Черное солнце Афганистана

— Ваня, мудришь!

— Чем же тогда дышать, если рот закрыть и носом нельзя?

— Как чем? — нарочито удивился Одинцов. — Я ж пояснил! Ладно, повторяю. Как выпьешь, сразу закрывай рот и носом не дыши.

Все дружно рассмеялись. Подняли свои нурсики, сдвинули их над столом, чокнулись.

— За нашу непобедимую и легендарную!

Майор Екимов выпил вместе со всеми, еще раз поздравил инженеров с праздником и направился встречать прилетающее начальство. «Благодаря стараниям наших правителей, — грустно думал он, — в прошлом непобедимая в настоящее время становится только легендарной». Противное ощущение, что выпил не спиртосодержащий напиток, а чистых сто пятьдесят грамм керосина, не проходило, стойко держалось и напоминало о себе при каждом выдохе.

— Товарищ майор!

Екимов остановился. Отдав честь, приблизился дежурный по части офицер. От него попахивало знакомым еще с курсантских лет запахом тройного одеколона. «Везет же людям», — понимающе подумал командир эскадрильи.

— Поступила секретная информация. Приказано вам доложить немедленно.

— Слушаю.

— Передаю дословно. Из Пакистана, по агентурным источникам, в провинцию Нангархар тайными горными тропами начинают перебрасывать вооруженные отряды Хикматиара, которые прошли специальную военную подготовку, — и добавил, что целевых конкретных указаний на боевые вылеты из штаба не поступало.

— Значит, надо ждать гостей, — высказал вслух свою мысль Екимов.

— Так точно, товарищ майор! Джелалабад — центр провинция Нангархар…

— Проверить и усилить охрану стоянок вертолетов, — приказал Екимов.

— Сам обойду посты, товарищ майор.

— Это все?

— Нет, не все. Есть и приятная новость. Прибыли афганские артисты, — с улыбкой доложил дежурный. — В честь нашего праздника они дадут концерт.

— Сколько их? — спросил Екимов.

— Шестеро. Четыре афганца и две женщины.

— Где они?

— Около штаба на перроне, товарищ майор. Хотят с вами договориться, когда разрешите им устраивать концерт.

— Пошли к ним.

Артисты почтительно приветствовали командира. Бросалась в глаза некая изысканность в одежде, интеллигентность в жестах. Мужчины смуглолицые с аккуратно подстриженными бородами, кисти рук тонкие, холеные, не знакомые с повседневным простым трудом. Две симпатичные молодые женщины, на вид которым можно было дать лет по двадцать пять. Брови у каждой подведены по-восточному сурьмой. Афганки стреляли черными глазами из-под дорогих шелковых платков, покрывавших их головы. Артисты принесли с собой старинные музыкальные инструменты, напоминающие волынку, дутар, пастушью дудку и восточный бубен, на основании которого поблескивали медные бляшки.

Один из артистов, по видимому старший, на сносном русском языке пояснил, что они пришли к советским братьям в день их важного праздника и от чистого сердца исполнят перед храбрыми советскими летчиками старинные афганские песни, сыграют народные музыкальные мелодии, а женщины будут не только петь, но и танцевать красивые танцы.

Екимов в свою очередь, стараясь не дышать в их сторону, поблагодарил артистов за столь приятный сюрприз, и сказал, что он лично несказанно рад их приходу. И еще добавил, что личный состав воинской части с радостью и большим интересом познакомится с музыкальным искусством древнего афганского народа, что концерт, если артисты не возражают, можно будет начать сразу же после праздничного построения летного состава, здесь же на свежем воздухе, на аэродроме.

Артист перевел речь командира своей команде. Афганцы дружно закивали, давая понять, что согласны.

— Может быть, у вас имеются какие либо просьбы или пожелания? — спросил Екимов. — Я к вашим услугам и готов их рассмотреть.

Афганец кивнул и приложил руку к сердцу:

— Есть маленькая у нас просьба, дорогой товарищ советский командир. Маленькая, маленькая!

— Слушаю вас внимательно.

То, что услышал Екимов, говоря боксерскими терминами, сбило его с ног, бросило в нокдаун. Руководитель группы артистов попросил дать им перед началом концерта немного… настоящей русской водки или спирта! Как он выразился, «для настроя души». И это произнес спокойным голосом, как само себе разумеющееся, представитель интеллигенции, представитель культуры в традиционно непьющей мусульманской стране, где, как наставляли Екимова, строгие законы шариата исключают употребление любых спиртных напитков, жестко карают нарушителей и вероотступников! Политработники особо заостряли на этом внимание, чтобы летчики в Афганистане случайно не оскорбили правоверных мусульман одним лишь упоминанием о выпивке, об употреблении спиртных напитков…

Екимов мельком посмотрел на дежурного офицера, тот на Екимова. Они понимающе переглянулись. Нет, не ослышались. Артисты просили именно водки или спирта. На ум невольно пришли слова из кинофильма «Белое солнце пустыни» на счет того, что «восток — дело тонкое», а значит, еще полон загадочного и противоречивого.

Майор мягко и деликатно пояснил артистам, что в настоящее время у летчиков нет в наличии водки и спирта, их еще не привезли из Советского Союза, просто не успели доставить к празднику.

— Есть только технический спирт, который, извините, пахнет самолетом, — и тут же добавил, стараясь не дышать в сторону артистов: — Очень пахнет, как керосин! Летчики его разводят кока-колой, но запах все равно присутствует.

Артисты полопотали между собой, потом дружески заулыбались и закивали.

— Можно и такой! Даже очень хорошо, когда будет пахнуть самолетом!

— Ну, дают афганцы! — шепотом произнес дежурный офицер.

Но руководитель артистов оказался с острым слухом, однако понял смысл сказанного по-своему. Он заулыбался и закивал:

— Обязательно будем давать хороший афганский концерт!

По приказу Екимова дежурный офицер принес полную флягу спиртосодержащей жидкости и кока-колу. Артисты по очереди понюхали, попробовали на язык, радостно заулыбались.

— Спасиба! Ташакур! Спасиба по-русски будет.

Разделили содержимое фляги на шестерых по-братски, разбавили кока-колой и выпили все до капли. Керосиновый запах их ни сколько не смущал. Довольные, порозовевшие, о чем-то быстро заговорили между собой.

— Дорогой товарищ советский командир, мы будем давать вам очень хороший концерт, — сказал Екимову повеселевший руководитель бригады артистов. — А когда песни и музыку будем кончать, пожалуйста, подарите нам еще такую железную бутылку водки, которая пахнет самолетом.

— Ну, если так вам понравилось, то сделаем обязательно, — пообещал Екимов и приказал дежурному офицеру. — Это на твоей совести! Я могу замотаться, а ты заранее приготовь фляжку.

— Будет исполнено, товарищ майор! — отчеканил тот, мысленно, как и командир, удивляясь афганским артистам.

3

Праздничное построение личного состава эскадрильи состоялось на временном плацу — так была названа просторная площадка перрона около здания аэровокзала. В этот день боевых вылетов практически не было, а для выполнения экстренных задач, если они вдруг возникнут, было назначены звено боевых Ми-24, или как их любовно именовали «крокодилов», и пара вертолетов Ми-8.

Из динамика лилась бравурная музыка. На обшарпанной серой стене аэровокзала со следами и выбоинами от пуль и осколков, — следы от автоматных очередей, оставленные нашим десантом в конце ноября 1979 года, — был укреплен лозунг на красном полотнище, творение замполита и армейских самодеятельных художников: «Вам выпала великая честь с оружием в руках надежно защищать святые идеалы Страны Советов и на деле осуществлять интернациональное братство наших народов!»

В паре десятков метров от здания росла одинокая пальма, бросавшая жидкую тень. В этой тени и стоял длинный стол, покрытый кумачовой материей, для командования и гостей. А весь личный состав, соблюдая равнение, стоял на плацу, жарился и потел под палящими лучами афганского солнца, показывая своим бравым видом, что готов и далее выполнять ленинский завет по защите идеалов, укреплять брежневское интернациональное братство на этой необъявленной войне, претворять в жизнь девиз социалистического соревнования в армии и даже полезть к черту на рога или слетать к кузькиной матери.

Александр Беляк стоял во втором ряду, позади командира своего экипажа капитана Паршина и видел, как у того под мышками на форменной одежде расползались пятна пота. Такие же темные разводы под мышками возникли и у других пилотов, стоявших в строю. Александр и сам чувствовал, что нижняя майка-безрукавка уже прилипала к телу, а торжественное мероприятие только начало набирать обороты. После выноса знамени и исполнения государственного гимна, командир полка подполковник Белозерский, гладковыбритый и важный, поздравив личный состав эскадрильи с праздником, предоставил слово начальнику штаба полка майору Склякину. Тот раскрыл красную папку и стал торжественным голосом зачитывать длинный праздничный приказ Министра обороны Советского Союза.

А за кумачовым столом в жидкой тени от пальмы находился худощавый, подполковник Корниловский, начальник политотдела, сжимавший в руке папку с тезисами доклада. Тут же рядом стоял прилетевший из Кабула начальник штаба Авиации 40-й Армии рослый полковник Чернявин, который непременно скажет «зажигательную» речь, и невысокий, плотный телом, полнолицый черноусый подполковник в светло-бежевом парадном мундире — начальник политотдела 11-й афганской пехотной дивизии, который похоже не только не чувствовал зноя, а скорее зяб в это по-ихнему еще зимнее время. Рядом с ним стояли начальник Джелалабадского аэропорта в светом костюме военного покроя, два советника, афганские артисты и группка загорелых афганских же пионеров в белых рубашках с красными галстуками на шее и букетиками цветов в руках.

— По самым скромным подсчетом, милые кузнечики, нам предстоит париться под солнцем еще час с хвостиком, — тихим голосом сказал Друзьякин, от которого разило луком и густым запахом тройного одеколона. — Санек, ты как?

— Нормально, — так же тихо ответил Беляк.

— А мыло прихватил?

— Какое еще мыло? — удивился Александр, не чувствуя подвоха.

— Обыкновенное.

— Зачем?

— Чтоб намылить спину и задницу! А то ведь зазря потеешь.

В строю послышался легкий смешок.

— Без мочалки, Вася, у него не получится, — со знанием дела сказал старший лейтенант Гусаков. — У меня есть дельное предложение.

— Выкладывай, Гена.

— Первой шеренге сомкнуться поплотнее, плечом к плечу, чтобы стенка образовалась. А вторая сможет пригнувшись, перебежками, смотаться к арыку, искупаться и вернуться в строй.

— А мы что, рыжие? — возразил шепотом Друзьякин. — Или купаться не хотим?

— Конечно рыжие! Рыжие и полосатые.

— Тише, вы! Давайте послушаем. Афганец речь толкает.

Начальник политического отдела 11-й афганской пехотной дивизии, выпятив грудь, говорил, как принято на востоке, длинными цветастыми фразами. Он превозносил и славил советских братьев по оружию, особенно «храбрых орлов с железными крыльями», которые помогают афганском народу бороться с врагами и утверждать достижения славной апрельской революции. Было видно, что он весьма доволен собой и гордится свой дипломатической миссией. Каждую его фразу переводчик-афганец озвучивал на корявом, но вполне сносном русском языке.

— Командование афганской пехотной дивизии поздравляет всех воинов с красивым и важным всеармейским праздником и в честь такого большого дня приняло решение преподнести самым хорошим и лучшим офицерам и солдатам наши скромные афганские подарки, — произнес переводчик и, взглянув на своего подполковника, который важно и утвердительно кивнул, закончил: — И еще дарит на ваш праздник три хороших барана для красивого шашлыка и плова!

Последняя фраза вызвала оживление в строю. Один афганский солдат принес коробку с подарками к столу, а второй держал на привязи весьма упитанных баранов, у которых вместо хвостов отвисали увесистые жирные курдюки.

Командир полка Белозерский с радостно-приветливой улыбкой от имени всего личного состава поблагодарил афганского подполковника за поздравление, за высокую оценку советской армии и за подарки, которые скрепляют дружбу, и пожал ему руку. Подполковник Корниловский вынул из папки лист бумаги и стал зачитывать фамилии десяти счастливчиков, которым предназначались подарки.

Летчики выходили и выстраивались в одну шеренгу около стола. Командир эскадрильи майор Екимов, инженер по вооружению майор Одинцов, командир звена капитан Паршин, командир экипажа старший лейтенант Гусаков…

Александр радостно встрепенулся, когда подполковник Корниловский назвал его фамилию.

— Лейтенант Беляк! — произнес зычным голосом замполит и добавил: — Лейтенант Александр Беляк за успешное выполнение боевых заданий еще награждается и Почетной Грамотой командованием нашей Воздушной Армии.

Когда были зачитаны все фамилии и начальник политотдела афганской армии раскрыл коробку с подарками, неожиданно для всех стоявших на плацу, из-за стола вышел полковник Чернявин и… стал в шеренгу первым.

Александр, провожая взглядом Чернявина, как и многие летчики, удивлялся не только его поведению, но и откровенной беспардонности. Как же он решился на глазах у всех получать подарок из рук низшего чина по воинскому званию да еще иностранной армии? Но еще больше удивило и откровенно покоробило всех то, что полковник, начальник отдела штаба авиации 40-й Армии, получив в подарок из рук подполковника афганской армии часы иностранной фирмы, прокричал:

— Служу Советскому союзу и Афганской Саурской апрельской революции!

«А чтобы он сказал и как бы повел себя, если бы ему подарили не часы, а автомобиль?» — подумал Александр.

Все остальные военнослужащие, получив подарок, четко произносили:

— Служу Советскому Союзу!

А командир эскадрильи майор Екимов, получив в подарок белую рубашку, как бы давая оценку этому мероприятию, сказал громко одно слово благодарности:

— Спасибо! — и добавил на афганском языке. — Ташакор!

Артисты подняли музыкальные инструменты и заиграли бодрую музыку, а афганские мальчишки и девчонки, смуглые до черноты в белых русских рубашках и с красными пионерскими галстуками на шее, поспешили к столу президиума и к шеренге награжденных вручать букетики алых цветов. Солдат-афганец, по приказу подполковника, поспешно потащил упирающихся баранов к президиуму, награждая испуганных животных пинками.

И вдруг произошло то, чего меньше всего ожидали в этот праздничный день. В воздухе что-то тонко зазвенело, послышался нарастающий тревожно-знакомый свист, и в следующее мгновение раздался оглушительный грохот. Земля вздрогнула от разрыва реактивного снаряда.

— Ло-жи-и-ись! — зычно, перекрывая грохот взрыва, скомандовал Екимов.

Все мгновенно выполнили команду, попадав на землю. Александр, привычно, как отрабатывали на учениях, закрыл голову руками, и всем телом ощутил жаркую теплоту, исходившую от разогретой солнцем утоптанной плотной земли. Взвизгнули, пролетавшие над ним, осколки, послышался звон разбитого стекла.

За первым снарядом последовал второй, третий, пятый, седьмой… Обстрел велся из нескольких гранатометов. Взрывы раздавались на перроне, на взлетно-посадочной полосе и на стоянках вертолетов.

Щелк, щелк, щелк! Смертоносные осколки глухо и торопливо ударялись о камни, о плац, о ствол пальмы, о стену аэровокзала, разрывали алую ткань праздничного лозунга.

На левом фланге послышался отчаянный вопль, отборная ругань и стоны раненых. Полковник Чернявин и афганский начальник политотдела, словно соревнуясь друг с другом, по-пластунски, вжимаясь животами в землю, молча и торопливо поползли к спасительной распахнутой двери здания аэровокзала. За ними следовали, стараясь не отстать, замполит Корниловский и начальник аэропорта.

Раздался визгливый крик раненого барана, и ошалелые животные рванулись в сторону взлетной полосы, увлекая за собой афганского солдата, который в отчаянном страхе заорал что-то на своем языке.

В грохоте разрывающихся снарядов и противно свистящих над головой осколков, Александр вжимался в спасительную теплую землю. Всем своим существом он ощутил неведомое ранее тягучее чувство одиночества и обреченности. Животное чувство самосохранения липкой паутиной обволокло со всех сторон вспотевшее тело. Он торопливо и жадно глотал открытым ртом сухой горячий воздух, и, казалось, во всем мире не существовало силы, которая могла бы заставить его оторвать тело от этой спасительной пыльной земли.

Обстрел окончился так же внезапно, как и начался. В наступившей гулкой тишине слышались стоны и ругань.

— Петро, вставай! Петро, хоть пошевелись! — умолял кто-то своего погибшего друга.

Летный состав нехотя поднимался, люди старались не глядеть друг другу в глаза, стесняясь минутной слабости и душевной растерянности. Александр машинально счищал пыль с наглаженной рубашки. И в этот момент он почувствовал, что этот налет, жестокая реальность войны, невидимыми духовными нитями сблизила и спаяла их, таких непохожих и разных людей, слетевшихся сюда, на афганскую землю, со всего необъятного Советского Союза, и многое для них становилось ясным и простым, несмотря на то, что жизнь шла по самой грани своего бытия и никто заранее не знал о том, будет ли он жив через минуту… Беляк грустно улыбнулся, вспомнив пророческие строчки из книги, над которыми всего несколько часов назад так беспечно ухмыльнулся, а теперь и сам убедился, что рок судьбы неумолим и действительно никто не знает о том, что с ним произойдет в ближайшем будущем…

Дежурный офицер, пригнувшись, побежал на левый фланг строя, где снаряды рвались особенно кучно, и вскоре вернулся с печальной вестью.

— Два трупа и пять раненых, — торопливо доложил он командиру полка, — а поврежденных вертолетов нет!

Белозерский, приходя в себя от пережитого, старался унять внутреннее волнение и не показать подчиненным свою человеческую слабость.

— Пара Гусаков и Хромов подготовиться на вылет! — поспешно приказал он. — Надо накрыть бандитов!

— Товарищ подполковник, у меня летчик-оператор получил ранение! — доложил Гусаков.

Белозерский оглядел стоящих поблизости летчиков и его тревожно блуждающий взгляд задержался на Александре. Он указал на него пальцем.

— Ты! — и приказным тоном уточнил: — Лейтенант Беляк, заменить летчика-оператора в экипаже Гусакова!