Разведка боем

Несмотря на неспокойную предвоенную пору и опустевшую округу, Дарк оказался далеко не единственным смельчаком, желавшим оказаться на враждебном берегу. Вместе с морроном еще трое герканских рыцарей отважились переправиться в Шеварию. Цель их поездки была проста и ясна – благородные соотечественники, презирая опасности, связанные с вот-вот могущей разразиться войной, желали снискать славу и почести на предстоящем турнире в Верлеже.

Пять телег, груженных доспехами, оружием, кузнечными инструментами, провизией да прочим походным инвентарем, занимали добрые две трети пространства сильно перегруженного, глубоко осевшего в воду парома. На оставшейся трети размещались сами господа, согревающиеся вином да коротающие время за картами; их породистые скакуны, на фоне которых конь Дарка выглядел жалкой клячей; а также целая дюжина непоседливых, шумливых, совершенно невоспитанных слуг, явно давненько не ведавших порки.

Тот жалкий уголок, в котором ютился Дарк и его как будто чувствовавший себя неловко в присутствии породистых жеребцов конь, достался моррону почти с боем. Старший паромщик, ссылаясь на перегрузку утлой конструкции, до последнего не хотел брать его на борт, и лишь вмешательство людей фон Кервица заставило старика пойти на уступку, а заодно и на риск перед ликом непреклонной стихии. Вода плескалась у самых ног Аламеза, а порой и попадала ему на сапоги. Если бы воды Немвильского озера в то утро не были столь тихи и покорны, то паром вряд ли бы смог отплыть от берега.

Благородные попутчики не жаловали моррона вниманием: они не только не пригласили его в свою веселую компанию, но даже не поприветствовали скупыми кивками раскрасневшихся от хмеля еще до отплытия голов. Их слуги тоже вели себя дерзко. Отпускать громкие шуточки в адрес благородного мужа низкородная челядь, конечно же, не решалась, но зато в его сторону то и дело косилась, причем взгляды прислужников были красноречивее всяких слов. Причин такого пренебрежительного отношения было несколько. Во-первых, Дарк был всего лишь простым рыцарем, притом в первом поколении, в то время как, судя по гербам на одеждах, его попутчиками были два родовитых барона и даже целый виконт, в скором времени должный получить титул графа. Во-вторых, Аламез являлся новичком в сложившемся за долгие годы турнирном братстве, а к новичкам, как известно, завсегдатаи всегда относятся с пренебрежением. В-третьих, вельможам не понравилось, как моррону помогли взойти на борт переполненного парома, в то время как на берегу остались ждать следующего рейса еще несколько благородных мужей, мечтающих о славе победителей на верлежском ристалище.

Беседовать с ним рыцари не желали, сквозь туман не было видно ни зги, а впасть в желанное состояние дремоты не позволял измучивший тело холод. Одним словом, пребывавшему в вынужденном бездействии моррону не оставалось ничего иного, как только в который раз прокручивать в голове последнюю часть разговора с фон Кервицем да строить планы по поиску Анри Фламмера в чужом, совсем неизвестном ему королевстве, где не было друзей, но зато имелись враги и масса недоброжелателей.

Пять, а точнее, уже шесть дней назад фон Кервиц тайно переправил в Шеварию молодую женщину по имени Ринва. Задание у девицы было довольно простым. По сути, она являлась лишь посыльной, которая должна была получить у верлежского аптекаря Вирджала Ланва небольшой пакет, в полах своего платья вынести из города и отвезти его на герканский берег. Маленькая весельная лодчонка успешно высадила Ринву возле Верлежа и тут же вернулась обратно. С тех пор о девице-агенте не было никаких вестей. Три ночи подряд верные фон Кервицу люди, рискуя жизнью, подплывали к условленному месту на шеварийском берегу, но посыльная так и не появилась. Давненько не прилетали из Верлежа и голуби, хоть голубиная почта была самым излюбленным способом общения фон Кервица со своими людьми по ту сторону озера.

От моррона требовалось узнать, что с девицей случилось, и в случае необходимости вызволить ее из беды или самому доставить секретное послание в Герканию. На первый взгляд не миссия, а сущий пустяк, но на самом деле сложное и очень рискованное задание, выполнение которого могло пойти вразрез с собственными планами легионера. Если девицу схватили до встречи с Ланвом, то это было еще полбеды: жизнью глупышки можно было пожертвовать, а послание переправить самому, просто-напросто отдав его в руки доверенного лица фон Кервица, приплывшего ночью в условленное место. Но если в лапы шеварийского сыска попался аптекарь, то визита в тюрьму и маленькой войны с местными властями было не избежать. Последствия этой заварушки могли быть плачевными: в лучшем случае Дарку пришлось бы передвигаться по чужому, незнакомому королевству тайно, а в худшем – позабыв о помощи Фламмеру, незамедлительно покинуть Шеварию. Единственное, что радовало Аламеза, так то, что фон Кервиц не требовал от него срочного возвращения на родину по выполнении задания, а был даже совсем не против его участия в предстоящем турнире, который на самом деле был всего лишь поводом для поездки Дарка, а вовсе не ее целью.

Пока замерзший моррон прикидывал в голове возможные варианты предстоящих действий, паром достиг примерно середины озера. К этому времени небо уже посветлело, а туман почти полностью рассеялся, открыв глазам пассажиров утлого плавучего средства восхитительную, чарующую взор и одновременно возбуждающую воображение панораму шеварийского берега. Высокая, величественная и с виду неприступная крепость Верлежа гордо возвышалась над идеально гладкой поверхностью озера. У причалов порта стояло множество судов, как небольших торговых шхун, так и грозных военных кораблей, обеспечивающих дополнительную защиту пограничному городу. Дарку даже стало немного не по себе при виде внушительной военной мощи противника, а число катапульт да баллист, размещенных на орудийных площадках прибрежной цитадели и на палубах огромных фрегатов, просто вызывало трепетный страх.

Для герканцев Немвильское озеро было всего лишь не имеющим выхода к морю водоемом, по которому больших судов, ни торговых, ни военных, никогда не плавало. Для шеварийцев же озеро было единственной и поэтому стратегически важной водной артерией, соединяющей три крупных города королевства: Кенервард, Верлеж и Кьеретто. Немудрено, что враг держал на озере целый флот, готовый как и торговые корабли защитить от нападения разбойников из числа соотечественников, так и отразить атаку воинственных соседей. Если герканский король действительно хотел покорить Шеварию, то почему он до сих пор не отдал приказ строить корабли? Ведь без сражений на водах озера было никак не обойтись, на плотах да лодчонках крупных сил не перебросить, да и штурм прибрежных крепостей отнял бы немало времени и сил.

Этот парадокс никак не укладывался в голове Аламеза. Пытливый ум недавно посвященного в рыцари моррона не находил ответа на этот не очень-то важный лично для него и для дел Легиона вопрос. Просто на миг Дарк ощутил себя Дитрихом фон Херцштайном и почувствовал обиду за отечество, которому менее месяца назад присягнул служить верой и правдой, быть его мечом и щитом.

* * *

Любое тайное всегда становится явным, а на самый заковыристый вопрос всегда найдется правдивый ответ, было бы на размышление достаточно времени да имелась бы на плечах светлая голова, не замутненная ни въедливыми бытовыми мелочами, ни отупляющим хмелем. За те полчаса, что скрипящий канатами и жалобно постанывающий ржавыми лебедками паром добирался до шеварийского берега и уже почти достиг видневшегося всего в каких-то жалких ста метрах пограничного причала, Дарк умудрился не только в корне поменять свое мнение об умственных способностях герканских полко– и флотоводцев, но и согласиться с мнением фон Кервица, что воевать шеварийцы совершенно не умели.

В строительстве кораблей на Немвильском озере не было большой необходимости хотя бы потому, что геркано-шеварийская граница протянулась на несколько сотен миль восточнее озера и примерно на двадцать миль западнее. Как вода всегда течет по самому легкому пути и не стремится доблестно преодолевать препятствия, если имеются лазейки, так и военные стратеги предпочитают избегать сложных решений и лишних затрат. Вряд ли труднопреодолимый водный рубеж и прилегающие к нему лесистые окрестности находились на направлении главного удара предстоящего наступления. Скорее всего, план герканского вторжения состоял в том, чтобы перейти границу намного восточнее и быстро, практически с марша, захватить южные шеварийские города: Гилац, Лукаро и Силикор, а уж затем углубиться на север и взять в кольцо шеварийскую столицу Удбиш. Ни Немвильское озеро, ни расположенные на его побережье города не интересовали герканский штаб; а войскам, тайно введенным в герцогство Муабит, была поставлена не наступательная, а совсем иная задача – сначала отвлечь врага якобы неумело подготовленным наступлением, потом же завлечь его флот в коварную западню. Не стоило и гадать, что, как только несколько дюжин построенных на скорую руку плотиков вместе с сотней-другой не подозревающих об уготовленной им участи жертвенного мяса герканских солдат будут расстреляны прицельным огнем корабельных и крепостных орудий, шеварийское командование будет настолько опьянено легкой победой, что тут же решится на контрнаступление. Военные корабли, пока лишь защищающие пограничные крепости, снимутся с якорей и высадят десант на герканском побережье. Небольшая по меркам полноценной войны и совершенно не имеющая опыта боевых действий флотилия шеварийцев приблизится к чужому берегу и тут же попадет под огонь тяжелых осадных орудий, следы от массивных, широких колес которых Аламез довольно часто встречал на протяжении всего пути от Немвила до Мефлежа.

Таким образом, герканцам не нужны были на озере ни вместительные корабли, ни основательные средства для переправы. Они собирались не перевозить орудия через водный рубеж, а всего лишь с умом разместить их вдоль побережья и хорошенько замаскировать. К чему гоняться за мышкой с топором, когда она сама прибежит, как только учует пахучую приманку?

Риск задуманного был минимален. Даже если бы нескольким сотням шеварийских солдат и удалось каким-то чудом высадиться на берег и потоптать сапогами герканские земли, то долее одного-двух дней их поход не продлился бы. По лесам герцогства Муабит скрывалось достаточно войск, чтобы быстро и практически без потерь расправиться с горсткой отрезанных от основных сил и крепостей иноземцев. После этого Верлеж и другие прибрежные города противника остались бы без поддержки флота, и, как следствие, незамедлительно сдались бы на милость перехитривших их соседей. Шеварийцы не из тех, кто ведет войну до последнего солдата и уничтожает собственные города, лишь бы они не достались победителю.

Дарк не думал, что генералы противника окажутся столь прозорливыми, что разгадают замысел герканцев и не направят свои корабли в западню. Уверенность в том у моррона была крепка отчасти потому, что он собственными глазами узрел, насколько безграмотными и неопытными оказались шеварийские командиры более низкого ранга, а именно капитаны военных фрегатов и комендант Верлежа.

То, что казалось грозным издалека, вблизи вызывало лишь жалость и смех сквозь слезы. Не искушенного в воинском деле странника могла напугать выставленная напоказ и ничуть не скрываемая мощь укрепленного пограничного рубежа шеварийцев, но принимавшего участие в нескольких осадах и войнах боевого офицера, каким Аламез в прошлом являлся, таким показным величием можно было обмануть лишь с очень далекого расстояния. Небольшие катапульты, баллисты и прочие корабельные орудия были размещены на палубах фрегатов лишь по одному борту, а значит, их капитаны не рассчитывали утруждать себя поднятием даже малых парусов и маневрированием в момент приближения вражеского флота. Фактически боевые суда были неразумно превращены в плавучие орудийные площадки и тем самым обречены после первого же ответного залпа. Что же касается обустройства крепостных батарей, то в этом вопросе беспечность защитников Верлежа вообще не укладывалась в рамки хоть как-то объяснимого и разумного. Орудий было много, большинство из них были тяжелыми, дальнобойными, и крепостная стена, похоже, с трудом удерживала их немалый вес. Если хотя бы половина катапульт открыла огонь, то давненько не обновляемая кладка тут же покрылась бы зигзагами глубоких трещин, идущих от вершины до самого основания. Третий или четвертый по счету залп собственных орудий обязательно привел бы к обвалу. К тому же высота стен была чересчур большой, а установленные на ней механизмы были устаревших образцов и не имели подвижных платформ для регулировки наклона при выстреле. Что катапульты, что баллисты форта могли метать снаряды лишь на дальнюю и среднюю дистанцию, в то время как обстрел на такие расстояния просто не может быть точным; он накрывает площадь, а не поражает одну, к тому же подвижную цель. Пожалуй, медлительные галеоны и фрегаты все же не смогли бы подойти вплотную к форту под шквальным огнем крупных снарядов. Зато быстроходным да маневренным бригам, корветам, шнявам и люггерам не составило бы труда с минимальными потерями миновать хорошо простреливаемое пространство и, приблизившись вплотную, приступить к обстрелу обветшавших крепостных стен Верлежа да взять на абордаж поставленные на якорь суда.

Впрочем, это было всего лишь праздное, отвлеченное размышление Аламеза на военно-морскую тему. Теперь-то моррон был абсолютно уверен, что герканский военный флот никогда не пойдет на штурм Верлежа. Основные боевые действия предстоящей войны должны будут пройти вдалеке от этих мест, а город, в который он направлялся, скорее всего, сдастся без боя сам, как только падет Удбиш и не знавшая долгое время войн, избалованная лишь мелкими пограничными стычками Шевария останется без короля.

…Думы о великих деяниях хорошо упражняют мозг и позволяют зреть вдаль. Однако они делают мыслителя близоруким и в какой-то степени беззащитным перед превратностями обыденной жизни. Именно по этой прискорбной причине талантливые ученые мужи и лучшие умы мировой политики зачастую становятся жертвами примитивнейших козней и элементарных интриг менее одаренных, но более нахрапистых соперников. Талантливые умы настолько заняты вершением судеб соотечественников иль даже всего человечества, что не видят откровенных низостей, творимых у них за спиной, иль находят разумные оправдания для явно злодейских поступков. В какой-то степени все гении слепы и долго не живут, если им не посчастливится обзавестись преданным заступником – блюстителем их меркантильных, даже, можно сказать, шкурных интересов. В подручных у успешного стратега всегда ходит много отменных тактиков, а вельможа не может обойтись без верных исполнителей его воли. В том и состоит суть взаимовыгодного сосуществования людей, называемых единомышленниками; на этом принципе строится как власть, так и искусство или торговля. Тем же из людей, кто взял на себя смелость вести жизнь «волка-одиночки», приходится гораздо труднее. Чтобы выжить и хоть чего-то добиться, они вынуждены совмещать в себе качества стратега и тактика, а также быть неусыпно настороже, ведь, как известно, беда обычно приходит с неожиданной стороны и в самый неподходящий момент – в момент умиротворенного спокойствия и блаженного расслабления.

Подмечая просчеты шеварийского командования и размышляя о перспективах грядущей войны, Дарк не заметил, как сам совершил грубейшую ошибку и стал жертвой низких происков эгоистичных соотечественников, притом низкородных. Совершенно незаметно для погруженного в думы моррона медленно ползущий по водной глади паром приблизился к причалу, на котором размещался пограничный пост шеварийцев. Когда же до окончания переправы оставались какие-то метры и пара жалких секунд, среди пассажиров началась суетная кутерьма, порой переходящая в откровенную и весьма жестокую драку. Титулованные герканские господа, конечно же, сочли ниже своего достоинства принять участие в склоке. Они продолжали невозмутимо трапезничать и, вкушая дорогое вино, устало перекладывать карты, пока их слуги с усердием и подобострастным рвением раздавали друг дружке тумаки да оплеухи во славу своих господ. Цель сопровождаемой руганью и рукоприкладством возни была настолько ничтожна, что даже если бы Дарк странствовал не как рыцарь, а как простолюдин, то не стал бы принимать в ней участие. Господская челядь дралась всего лишь за то, чьи телеги первыми съедут с парома и станут объектом досмотра пограничных властей. Даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств разница между первым и последним герканцем, сошедшим на чужой берег, составит каких-нибудь полчаса. А господа драчуны, похоже, никуда не спешили и, скорее всего, по прибытии отправились бы одним и тем же путем в одну и ту же гостиницу. Однако приз кулачного первенства слуг состоял совсем не в выигрыше времени, а в вещи эфемерной и абстрактной, в холопском престиже, на который самим благородным господам явно было наплевать.

Хотя зашедший на паром последним Аламез и находился невдалеке от пока еще не спущенного трапа, но шансов сойти на причал хотя бы предпоследним у него практически не было. Телеги и лошади так перегородили узкий проход, что чуть не впечатали одинокого рыцаря и его коня в поручни бревенчатого ограждения. Выбор у моррона был небольшим: либо спрыгнуть в воду и добираться до берега вплавь, что вряд ли понравилось бы стражам границы, либо терпеливо ждать, пока торопыги-слуги и их сонные, с виду безразличные ко всему происходившему господа пройдут пограничные формальности. Естественно, Дарк выбрал последний вариант, ведь ссора с шеварийскими властями не входила в его планы (по крайней мере, пока), да и спешить-то ему, собственно, было некуда.

Состязание озлобленной челяди продолжалось до тех пор, пока передняя часть парома тихонько не ударилась о причал, а бойко расчистившие себе путь кулаками паромщики не спустили трап. В этот самый момент волнение разом стихло – участники драки превратились в смиренных овечек и уже не оспаривали достигнутого. Пока повозки осторожно съезжали на берег, Дарку оставалось лишь ждать да смотреть по сторонам, благо, что подивиться чему было вокруг предостаточно. Прежде всего, привлекли внимание моррона стражи границы, ведь это были первые шеварийцы, которых он увидел на своем веку (как до, так и после воскрешения).

Пограничный причал был совершенно пуст, на нем не было даже столов для досмотра имущества вновь прибывших соседей-герканцев. Только флагшток, на вершине которого едва трепыхался на слабеньком ветру пестрый, раздражающе яркий и чересчур многоцветный шеварийский флаг, да восьмерка скучавших под ним алебардщиков под предводительством низкорослого, краснощекого и полноватого усача-офицера обозначали то условное место, где проходила граница между враждебными королевствами. Солдаты пограничной службы были не чета своему командиру: рослые, широкоплечие, с виду сильные и бравые вояки, однако комичный покрой их форменных одежд сводил на нет весь грозный вид и делал стражей похожими на переростков-петухов, ради потехи толпы разряженных в яркие тряпки и закованных в стальные кирасы.

На головах солдат были не шлемы, а широкополые шляпы, зачем-то обильно украшенные разноцветными, торчащими во все стороны перьями. Из-под начищенных до зеркального блеска кирас и столь же отполированных наручей, идущих от кистей до самых локтей, нелепо торчали как будто вздувшиеся на ветру или наполненные водой рукава мешковатых мундиров в ярко-красные и бледно-синие полоски. Короткие штаны такого же нелепого сочетания цветов доходили стражникам лишь до колен, защищенных стальными плашками наколенников с болотно-зелеными ремешками по бокам. Сапог служивые не носили, предпочитая им остроносые черные башмаки с нашитыми на щиколотках и пятках стальными пластинами, а спереди украшенные чересчур большими пряжками. Но более всего поразили моррона чулки солдат, бывшие бледно-желтоватыми, почти прозрачными, и поэтому выставляющими на всеобщее обозрение волосатые ноги владельцев. Такую форму для воинов мог придумать лишь безумный портной, однако определенно обладавший достаточным умом и проворством, чтобы быть в фаворе при королевском дворе и, как следствие, воплотить в жизнь свои бредовые фантазии.

Пограничные формальности заняли куда меньше времени, чем Аламез рассчитывал, так что, кроме солдат, он осмотреть ничего не успел, хотя был не прочь понаблюдать за жизнью видневшейся вдали набережной порта. Досмотр имущества совсем не проводился. Телеги проезжали беспрепятственно мимо поста, а нехотя смотревшие в их сторону стражники даже не удосуживались приподнять тюки и поворошить кучи раскиданного по телегам хлама специальными палками с крюками, висевшими у них на боках. На слуг тоже никто не обращал внимания. Единственное, чем занимался взопревший, обильно покрывшийся испариной толстяк офицер, пока его солдаты откровенно бездельничали, так скрупулезно проверял бумаги герканских рыцарей и взимал с них мзду за пересечение шеварийской границы.

Первый рыцарь, видать, частенько выступал на верлежском турнире, и пограничник его запомнил. Досмотр его грамот вместе с уплатой подати не заняли и минуты. Второй дворянин, скорее всего, не столь часто посещал недружелюбный шеварийский берег, и его бумаги изучались куда более придирчиво. Третья или четвертая по счету грамота командиру поста явно не понравилась: то ли он заподозрил подделку, то ли просто придрался к ставшей нечеткой от времени печати иль чересчур закрученным завиткам подписи. Между офицером и приезжим возник небольшой спор, но недоразумение было быстро улажено при помощи туго набитого кошелька, почти незаметно для окружающих юркнувшего в объемистый карман мешковатых красно-синих штанишек.

Полагая, что вот-вот уже должен настать его черед, Аламез приготовил котомку к досмотру, а затем, взяв коня под уздцы, направился к трапу, но тут неожиданно возникла заминка. Удовлетворенно кивая и радостно поддергивая отвислыми усами, командир поста мельком пролистал бумаги самого молодого из герканских дворян, а именно, того самого, кто пока был виконтом и вскоре должен был получить по наследству титул графа. Сомнений у офицера не возникло, по крайней мере, претензий он юноше не предъявлял и вопросов не задавал, но вот при уплате пошлины собеседники бурно повздорили. Молодой вельможа интенсивно замахал руками, выражая негодование, и перешел на крик. Пограничный чиновник тоже повысил голос. Только благодаря этому находившийся довольно далеко от очага конфликта моррон и понял, в чем, собственно, крылась загвоздка.

– Семьсот герканских кронгеров! Ты что, шут блудливый, с ума сбрендил?! – блажил несдержанный на язык юнец, по молодости лет и по взбалмошности характера не желавший принимать во внимание, где находится и с кем говорит. – Въездная подать всего двести, с тех же баронов ты ровно столько и взял, а меня, значит, ограбить решил, жирная шеварийская рожа!

Отпрыск благородного герканского рода был не только дурно воспитан, но и взбалмошен настолько, что даже в мыслях не допускал, к каким плачевным последствиям могут привести его вопиющие дерзость и грубость. Видимо, он с детства привык капризничать, топая ножкой, кричать на папенькиных слуг и требовать к себе уважения, которого, собственно, ничем и не заслужил.

– Вы забываетесь, молодой человек! – прокричал в ответ шевариец, проявив завидную выдержку тем, что проигнорировал явно задевшее его оскорбление.

Командир поста разговаривал так же громко, как и юнец, держался строго, но не опускался до ругани. Единственное, в чем нашла проявление клокотавшая внутри него злость, так в том, что он неожиданно, в том числе и для себя, перешел с герканского на родной, шеварийский язык.

– Я шеварийски знамени служака и претендаю на подбор вами достойных словес! Не теряйте память, на чьих землях топтуетесь! Скандалы зачинайте на своем бреге! Еще раз вторю! Огромность въездного умоленья положена в соответствии с вашей верховностью… Уплата виконта семь сотен, с баронов куда мельче! Это закон, ублажите покорностью иль тут же вертайтесь взад на плотяру!

«М-да, забавный язык… – подумал Аламез, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Говорят, как будто на нашем, на герканском, и акцент почти неразличим, но такие чудные слова подбирают, что хохотун прям до колик пробирает. А смеяться как раз нельзя! Даже легкая тень улыбки может взбесить шеварийца. Как предупреждал фон Кервиц, они чересчур щепетильны в этом вопросе. Не стоит дразнить гусей, если на дереве не сидишь иль если в штаны запамятовал сковороду подсунуть!»

– Какой семь сотен?! Да ты ж пьян, стервец! – не внял довольно деликатному предупреждению пограничного чина юный виконт и продолжил общение в столь же дерзкой манере, вдобавок усугубив ее тем, что попытался неумело передразнить чужую речь. – А ну, позовякай ко мне коменданта, шеварийска рожа!

– Постороните его! – отдал приказ шевариец, решив закончить разговор с утомившим его нахалом благородных кровей. – Булькните в водяру, она дурь шибко из башки вымывает!

Разодетые, как петухи, стражники тут же исполнили приказ своего командира. Самый здоровенный из солдат быстро подскочил к обнажившему меч виконту и, ловко уйдя от неумелого, нанесенного кое-как удара, оглушил смутьяна кулаком по голове, а затем, схватив его одной рукой за ворот камзола, а другой за пояс, поднял высоко над головой и бросил в воду. Находившиеся поблизости слуги вельможи, конечно же, попытались вступиться за своего господина, но остальные солдаты прикрыли спину товарища. Не прошло и полминуты, как добрая дюжина герканцев беспомощно барахталась в воде, а им вслед полетели груженные провизией, доспехами и прочим добром телеги.

«Лютует толстячок… но, впрочем, грех за то винить. Молокосос сам виноват, нарвался… Попробовал бы он мне так подерзить, и без зубов, и без языка поганого вмиг бы остался! – непредвзято рассудил моррон, попытавшийся представить, как бы он поступил, окажись на месте пограничного офицера. – Вот только одного жаль! Жизнь уж больно несправедлива: портачат одни, а расхлебывать другим обычно приходится! Разозлил сопляк шеварийца… разозлил не на шутку, а теперь мне на досмотр идти».

Предположение моррона подтвердилось. Почему-то опасения, в отличие от ожиданий хорошего, по большей части сбываются. Шеварийский пограничник пребывал не в лучшем расположении духа, и когда посмотрел на только начинавшего сводить коня по трапу парома Дарка, в его глазах была еще не утихшая злость и глубочайшее презрение ко всем, кто прибывал с другого берега озера.

– Очередный! – громко выкрикнул офицер и нетерпеливо замахал рукой Аламезу. – Ну, быстрее, быстрее, не дрыхай! Не до среддня же мне тута торчать!

«Среддень наверняка полдень, – решил немного отвлечь себя от предчувствия неприятной беседы Дарк. – Мы говорим «полдень», то бишь половина дня. Шеварийцы же берут за основу слово «середина». Это кажется вполне логичным».

– Бумаги! – протянув руку, изрек командир поста, как только Аламез, сам ведший коня, приблизился к нему на пару шагов.

– Прошу! – скупо изрек моррон, протягивая шеварийцу сразу всю котомку.

Дарк нутром чуял, что лучше вести себя сдержанно, уважительно, но не раболепствовать и не заискивать; отвечать только на вопросы и не допускать заигрываний с разозленным чином иль панибратских фамильярностей.

– Ваша дорожна цель? – спросил чиновник по-шеварийски, делая вид, что читает одну из грамот, хотя на самом деле даже не думал утруждать слезившиеся глаза.

– Турнир в Верлеже, – тут же прозвучал четкий и краткий ответ моррона.

– Поглазетели-заозерники не пропускаются, токмо состязатели…

– А я и есть участник, – кивнул Дарк, не решившись употребить шеварийское слово «состязатель». Это могло разозлить офицера.

– Во как! – хмыкнул толстячок, оторвав взор от бумаг и пытливо взглянув моррону прямо в глаза. – А где ж услужители, где ж бронька да инвентарь ристалищный?

– Мне посоветовали на месте, в Верлеже, доспехи приобрести. Путь мой долгим был, везти с собой уж больно неудобно, да и кузнецы, говорят, у вас в городе отменные…

– То правда, – кивнул шевариец, приятно удивленный столь лестным отзывом герканского рыцаря о верлежских мастеровых.

– Вот мне и посоветовали в Маль-Форне доспехи шеварийские приобрести да подручных прямо перед турниром нанять, – видя, что избранная им манера общения уже приносит плоды, стал осторожно развивать успех Дарк. – Тем паче я спешил… опоздать боялся, а с телегами быстро не поедешь…

– То верно, – снова кивнул шевариец, возвращая Аламезу котомку. – Мастеровые наши знатны, броньку хорошую куют, а вот с посильниками тя обманули. Даж оголодавший шевариец к герканскому верховнику в служки не пойдет! Так что сутки не теряй, а у своих, у заозерников, подмоги попроси. Обратись с моленьем, пусть они на часики служек своих к те приставят…

– Совет дельный, воспользуюсь, – кивнул Дарк. – Сколько кронгеров с меня полагается? Шеварийских кверт у меня нет.

– Ясно дело, – хмыкнул офицер, а затем, демонстрируя гостю, что самую малость проникся к нему симпатией, заговорил тихо и по-геркански: – Ты, вижу, рыцарем только недавно стал, да и в Шеварию впервые пожаловал, поскольку порядков наших не знаешь. С новичков – участников ристалища мы ничего не берем, даже если они заозерники, то бишь герканцы. Ты кронгеры свои лучше у наших мастеров оставь, не поскупись! Сейчас дойдешь до конца причала, палатку увидишь, там тебе все подробно объяснят, но вот те мои советы добрые! Герб на щите до начала турнира лучше тканью завесь. Не любят у нас герканцев и к рыцарям вашим постоянно цепляются, но тех же, кто гербами не сверкает и доблестью по трактирам не кичится, гораздо реже трогают. Ножны и рукоять меча сразу лентой перевяжи да у стражников городских, как только устроишься, печать сургучовую на них поставь. Меч у рыцаря никто отобрать не вправе, но лучше, чтоб все сразу узрели, что ножен оружие твое на нашем берегу не покидало. В центре города не селись, отправляйся лучше в восточный квартал, там и ваших больше, и горожане к герканцам чуток потерпимей. После заката по улицам не слоняйся, да и днем без дела гостиницы не покидай. Не ищи приключений, а то найдешь и не возрадуешься!

Аламез слушал офицера внимательно и, как только тот замолчал, сразу хотел поблагодарить его за участие, однако служивый не дал такой возможности.

– Все в порядке, ступай! Перепись заозерных участников ристалища в конце причала! – произнес пограничник чересчур громко и нарочито строго, а затем грозно прикрикнул на старшего паромщика: – А ты чо, бездельник, прохлодишься?! Нечего возле нашего брега нужду испражнять да вонючи ступалки мыть! Вертай свою плотяру гнилушную в Заозерье поганое!

* * *

Первый час пребывания на северном берегу Немвильского озера стал для Дарка тяжким и утомительным, и дело было даже не в том, что впервые посетивший Верлеж моррон постоянно ощущал на себе неприветливые, презрительные взгляды шеварийцев и слышал раздражающую причудливыми словечками чужую речь. Аламез никак не мог избавиться от непривычного и крайне неприятного ощущения, что спит и видит яркий, абсурдный как по форме, так и по содержанию сон, из плена которого никак не может вырваться.

Верлеж совершенно не походил на город из реального мира, а, скорее, напоминал магическую иллюзию, созданную ради забавы недоучкой-чародеем, не сумевшим выдержать правильность форм построек и гармонию не раздражающих глаз цветов. Где это видано, чтобы дома были не квадратной и не прямоугольной формы, а строились в виде неправильных овалов, вытянутых ромбов или кособоких трапеций, которые, как могло показаться чужестранцу, вот-вот должны обрушиться на мостовую, замощенную камнем неестественно крупной величины и странного голубоватого оттенка. При определенном освещении моррону даже казалось, что прохожие не шагают по улицам, а расхаживают по воде, столь же гладкой, как поверхность Немвильского озера, кстати, называемого здесь Верлежским.

Если к непрактичным, безумным плодам шеварийской архитектуры еще кое-как, но можно было привыкнуть, то яркость ядовитых расцветок вокруг и нелепые их сочетания вызвали у Дарка жуткую резь в слезящихся глазах и монотонную головную боль. Только безумец мог раскрасить фасад дома в блеклый, грязно-серо-зеленоватый цвет, а крышу выложить темно-фиолетовой, почти черной, черепицей к тому же хорошо отражающей солнечные лучи. Красному цвету постоянно сопутствовал желтый или зеленый, а синий чаще всего соседствовал с салатным, бежевым или слегка розоватым. Одним словом, горожан Верлежа или постигло коллективное помешательство, или они в прошлом перенесли неизвестную эскулапам болезнь, побочным эффектом которой стала потеря способности различать цвета. Что именно явилось причиной столь необычных цветовых пристрастий, Аламезу оставалось только гадать. Впрочем, он этим заниматься совсем и не собирался, его цель была куда скромнее – пообвыкнуться в этом чудаковатом мире безвкусицы и избавиться от боли в висках.

Наверняка любой иноземец, не только герканец, посетивший Верлеж, тут же перефразировал бы известную поговорку «Яблоко от яблони недалеко падает!» и с важным видом изрек бы: «Город достоин своих горожан!» Верлеж был творением рук не совсем здравомыслящих жителей, безумие которых просто не могло не отразиться и на их одеждах. Еще нигде Дарк не видел, чтобы мужчины носили на головах не шляпы, а предпочитали ходить или в высоких разноцветных колпаках, украшенных перьями, когтями зверей и прочими охотничьими трофеями, или в приплюснутых беретах с длинным, вытянутым козырьком. К фасону мужских одеяний Аламез уже немного привык, пока рассматривал форму стражников в порту. Теперь уже шеварийские пограничники не казались ему огромными петухами. Шеварийской мужской моде были свойственны следующие черты: мешковатость форм рукавов и штанин; двух– или трехцветная раскраска одежд, преимущественно в вертикальную полоску; огромные пряжки на широких поясах и остроконечных башмаках с высокими каблуками; полупрозрачные чулки бледных расцветок; а также перчатки иль наручи, доходившие аж до локтей.

В цветовом плане и по манере покроя наряды горожанок мало отличались от одежд их мужчин. Они были такими же пестрыми, разноцветными, причудливыми и мешковатыми. Как и в Геркании, шеварийки носили длинные платья, но по бокам, а иногда и спереди юбок верлежских дам красовались разрезы, доходившие порой до самых бедер. Странствуя по городу в поиске места, где можно было бы остановиться на ночлег, моррон вдоволь насмотрелся на стройные ножки молоденьких горожанок и на туго перетянутые чулками нижние конечности их бабушек и матерей. Сначала Дарку это нравилось, но затем наступило пресыщение, да такое сильное, что истосковавшийся по женской компании рыцарь поменял планы на вечер и решил повременить со знакомством с местными борделями.

Конечно же, скромный дорожный костюм Аламеза выделялся на фоне этого пестрого великолепия, и каждый встречавшийся ему на пути горожанин тут же признавал в морроне презренного «заозерника», но в этом, как ни странно, скрывалось и огромное преимущество, трижды облегчившее приезжему жизнь. Герканцы сразу бросались в глаза, и именно у них Дарк справлялся о дороге к восточным кварталам, обитатели которых более терпимо относились к чужакам. Верлеж был большим городом, и путник непременно проплутал бы по его площадям да улочкам до позднего вечера, если бы не советы проникшихся сочувствием соотечественников.

Руководствуясь в своих поисках советами шеварийского офицера, Аламез и не думал искать жилье в центре Верлежа, где запрещалось селиться даже состоятельным и именитым иноземцам, каким он, к сожалению, не являлся. По мере удаления от главной площади города (названия которой моррон не знал и даже не хотел узнавать) и приближения к крепостной стене, отношение хозяев гостиниц к герканцам медленно, но верно менялось от откровенно презрительного к снисходительно-терпимому, однако стоимость комнат оказывалось столь же высокой. Дарку не оставалось иного выбора, как только продвигаться все дальше и дальше на восток, туда, где среди бедняцких халуп и кособоких домишек мастерового люда ютились крохотные островки герканского дворянства на недружелюбном шеварийском берегу – небольшие постоялые дворы, существующие исключительно благодаря тому, что во время турниров там останавливались «состязатели-заозерники». Путь к одному из таких пристанищ герканцев и показал ему встретившийся первым из числа соотечественников барон из Гуппертайля. К сожалению, пожилой рыцарь мучился похмельем, и поскольку спешил заглянуть в полюбившийся ему погребок, то поленился четко описать дорогу к заветному постоялому двору, носившему весьма символическое название: «Гнусное Заозерье». Символичным оно было потому, что отражало не только то, кто именно в нем преимущественно селился, но и отношение горожан к постояльцам.

Моррону еще дважды пришлось уточнять дорогу у встречавшихся ему по пути соотечественников, но, как говорится, «нет худа без добра!». Дарк получил вполне исчерпывающую информацию как о самой гостинице, так и о местах, где можно без драк и скандалов скоротать вечерок, а также между делом узнал адрес нечистого на руку ростовщика, который тайно от властей менял герканские кронгеры на шеварийские кверты, причем по наименее грабительскому курсу.

Надо отметить, что тот день был для Аламеза в каком-то смысле удачным. Его совершенно бесплатно одарили множеством ценных советов, которые помогли не только устроиться на ночлег и сэкономить деньги, но и уберечься от многих неприятностей. Жители Верлежа то и дело недружелюбно косились в его сторону, а несколько компаний агрессивно настроенных горожан, состоящих в основном из числа бедных ремесленников и представителей городской нищеты, даже собирались открыто напасть на одиночку-чужестранца. Однако вид завешенного куском плотной материи герба на щите и рукояти меча, привязанной лентой к ножнам да к тому же скрепленной печатью городской стражи, действовал на «патриотов»-грабителей как церковный крест иль святая вода на черта. Они тут же отступали, даже не осквернив слух герканского рыцаря бранью. Дарк не раз мысленно поблагодарил толстячка-офицера, посоветовавшего ему заглянуть в гости к стражам и за умеренную мзду, так сказать, «узаконить свое пребывание». Ведь печать на рукояти и ткань, прикрывшая герб, были не только символами того, что герканец признает и уважает шеварийские обычаи да порядки, но и предупреждением для местных любителей склок и легкой наживы, что приезжий находится под защитой верлежских властей. Нападение на него означало бы верную смерть для всех участников драки, а их розыск был для городской стражи чем-то вроде долга чести.

Плутая по извилистым улочкам города и его пустырям, на которые совершенно неожиданно забредал, Дарк потерял счет времени. Лишь солнце, порой выглядывавшее из-за ярких, разноцветных, слепящих глаза крыш, подсказывало моррону, что следовало поспешить. Небесное светило давненько миновало точку зенита и уже проделало половину пути до заката, когда изможденный поисками ночлега рыцарь наконец-то добрался до постоялого двора, название которого противно было произнести любому герканцу.

Как ни странно, заведение оказалось довольно неплохим как снаружи, так и изнутри. А его хозяин показался моррону весьма обходительным и разумным человеком, что выражалось как в его довольно дружелюбном отношении к «заозерникам», так и в плане платы, которую он заранее взимал с посетителей. Он не только предоставил новому постояльцу неплохую комнату на втором этаже, но и одарил Дарка весьма уместным советом:

– Добромилостивый знатник, это, бесспорно, не моя хлопота, но возьмусь вас слегка облагоразумить, – тихо прошептал тщедушный старичок, пока Аламез отсчитывал кронгеры. – Неким вашим сородиновичам могет не по нраву прийтись тряпа на вашем защитнике, да и печать с лентой им зыркалки колет… Уж трижды за это семидневье подрачки случались… Отдельны, неразумны задиры могут на вас поклепать в трусости и в том, что вы замарали послушанием нашим законам честь герканского верховника! Советую защитника, пока вы в отдыховальне моей, расчохлить, а держалку меча под плащом хоронить. Иль еще благостней, ступайте к молотобойцу, купите свежий меч и только его внутрях отдыховальни позыркать дозволяйте, а как в город выходите, иное оружие, печатью замаранное, на поясовник нацепляйте!

– Сколько я должен за столь дельный совет? – поинтересовался моррон, без доли иронии и ничуть не покривив душой. – На сколько монет должна потянуть моя благодарность?

– Ах, бросьте, добромилостивый знатник, – тихо рассмеявшись, отмахнулся добродушный шевариец. – Я просто не желаю, чтоб отдыховальню мою раскрушили, да и дохлявчики на задворье как-то без надобности…

Похоже, хозяину действительно надоели склоки и кровопролитье между герканскими постояльцами, раз он даже от вознаграждения отказался. Кому понравится по три раза за неделю хоронить изрубленные на куски трупы, а затем объясняться со стражей, доказывая, что свежий покойничек – дело рук его соотечественников, что «заозерники» перессорились и передрались, а его прислуга к смертоубийству не имеет ни малейшего отношения?

Поблагодарив старичка легким наклоном головы (как и полагалось рыцарю выражать свою признательность простолюдину), Аламез отправился наверх, где ему были отведены маленькие апартаменты. Уставшего от множества впечатлений и от чересчур долгого скитания по чужому городу путника радовало, что капризная Госпожа Удача сопутствовала ему весь день. Дарк и не догадывался, что она ему коварно изменит еще до того, как он сможет скинуть сапоги и блаженно растянуться на мягкой кровати. Моррон не мог знать, что, как только он переступит порог погруженной в вечерний полумрак комнаты и закроет за собой дверь, его крепко обхватит сзади чья-то сильная рука, а к горлу будет приставлена холодная и острая сталь кинжала.

Глава 3

Вечер, достойный трудного дня

– Кошель на поясе, в котомке ничего ценного, но ведь ты же не за этим пришел… – стараясь не поцарапать горло об острое лезвие кинжала, прошептал Аламез, за считаные доли секунды успевший не только оценить свое незавидное положение, но и догадаться о намерениях поджидавшего его в темноте злодея. – Давай уж, говори, зачем пожаловал, не томи бессмысленным ожиданием! Я ж не девица, чтоб в предвкушении грядущего усладу находить…

Захват жертвы злоумышленник выполнил идеально, и шансы вырваться были настолько малы, что Дарк сразу отказался от попытки сопротивления, впрочем, в том и не было никакого смысла. Левая рука напавшего, проскользнув сзади между рукой и корпусом, крепко вцепилась в ключицу моррона. Боли сильные пальцы пока не причиняли, но при попытке вырваться они одним легким нажатием заставили бы рыцаря взвыть и, позабыв о борьбе, опуститься на колени. Росточком злодей был не очень велик, спина моррона ощущала теплоту его ровного дыхания где-то в области лопаток. При таком раскладе ударить затылком в лоб злоумышленника не удалось бы. Кинжал незнакомец держал умело, но это было всего лишь оружие для острастки, которым владелец не воспользовался бы ни при попытке жертвы закричать, ни при борьбе.

Неизвестная особа явно не являлась ни грабителем, ни убийцей. Охотник до чужого добра выбрал бы более солидную добычу, да и не стал бы усложнять свою жизнь такими трудностями, как пленение и запугивание жертвы. Один точный, умеренной силы удар короткой дубинкой иль даже кулаком по основанию черепа избавил бы разбойника от многих хлопот, да и сэкономил бы ему уйму времени. Душегуб тоже действовал бы проще – полоснул бы кинжалом по горлу и тут же толкнул бы жертву на кровать, чтобы снаружи никто не услышал звук падения мертвого тела, а брызнувшая фонтаном кровь из перерезанных артерий не запачкала бы одежд злодея.

Аламез понял сразу: тот, кто решился нанести ему поздний визит, не охотился ни за его жизнью, ни за его скудным добром, а желал всего лишь поговорить, однако по какой-то пока неизвестной моррону причине счел такое угрожающее начало беседы вполне уместным.

– Будь по-твоему, токмо не дрыгайся и не ори! – прозвучал за спиною Дарка вкрадчивый шепот, а горло рыцаря тут же перестало ощущать весьма неприятное касание острого лезвия. – Как свечу зажгу, обернись!

Через миг скользнула назад и рука, давившая на левую ключицу. Находившийся по-прежнему за спиной гость быстро и почти бесшумно сделал пару шагов назад, а спустя несколько мгновений послышалось чирканье огнива. Лишь с третьего раза незнакомцу удалось высечь искру и зажечь проклятый огарок, едва осветивший небольшое помещение, но зато сразу зачадивший, как старая, провалявшаяся в чулане не один год церковная лампада.

Тусклый свет вырвал из мрака крохотный участок комнаты. Глазам моррона предстали лишь передний край кровати да низенький столик, на котором стоял проржавевший кувшин с какой-то мутной, пахнущей затхлостью жидкостью, скорее всего, обычной водой, но только налитой с неделю назад. Стараясь не делать резких движений и не провоцировать опасного визитера, Дарк медленно обернулся, чтобы взглянуть на его лицо. Во-первых, Аламезу было крайне интересно узнать, кто же к нему пожаловал в гости, а во-вторых, разговаривать с человеком, стоя к нему спиной, было и неудобно, и неучтиво.

Мерцающее пламя хорошо освещало скуластое, широкое лицо и обрамлявшую его короткую, опрятно разглаженую бородку. Дарк был знаком с непрошеным гостем, но сразу его не признал, что, впрочем, было немудрено. За те три года, что они не виделись, волевое лицо низенького, но широкого в плечах и мускулистого контрабандиста из Альмиры заметно осунулось, а голова с бородой изрядно поседели. Последний факт удивил Аламеза, ведь нежданный посетитель вовсе не был человеком, и даже до обращения в моррона в его жилах текла лишь часть человеческой крови. Бессмертные воины Одиннадцатого Легиона были избавлены Коллективным Разумом от такой удручающей неприятности, как старение, однако давний знакомый Дарка, похоже, стал одним из немногих исключений из этого правила.

– На седину да морщины мои не смотри… энто Гентар меня на всяк случай состарил, – развеял последние сомнения Аламеза слегка улыбнувшийся визитер. – Боялся некромантушка, что рожу мою кто признает, я ж и с шеварийцами ранее дела торговые имел…

– Грабл… Грабл Зингер, – лишь через несколько секунд молчания Дарк тихо произнес, почти прошептал имя гостя.

– Он самый, так сказать, собственной персоной, – хмыкнул полугном, как-то измудрившись прикрепить огарок свечи к дверному косяку и при этом даже не капнуть воском на свою довольно опрятную, хоть и не новую рубаху. – Правда, я в сердце надежду таил да лелеял, что ты меня контрабандистом Граблом назовешь, уж больно по тихой альмирской жизни соскучился, но нет так нет, губу с обиды закатывать не стану, да и ножкой не затопаю, так уж и быть.

– Смотрю, шуткуешь все, лапищи распускаешь да с ножичком балуешь… Чем я тебя сподвиг на столь нерадушный прием? И вообще, что ты в Верлеже делаешь?

Хоть начало встречи двух морронов было весьма неприятным (по крайней мере, для одного из них), да и цель пребывания Грабла на шеварийской земле пока оставалась для Аламеза загадкой, но Дарк чувствовал себя в безопасности в присутствии другого легионера, поэтому и позволил себе расслабиться. Он не только повернулся к гостю спиной, но и, быстро стянув с ног сапоги, растянулся на кособокой да к тому же шаткой кровати.

– Шуму не люблю да лишние дрыганья притомляют, вот кинжальчик к горлышку твому и приставил. Кто тя знает, а вдруг бы ты с порога на весь притон заголосил иль за меч схватился? Нам внимание чужаков ни к чему, а чужаки для нас все, что верлежцы, что герканские рыцарята, – принялся объяснять свое поведение Грабл, попутно выискивая по углам комнаты огарки свечей и тут же, по мере нахождения зажигая их от уже горевшей свечи и прикрепляя ко всем горизонтальным поверхностям, которые попадались ему на глаза. – Что ж остального касаемо, то я на шеварийский берег вместе с Фламмером приехал. Гентар подсобить твому дружку просил… Так что пустословить зазря не стану! Думаю, ты знаешь, зачем я здесь, да и сам за тем же пожаловал…

– Не притомился врать, дружище? – не видел смысла скрывать недоверие Аламез. – Может, тебя и привело в Верлеж задание Легиона, но вот к делам Анри ты уж точно ни малейшего отношения не имеешь…

– А это еще почему? Что за бред?! – опешил Грабл и даже выронил только что зажженный огарок себе на рубаху.

– Анри бы не стал тебя ко мне посылать, а сам бы в гости пожаловал… – привел довольно весомый аргумент Аламез. – Уж слишком долго мы друг дружку знаем, чтоб через третьих лиц общаться, да и не упустил бы Фламмер возможности со мной на пару полудюжину кувшинов винца опустошить. Врешь убедительно, молодец, но вот о соклановцах мог бы и поболе разузнать, хотя в том мало твоей вины, Мартин схалтурил, получше должен был тебя подготовить…

Изумление сменилось приступом гнева. Даже при тусклом свете свечей Дарк увидел, как глаза Грабла налились кровью, щеки стали пунцовыми, а короткие сильные пальцы соклановца раздавили не только огарок очередной свечи, но и сломали находившееся в руке огниво. Вообще-то Аламезу очень повезло, что в жилах оскорбленного им легионера текла лишь малая часть гномьей крови. Окажись на месте Зингера чистокровный гном, да еще из подземелий Махакана, Дарку не поздоровилось бы. Мощные кулаки низкорослого крепыша тут же принялись бы учить его доверию да учтивости, притом не иначе, как вбивая житейскую науку прямиком в голову. Грабл же был всего лишь потомком гнома, прожившим всю жизнь среди людей и к тому же обращенным в моррона. Эти обстоятельства сделали его более сдержанным и рассудительным, чем порой не в меру пылкие предки.

– Мож, ты вначале меня дослушаешь, а уж затем твоя дурная башка выводы делать примется?! – четко и жестко произнес Грабл, взяв себя в руки и разжав грозно похрустывающий обломками огнива кулак. – Пасть же впредь не рекомендую без повода разевать, да и следи, насколько поганы слова, что из нее вылетают!

– Вот что, дружище, – произнес Дарк, резко сев на кровати и ловко, не разлив ни капли затхлой воды из кувшина, подвинул к себе босой ногой низенький столик. – Давай-ка заново беседу начнем, а то она как-то не задалась. Щас хозяина крикнем, пущай вина принесет да пожрать чего посытнее…

– Некогда брюхо набивать, да и от выпивки пока воздержаться стоит, – интенсивно замоталась в знак несогласия непривычно опрятная голова Грабла. – Фламмер в беде, в большой беде! А будь иначе, я к те и не пришел бы, да и не было бы меня щас в Верлеже…

– Садись и все по порядку выкладывай! – потребовал, практически приказал Дарк, оставшийся только внешне спокойным. А на самом деле тревожное известие просто обрушилось на моррона; потрясло, раздавило его и даже привело к неприятному и очень болезненному покалыванию в сердце. – Подробно, но лишь по существу! Детали потом обговорим, коль нужда в том возникнет…

– Я ж так и хотел, – недовольно проворчал полугном, небрежно скинув на пол кувшин с протухшей водою и усевшись на столик, как на табурет. – Это ж ты ерепениться стал да гонор выказывать. Смолчал бы вовремя, давно б уж к делу перешли.