Падение сквозь облака

— Она выходила за стену?

— Никогда не выходила.

— Значит, она была узницей?

— Она была узницей, но не считала себя таковой. У нее было все, что могла пожелать девочка. Наряды, книги, игрушки, пони для катания, куклы для игры, деликатесы со всех концов света и слуги, угождающие ей с рассвета до ночи.

— Были у нее братья и сестры?

— Тогда не было, хотя позднее появились.

— Она скучала?

Наши пальцы продвинулись дальше, пока не сомкнулись. Он перебрал своими пальцами мои, последовательно, один за другим, и взглянул на меня.

— Нет, потому что у нее был партнер для игры. В ходе войн с соседними странами ее отец захватил много пленников. Одним из них был мальчик, княжеский сын, которого ее отец похитил. Поскольку он был монарших кровей, ему позволили играть с Анной, присутствовать на ее уроках и бегать с нею по дворцовым садам. Они стали неразлучными друзьями.

— Как его звали?

— Его звали Лот. По мере взросления изменялись их чувства друг к другу. К тринадцати годам Анна знала, что любит Лота. Она призналась в этом, и Лот ответил, что тоже любит ее. Они поклялись никогда не разлучаться и не любить никого другого.

Отец Анны был слишком занят государственными делами, чтобы заметить, как дети стали взрослыми. Им все еще позволялось свободно бродить по дворцовым садам. Прошло не так много времени, прежде чем их беготня наперегонки и суматошные игры перешли в нечто совершенно другое. Когда Анне исполнилось пятнадцать лет, она забеременела от Лота.

— Была ли политическая выгода от их женитьбы, которая связала бы две страны брачными узами?

Свет настенного светильника за спиной Гевина освещал его левое предплечье и шею. Я заметила глубоко въевшуюся в крохотные линии его кожи над ключицей грязь. Представила, как слизываю грязь, ощущаю твердые частицы на языке, нежность его очищенной кожи.

— Тогда их отцы были заклятыми врагами. И Анна понимала, что должна вынашивать своего ребенка во дворце. Ей приходилось прятать его от отца.

— Как она это делала?

Гевин скользнул левой рукой вперед так, что наши ладони соприкоснулись, и охватил пальцами мою руку. Его рука была горячей и сухой.

— Служанка помогала ей скрывать беременность, бинтуя ее тело и одевая ее в свободные платья. Тайну ее беременности знали только они трое. И когда Анна рожала, роды принимали Лот и эта служанка.

Гевин отпил немного пива из кружки, я последовала за ним. Мне приходилось пользоваться левой рукой, поскольку он крепко держал мою правую руку, а разрывать эту связь мне не хотелось.

Прошло несколько секунд, минута, две. Он оставался погруженным в свои мысли, его взгляд был устремлен на поверхность стола. Я ждала продолжения рассказа. Боялась его потерять.

— Что случилось с ребенком? — произнесла я почти шепотом.

Гевин бросил на меня быстрый взгляд, осознал, как крепко сжимал мою руку, и ослабил хватку — наши пальцы по-прежнему касались друг друга, нажим исчез.

— Нашелся странствующий купец. Анна попросила его взять с собой младенца в страну, откуда родом его отец. Они с Лотом вручили купцу свои кольца, чтобы он передал их ребенку, когда тот вырастет, а также пергамент, содержавший сведения об обстоятельствах его рождения. На следующий день младенца тайком вынесли с территории дворца.

— Печальная история.

— Да, печальная.

— Что случилось с Анной и Лотом после этого?

Он бросил на меня удивленный взгляд, словно я задала нелепый вопрос.

— Не знаю. Не слышал, что с ними случилось. Знаю только о судьбе ребенка.

Это стало правилом. Я ходила по прибрежной тропе, а Гевин проводил день в пабе. Вечерами я приносила ему что-нибудь от себя — ракушку, морскую звезду или анекдот, а он продолжал свою историю. Я заметила, что, шагая среди утесов под яркими лучами солнца, тоскую по тяжелому запаху паба, по голосу Гевина, завораживающему меня своей сказкой, по прикосновению его руки. И мне казалось, что он оживал только тогда, когда являлась я, словно его день тратился только на ожидание.

Но это не могло продолжаться вечно. Вечером в пятницу паб был переполнен народом, и нам приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга.

— Завтра еду в Солкомб, — сообщила я.

— В Солкомб? Гулять?

— Нет, работать. Прибывают туристы. Разве ты не заметил, что кемпинг заполнен под завязку?

— Да, враг наступает, — заметил Гевин.

— Не враг. Клиенты. Ты хочешь поехать?

Я не думала, что он согласится. О занятиях живописью не было речи с тех пор, как мы приехали. Он не проявлял желания что-либо делать, кроме как пить пиво в пабе. Однако он сказал, что хотел бы поехать.

Когда я встала на следующее утро, вокруг не было никаких признаков присутствия Гевина. Обычно я поднималась первой, а он все еще лежал завернутым в коврик, который покрывался росой. Пинком я заставляла его проснуться. Но сегодня ничего этого не было. Я заглянула в заднюю часть пикапа — там лежал его коврик, свернутый, как надо, — решила принять душ и оставить тревогу на потом.

Когда вернулась, он только что закончил приготовление кофе на небольшой походной плитке Кирстен. Гевин принял душ, вымыл волосы и побрился. Его было трудно узнать.

— Не хочу отпугивать твоих клиентов, — пояснил он.

Гевин взглянул на меня и улыбнулся как раз в то время, когда я делала глоток кофе. Я проглотила его слишком быстро и обожгла горло. Он выглядел так необычно. Убрав с лица волосы, он стал моложе. Раньше я полагала, что его возраст умещается в промежутке между двадцатью пятью и сорока пятью годами, теперь же можно было сказать, что он приближается к тридцати. У него была гладкая белая кожа, на левой стороне скулы помещался шрам длиной три дюйма. Я импульсивно захотела провести по шраму указательным пальцем — или языком, — но вместо этого сделала еще один обжигающий глоток кофе.

— Ты не хочешь позаимствовать тенниску? — спросила я его.

Он был, однако, счастлив тем, что у него есть. Пока мы пили кофе, его волосы сохли на солнце, а ветер сдувал их с плеч.

— Думаю, надо подстричься, — сказал он.

В Солкомбе он отыскал магазин секонд-хенда и купил там еще пару теннисок и ботинки-«гады». Этим вечером после продолжительного дневного времяпрепровождения на берегу бухты мы зашли в паб за чипсами и пивом. Барменша его не узнала.

Последующие два дня также прошли в делах. В Солкомбе толпились туристы, и все малышки желали заплести свои волосы в косички. Некоторые из них помнили меня с прошлого года. Ловким приемом с моей стороны было отказать нескольким из девчонок в услугах под тем предлогом, что, мол, сожалею, но сейчас занята по горло, приходите утром. И они приходили. Группка девчонок, ожидающих приема в начале дня, способствовала устойчивому наплыву клиентов. К вечеру воскресенья у меня ныли пальцы.

Понедельник был официальным выходным днем. Мы сидели у моря на индийском покрывале. Когда я работала, Гевин, если находился рядом, наблюдал за моими действиями, свесив ноги с волнолома или слоняясь взад и вперед. Он не всегда находился рядом. Нередко уходил изучать город и пабы, время от времени возвращался ко мне с гостинцами — упаковкой чипсов, банкой пива, мороженым.

Около десяти часов я заметила в паре сотен ярдов от нас бивуак, похожий на наш. Он представлял собой расстеленное на земле одеяло и пару хиппиобразных девиц, окруженных толпой ребят. Гевин пошел посмотреть.

Девицы занимались нанесением татуировок, и вскоре мы наладили отношения друг с другом. Я отсылала своих клиенток к ним, они — в обратном порядке. Ни одна девчонка не хотела идти с родителями куда-либо, пока не получала полного комплекта услуг. Работы стало еще больше, чем раньше.

После работы мы все вместе отправились в пиццерию. Девиц звали Мич и Натали, они тоже приехали на неделю. Мы обменивались разными историями и без удержу смеялись, но Гевин оставался спокойным. Он не говорил о том, чем собирается здесь заняться. Я тоже. Пару раз я заметила, как Мич и Натали бросают на него любопытные взгляды, но он не реагировал, смотрел только в свою кружку пива. Думаю, они считали нас супружеской парой.

Во вторник, как только мы пришли, Гевин принес из прибрежного кафе кофе и пончики. Он передал мне липкий пакет.

— Мне нужно связаться по Интернету. Здесь есть интернет-кафе?

— Не знаю. — Я впилась зубами в пончик, и джем выплеснулся мне на подбородок. Я слизнула его и увидела, что Гевин смотрит на меня. — Здесь должна быть библиотека. Там можно войти в Интернет, — сказала я.

Он удовлетворенно кивнул и пропал на весь остаток дня.

После полудня я заметила пару парней, крутившихся возле Мич и Натали. Девушки общались с парнями довольно приветливо. Вскоре те обрели татуировки на руках, и одного из парней Мич отослала ко мне, чтобы я заплела ему косички. Парни носили мешковатые джинсы и волосы до плеч. Вечером у них намечалась пирушка, на которую они пригласили всех нас.

Гевин появился около пяти часов. Он выглядел раздраженным и усталым. В этот раз от него не пахло спиртным. Когда я сообщила ему о вечеринке, он пожал плечами:

— Мне все равно.

Глава 4

Я чувствовала, что от него исходит опасность. В глубине его глаз таилось нечто мятущееся, неустойчивое, похожее на огонек, который порыв ветра мог раздуть до полыхающего пламени. И если бы пламя занялось, то все могло быть охвачено пожаром. Но пламя могло просто и потухнуть. Я не имела представления о том, что спровоцирует пожар. Это могли быть любые мои слова или действия либо вмешательство со стороны. Но я понимала, что крайне важно, чтобы этот огонек не угасал.

Иногда я разглядывала Гевина, когда мы молчали, и его глаза видели то, что не могла видеть я, и чувствовала, как внутренний жар охватывает меня от промежности до горла. Да, это было половое влечение. Я хотела его так, как никогда не хотела Маркуса, но было что-то сверх того. Потребность кричать, отчаянный голод и какая-то нежность при этом. Хотелось обнять Гевина, оградить ладонями его огонек, чтобы он не угасал. Может, даже подуть на него чуть-чуть, раздувая пламя. Он был опасным и уязвимым, а я играла с огнем.

Тем вечером мы вчетвером выехали на пикапе, следуя за двумя парнями, ехавшими в их побитом «мини-метро». Они притащили нас за собой к дому у холма, спускающегося в долину. Долина заканчивалась в двух милях от дома, и там можно было различить голубой треугольник моря. Поля вокруг были усеяны коровами и коровьими лепешками, от большого деревянного сарая, расположенного рядом с домом, уже доносилась музыка.

Внутри, вдоль стен сарая, были уложены соломенные тюки, служившие сиденьями. Несколько человек устроились на них, группами или в одиночку, большинство из них пили пиво из бутылок и банок. Большую площадь в сарае освободили для танцев, но еще никто не танцевал. Снаружи начали жарить мясо.

Мич с Натали и два парня расположились в углу с банками пива. Один из парней стал сворачивать закрутку с марихуаной. Гевин остановился неподалеку от них, наблюдая. Если бы не Гевин, я села бы вместе с другими и расслабилась, но он чувствовал себя некомфортно.

— Хочешь выйти на несколько минут? — спросила я.

Он кивнул.

Двор был с двух сторон огорожен пристройками, включая сарай, где проходила пирушка, с третьей стороны его закрывал дом из красного кирпича. С четвертой стороны был выход в переулок через большие деревянные, распахнутые настежь ворота. Вокруг располагалось несколько образцов фермерской техники. Мы с Гевином взобрались на тракторный прицеп и смотрели, как жарят мясо.

— Ты не жалеешь, что приехал сюда? — спросила я через некоторое время.

Гевин пожал плечами:

— Не имеет значения.

— Имеет, если тебе неуютно.

— Я из тех, кто плывет на волнах событий.

Он спрыгнул с прицепа и направился туда, где у входа в сарай громоздилась груда банок и бутылок с пивом. Взял две упаковки. Возвращаясь назад, он одарил меня одной из своих редких и неожиданных улыбок, затем опустился рядом со мной.

— Мы ведь можем оттягиваться сами.

Он откупорил банку пива и передал ее мне. Я улыбнулась:

— Мне нравится, когда ты рядом.

— Знаю. Я бы сразу отвалил, если бы почувствовал, что меня не жалуют.

Мы смотрели друг на друга. На мгновение мне показалось, что он хочет меня поцеловать. Я была готова к этому. Более чем готова. Но он воздерживался и снова ушел в себя. Он напрягся, сильно напрягся, будто готовясь к драке, ожидая удара в любую часть своего тела. Некоторое время сидел неподвижно. Затем улыбнулся, но уже другой улыбкой, глумливой и циничной. Я не могла ее выносить и отвернулась.

После этого мы пили пиво в молчании. Он глотал торопливо, точно восполняя все то количество пива, которое не выпил за этот день.

Тусовка множилась. Теперь вдоль переулка выстроился целый ряд припаркованных машин и пикапов. Дневной свет угасал, и музыка звучала громче. Сквозь двери сарая мы увидели несколько танцующих пар.

— Хочешь потанцевать?

Гевин не захотел, поэтому я уступила собственному желанию и провела следующий час или около того, развлекаясь в сарае вместе с Мич и Натали, а также со всеми другими гостями, пожелавшими танцевать со мной. Временами я поглядывала в сторону Гевина. Он продолжал сидеть на тракторном прицепе со своим пивом. Через некоторое время к нему присоединились другие гости, но он не был расположен общаться с ними. Чуть позже я заметила, что он ушел.

Оставив танцплощадку, я побрела во двор. Теперь там было многолюдно, и я не могла определить, здесь Гевин или нет. Решила, что нам обоим надо подкрепиться. Мы не ели уже несколько часов. Я положила на одну тарелку два бутерброда и горку салата из картофеля с бобами. Прихватив пару вилок и бумажные салфетки, двинулась осматривать двор.

— Ты ищешь парня в кожанке? — спросила одна девушка.

Я кивнула.

— Он ушел туда.

Она указала на постройку позади нее. Это был хлев с притворенными дверями и грязными окнами. Там было темно.

Я пнула ногой дверь, и она легко открылась.

— Гевин?

Я увидела пустые стойла и неясно различимые предметы, которые могли оказаться инструментами или механизмами. Пахло коровами, но ни одной из них сейчас здесь не было. Справа от двери громоздилась куча соломенных тюков.

— Ты в порядке?

Дверь за мной захлопнулась, и внезапно наступила кромешная тьма.

— Это я. Принесла немного еды. Может, хочешь есть?

Зашуршала солома, и затем он резко схватил меня за руку. Тарелка с едой упала на землю. Он тащил меня так сильно, что я оказалась прижатой к его груди. Я была слишком удивлена, чтобы сопротивляться. Он притиснул меня к груде соломенных тюков, схватил за волосы, запрокинул голову и поцеловал меня. Поцеловал, но это было мало похоже на те поцелуи, которые я испытала прежде. Он так прижался губами к моим губам, что в них впились мои зубы. Его язык проник в мой рот, а щетина теркой прошлась по моему лицу.

Пытаясь отстраниться, я шептала:

— Гевин, больно.

— Заткнись!