправно, какое бы поручение ей ни давали, пусть даже достойное лишь служанки, рабыни, а ведь она была дочерью короля. Некоторые думали, что она станет святой.

Но святые не бывают беременными, у них не вырастает живот. Даже у простых жриц не растет, разве что раздувается после смерти, когда их приковывают над железным алтарем на самой вершине башни храма и они принимают смерть от солнца под кристаллом Аварьяна.

Я спохватилась слишком поздно. Я была настоятельницей храма, она же работала на кухне, а одеяние жрицы скрывает многое. Но только не живот беременной женщины, когда она склоняется над лоханью, чтобы надраить котел. Однако никто из работавших на кухне не выдал ее, сговорившись против своей госпожи, бросив вызов установленным порядкам.

Я осмелилась придать это огласке. Я устроила суд. Меня не остановил данный мне ответ, но подействовали оправдания: дескать, негодяйка не нарушала обетов. Ее тело свидетельствовало против нее. Я осудила ее, поступив так, как должна была поступить по закону. «Я не нарушала обетов», — без дрожи в голосе сказала мне она.

И кто бы вы думали заявился к нам, как не сам князь Хан-Гилена?.. Он бросил мне вызов, хотя и был сыном моего брата, а следовательно, должен был покориться заведенному порядку, выказывать послушание в стенах моего храма. Его охрана освободила узницу, а мои жрецы стояли рядом, вложив мечи в ножны, потому что она и их околдовала. Я прокляла их всех. Именем закона я сама взяла меч, чтобы произвести казнь. Но они, мои жрецы, помешали мне, а мой родственник учинил суд надо мной. Меня обязали благословить богом избранную невесту и ее непорочно зачатое дитя, наследника Аварьяна и трона. Мой закон не стал для меня защитой. Князь обладал тем, что он называл состраданием. Он не предал меня смерти, а только лишил меня моего крученого ожерелья и сана, обрезал косу и обрек на изгнание. И все это — на глазах у негодяйки, осмелившейся носить в своем чреве ублюдка.

Слова изгнанницы были похожи на удары молота, силу которым придавали долгие годы мучений. Жрица выслушала их молча. Когда изгнанница закончила, молодая женщина заговорила:

— Вы сами избрали себе наказание. Вы могли бы смириться с правдой и сохранить свой сан или с честью уступить мне свое место, уйдя в монастырь.

— С честью? — Изгнанница была само презрение. — И это говоришь ты, опутавшая империю ложью?

— Не ложью, а божьей правдой. Лицо изгнанницы стало похоже на маску. — Ты нашла правду здесь, о предательница собственных обетов. Весь Хан-Гилен, повинуясь твоему заклинанию, лгал. Но я избежала этой участи. Высылка дала мне свободу, я собрала людей, способных противостоять колдовству и укрепить пошатнувшийся закон. Закон остался, он действует. Он ждет, чтобы забрать тебя. Жрица улыбнулась.

— Не закон, а бог. Неужели вы не слышите, как он зовет меня? — Бог отвернулся от тебя.

— Нет. Даже от вас он не отвернулся, хотя вы этого очень боитесь, боитесь до такой степени, что готовы пойти против него и пасть в ноги его темной сестре. Когда я впервые подошла к вам, когда вы увидели меня и возненавидели за ту любовь, которой он одаривал меня, мне стало вас ужасно жаль, потому что вы совершенно не знали, что есть его любовь. Вы обладали саном, властью, но там, где вы искали бога, его невозможно было найти. Вы отчаялись, но по-прежнему продолжали искать там, где его не было. Он терпеливо ждал, взывая к вам, ждал, когда ваш взор обратится к нему. Даже сейчас он взывает к вам. Неужели вы так и не услышите? Неужели так и не увидите?

В глазах жрицы стояли слезы, слезы сострадания. Руки изгнанницы потянулись к ее лицу, но она уронила их и закричала: — Заставьте ее замолчать!

Сверкнули клинки. Жрица улыбалась. Даже боль не омрачила бы ее радости.

Послышался цокот копыт по камням. Низкий, сильный голос прокричал: — Санелин!

Ему вторил другой, более высокий, близкий к воплю: — Мама!

На поляну вылетели черный пони и рыжий боевой сенель.

Жрица лежала на спине возле воды, там, где ее бросили бандиты. Яркая кровь залила траву. Она не слышала и не видела, как взвыли мужчины, которых топтали копыта и разил князев меч. Тенью нависла над нею ее противница. Высоко поднялась рука изгнанницы, в которой сверкнул кинжал, но прежде, чем опустить его, женщина подняла глаза. Копыта ударили ее изящно и жестоко, узкая злобная голова нагнулась и пырнула сбоку острыми рогами. Изгнанница отшатнулась, корчась от боли. Нож ее взметнулся вверх, целясь в седока.

Санелин вскрикнула. Мирейн вскинул вверх руку, и тотчас из нее ударили молнии.

Нож все-таки нашел плоть, но сила удара была уже не та. Его владелица громко закричала, зажав ладонью глаза, и отлетела прочь.

Пони, фыркая, остановился. Ошеломленный Мирейн в нерешительности замер, махая обожженной рукой. Огонь в его ладони горел уже не так ярко, остались лишь золотые угольки. Санелин не могла отвести от него глаз, не могла говорить. И тут чей-то могучий кулак сбросил мальчика наземь.

Воцарилась полная тишина. На поляне не осталось ни одного живого врага. Человек, сбивший Мирейна, обернулся и увидел, что он совершенно один, беззащитен, а позади него — черный пони. Не раздумывая, он бросился наутек.

Тут и там на траве корчились фигуры, облаченные в пятнисто-зеленые платья. Рыжий жеребец стоял над человеком в темно-зеленой одежде, сжимавшим в руке окровавленный меч. Конь принюхивался к яркой шевелюре, вдыхая запах крови.

Ноги Санелин отказывались служить ей. Медленно, то и дело останавливаясь, она подползла к сыну. Тот неподвижно лежал, откинув руку, по которой от локтя до запястья тянулся длинный, но неглубокий порез. Ладонь пламенела, как будто на нее вылили расплавленное золото. Санелин упала рядом и припала к ней губами. Ладонь излучала жар, — то был знак, которым бог отметил своего сына. И которым сразил изгнанницу.

От жестокой боли, испытываемой жрицей, содрогнулась земля.

* * *

Элиан содрогнулась вместе с ней и, задыхаясь, проснулась. В траве что-то шептал ветер. Рыжая кобылка паслась на поляне; горделивые боевые рога не венчали ее голову, раненый князь не лежал у ее ног. Никаких убитых, никакого мальчика и его пони, никакой умирающей жрицы. Элиан была одна и очнулась как раз в том месте, где умерла святая и где ее собственный отец едва не нашел свою смерть. Он выжил лишь благодаря Мирейну, который пришел в себя, исцелил князя дарованной ему богом силой и доставил обратно в город.

Это было самое первое ясное воспоминание Элиан: истекающий кровью князь, перекинутый через седло своего боевого коня и поддерживаемый сзади мальчиком, и пони, плетущийся следом как собачонка. А к спине пони привязано обрывками пятнисто-зеленой ткани тело невесты Аварьяна.

Элиан села, вся дрожа. Видение исчезло, но вместо него возникло другое, от которого она готова была закричать. Лицо убийцы, ужасное своей красотой, точно сделанный из золота и серебра череп. Глаза, из которых ушло все человеческое, — огромные, слепые глаза демона, блеклые, как потускневшие жемчужины. Даже слепые, они рыскали вокруг, пытаясь определить того, кто их уничтожил. — Нет, — прошептала Элиан. Она едва отдавала себе отчет в том, что именно сейчас отвергает. Ненависть — да; угрозу Мирейну, а через него — Хан-Гилену и его князю. Но больше всего, вероятно, сам этот сон. Такие сны ниспосылает бог как дар властителям Хан-Гилена во имя защиты царства. Но Элиан покинула свою страну. Она не может быть пророчицей.

Во рту у нее пересохло. Она опустилась на колени, чтобы напиться из водоема, но в изумлении отпрянула. В чистой воде одно за другим возникали видения. Власти, пророчества, судьбы, богатства и вердикты королей. Они затягивали ее душу и взор, затягивали в глубины, уготованные для прирожденной провидицы. Их было так много… так много…

Сквозь чары пробилась вспышка гнева. Боги и демоны, да как они осмелились мучить ее? Элиан наклонилась, крепко зажмурив глаза, и стала пить. В глубине души она почти ожидала, что у воды будет привкус крови и железа, но та оказалась чистой и очень холодной и утолила ее ужасную жажду.

Элиан осторожно открыла глаза. Никаких видений. Только блики солнца на воде да еле видимые очертания камней на дне заводи.

Она присела на корточки. Солнце высоко стояло в чистом небе, воздух был теплый и ароматный. Кобылка мирно паслась. Когда Элиан на нее посмотрела, она остановилась и лениво согнала с бока муху. Какие бы силы света и тьмы ни завели принцессу в эту потаенную лощину, беспокоить ее они пока не намеревавшись.

Крохотная часть существа Элиан уговаривала ее поскорей сесть в седло, скакать, спасаться. Но холодный рассудок удерживал от этого шага. Даже на таком расстоянии от города любой крестьянин узнал бы княжескую кобылу и всадницу и любая погоня настигла бы их. Здесь они в надежном месте, в эту лощину никто не заглянет; а когда опустится темнота, они отправятся в путь.

Элиан обвела взглядом поляну: ее красота теперь казалась обманчивой, а уединенность — ловушкой. Как сам Хан-Гилен, окруженный и осажденный, как сама Элиан.

Она заставила себя присесть, расположившись на траве подальше от воды. Солнце ползло по небу.

— Я не могу вернуться, — говорила она себе снова и снова. — Пусть видения посещают отца и Хала. Я не могу вернуться!

Вода смеялась над ней. «Пророчица, — говорила вода. — Князева пророчица. Ты наделена божьим даром и не можешь отказаться от него».

— Могу! — Она вскочила на ноги, нащупывая уздечку и седло.

«С тех пор как умерла жрица, у Хан-Гилена нет пророчицы. Ее мантия лежит на Алтаре Видений над живой водой. Вернись. Откажись от своей детской глупости. Возьми то, что тебе предназначено».

Кобыла увернулась из рук хозяйки, с притворной тревогой взглянув на уздечку. Это была старая игра, но у Элиан не хватило терпения включиться в нее. Она послала мысленный приказ, хлесткий, как удар хлыста. Кобыла остановилась как вкопанная.

«Вот и ты должна остановиться. — Этот тихий голос сейчас уже не был голосом воды. Глубокий, спокойный, чарующе знакомый. — Ты играешь в обязанность. Неужели то, что ты сбилась с пути, не отрезвило тебя?»

Элиан надела уздечку на голову кобыле и пригладила длинный хохолок у нее на лбу. Руки ее и до того тряслись, а теперь и вовсе вышли из повиновения.

— Нет, только не это, — проговорила она. — Все что угодно, но только не это. «Неужели?»

Она знала этот голос. О да, она знала его. И ненавидела. Ненавидела? Или любила?

Она водрузила потник и седло на спину кобылы, потом приторочила к седлу свою поклажу и, наконец, забралась сама.

«Элиан. — Голос пробил все барьеры, добираясь до самого сердца. — Элиан». Она ответила ударом на удар:

— Это ты послал мне видение. Ты пытался поймать меня в ловушку. Но я не попалась. Ложью меня не возьмешь.

«Это не ложь, и ты прекрасно это знаешь. Бог протянул к тебе руку и раскрыл тебя мне».

Руки потянулись за ней. Она пришпорила сенеля и понеслась рысью. Под деревьями прятались черные тени, кроваво-красное небо проглядывало сквозь ветви.

«Элиан, вернись. Вернись назад. — Перед ее глазами встала высокая темная фигура, увенчанная короной огня. — Дочь, то, что ты делаешь, это безумие. Вернись к нам».

— Чтобы стать клятвопреступницей? «Чтобы соединиться с теми, кто любит тебя». — Я не могу.

Его мысль принесла печаль и обещание простить. Теперь она ожесточитесь. Что бы там ни говорила мать, князь Орсан Хан-Гиленский совсем не собирался потакать дочери. Он вырастил ее так, как она пожелала, — как мальчика, не только в смысле образования, но и в смысле наказаний, которым она подвергалась в той же степени, что и братья. «Элиан». Ее тряхнуло в седле, но она еще настойчивее послала сенеля вперед. «Это не детские игры. Ты вернешься, или мне заставить тебя?»

Ее мозг воздвиг стену. Теперь в нем не было ни одной мысли, кроме мысли о бегстве, и отец вошел туда. Даже сейчас в глазах его было больше горя, чем возмущения. Он простер руки. «Дочь, вернись домой».

С безмолвным криком она увернулась. Тело ее с головокружительной скоростью неслось по темнеющему лесу. Но мысленно она забилась в крепость неповиновения, а над ней нависал отец, окутанный красно-золотым пламенем собственной магии. Он был значительно сильнее ее. «Ты — плоть и кровь Хан-Гилена. Эта авантюра — горькая насмешка и над твоим происхождением, и над твоей властью. Так может поступить или ребенок, или трус. Но не владычица Хан-Гилена».

— Нет. — В этом слове не было силы; однако где-то глубоко внутри Элиан вспыхнула искорка. — Нет. Я поклялась. И останусь верна своей клятве, пусть даже пытаясь это сделать. «Ты вернешься домой».

Отец притягивал ее к себе точно цепью, выкованной из закаленной стали. В безумии сопротивления она силилась взять себя в руки. Земля, Три Стены воли. Отец. Но наверху — открытое небо. И она рванулась туда.

Кобыла отпрянула. Элиан сидела, сильно вжавшись в седло. Тело ее ныло, она едва оторвала пальцы от гривы, чтобы схватить поводья и направить своего скакуна. В какое-то мгновение она оказалась на грани паники, но тут ее глаза различили смутные очертания деревьев и проступающее сквозь сплетенные ветви сумеречное небо.

Кобыла неслась галопом, ровным и быстрым, словно водный поток. Под копытами стелился мягкий ковер из мха и листьев. Ее не надо было направлять — она сама находила дорогу через лес на север.

Элиан хотела было пустить сенеля в карьер, но не стала. Отец наверняка знает, где она и куда держит путь. Лес должен был бы кишмя кишеть шпионами, по всему царству должны были бы рыскать преследователи. Однако погони не было. Хан-Гилен ничего не предпринимал против нее.

«Как будто, — подумала она, — как будто отец в конце концов решил позволить мне уехать».

Перед ее глазами мелькнуло короткое ошеломляющее видение: выпущенный ястреб, который волен либо охотиться для хозяина, либо улететь восвояси. И где-то далеко — отец, наблюдающий за полетом ястреба и ждущий его возвращения к себе на руку.

Гнев размыл этот образ, и он рассеялся. Отец был так уверен в себе, так искренне полагал, что она в конце концов уступит. — Да я скорее умру! — воскликнула Элиан.

Глава 4

Северная граница Хан-Гилена называлась Оплотом Севера, а проход через нее — Оком Царства. Здесь холмы перерастали в величественную горную гряду, которая обрывалась почти отвесно, открывая зеленые равнины Ибана.

Поскольку повелитель Ибана платил князю Хан-Гилена дань и к тому же приходился ему родственником, стража в крепости, охраняющей Око Царства, была немногочисленна. Здесь были бдительны, но не подозревали всякого, кто едет мимо под покровом ночи. По шее Элиан бегали мурашки, а сердце бешено колотилось из-за уверенности, что отец обязательно устроит западню в том месте, которого ей не миновать, однако никто не окликнул ее от ворот и никакие вооруженные люди не преградили ей путь. Она была вольна выбирать — уезжать либо оставаться.

На самой высокой точке Ока Элиан остановила сенеля. Хан-Гилен лежал позади. Впереди маячил Ибан, залитый лунным светом и погруженный в глубокий полночный сон. Над ней темной безмолвной тенью высилась башня. Если бы она крикнула, назвала себя, попросилась на ночлег, то, несомненно, ее приютили бы, но поутру вооруженный эскорт доставил бы ее к отцу.

Спина ее напряглась. Раз уж она зашла так далеко, стоит ли теперь поворачивать? С высоко поднятой головой и решительным лицом Элиан погнала лошадь вниз, в Ибан.

* * *

Когда Элиан была маленькой, она выучила наизусть названия всех Ста Царств. Некоторые из этих царств были совсем крошечными, чуть больше обнесенных стенами городов с прилегающими к ним полями; другие — настоящими королевствами. Большинство из них дружили с Красным князем Хан-Гилена либо были у него в подчинении.

Пробираясь к спящему Ибану, Элиан старалась припомнить, какие царства лежат между Хан-Гиленом и диким севером. Зеленый Ибан; Курион с его поющими лесами; Сариос, где правит отец ее матери; Байян; Эмари; Халиони Ирион, чьи князья всегда были кровными братьями; Эброс, Порос и каменистый Ашан. А за крепостными стенами Ашана раскинулись дикие земли и живут дикие племена, нарекшие Мирейна королем.

И вблизи от могущественного Хан-Гилена, и в самых дальних уголках Ста Царств мир, установленный ее отцом, держался крепко. Но сейчас творилось нечто странное. Мирейн Ан-Ш'Эндор: люди боялись молвы, ходившей о нем и его ордах варваров. Уж не царственный ли Асаниан первым начал вооружаться против него?

Нет, подумала она, остановившись, прежде чем первый луч рассвета коснулся камня под копытом кобылки. Это не только страх. Это и ожидание, и даже радость от пришествия Короля Солнца.

Заря не высветила ни единого укромного уголка, где можно было бы укрыться, кругом лишь голые поля да притулившаяся возле древнего храма деревушка. Элиан могла бы вернуться немного назад, но кобылка, не привыкшая к подобным путешествиям, спотыкалась от усталости. А ни один храм, пусть даже маленький, не откажет в приюте страннику.

Этот храм действительно был маленьким, сложенным из камня и по форме напоминавшим крестьянскую хижину — такой же круглый, островерхий, с кожаной занавеской вместо двери. Алтарь стоял там, где полагалось бы быть печи, на нем в разбитой чаше полыхал огонь Солнца и в беспорядке лежали священные предметы.

Позади храма оказался домик священнослужителя — обыкновенная хижина с пристройкой, в которой жила престранная компания: лама, белая лань и одноглазый пес. Лама заурчала на кобылку и всадницу, пес залаял, а лань покосилась из дальнего угла глазами, похожими на кровавые рубины.

Элиан с трудом слезла с сенеля. Деревушка казалась либо спящей, либо покинутой, но Элиан почувствовала, что оттуда за ней наблюдают. Рука бессознательно потянулась к голове, к шапочке, закрывавшей волосы, и надвинула ее до самых бровей.

Внутри хижины кто-то пошевелился. Сенель хоть и устал, но поднял голову и навострил уши.

В этой деревушке, как оказалось, была жрица, женщина среднего возраста, квадратная и упитанная, красно-коричневая, как земля ее предков. Платье ее было поношенным, но чистым, крученое ожерелье из красного золота потускнело от времени, как будто прошло за долгие годы через множество рук, пока не оказалось у нынешней своей владелицы. На плечах она держала коромысло с ведрами.

Жрица посмотрела на Элиан спокойным, нелюбопытным взглядом.

— Сенеля можешь поставить в пристройке, — сказала она. — Но корм для него тебе придется накосить самой.