Арье «Баал-Гуф»

— Ишь… нет, пане Алтер, дело не так было, а вот как… — Крестьянин идет на попятный и готов повторить все сначала, но Арье, которому уже надоела эта комедия, берет у Митрия кнут в левую руку, вожжи — в правую и кричит:

— Да что я, целый день буду слушать вашу болтовню? Но-о! — Он свистит, натягивает вожжи, и лошади упираются копытами в землю, силясь сдвинуть воз.

— Нет! — кричит Алтер, хватая лошадь под уздцы и удерживая ее. — Ты с места не сдвинешься, Козел!

— Сдвинусь, Курочка, сдвинусь. Но!..

— Тпрру!..

— Кыш-кыш-кыш, Курица.

— Чтоб уже за твоим гробом кружки зазвякали! Чтоб куры твою могилу поклевали, чтоб…

— Прочь отсюда, не то ты у меня с этого места не сойдешь! Вот мой Шепл идет… Но!..

— Цап! Цап! Цап! — кричит Алтер и изо всех сил сдерживает лошадей, — Исав! Хам! Ублюдок! Дай и мне заработать кусок хлеба!

В это мгновение Алтер получает оглушительный удар по голове. Удар этот принадлежит кулаку Шепла, который поспешил на крики Цапа, протискался между телег и подобрался к Алтеру сзади. Вслед за этим он подскакивает к телеге, вырывает вожжи из рук отца, натягивает их: «Но… Ноо…»

Однако Алтер, от удара едва не лишившийся сознания, продолжает держать лошадей под уздцы. Он рванулся вместе с ними и кричит изо всех сил: «Цап, Цап, спасите! ратуйте!» В одно мгновение его окружают пятеро сыновей, которые услышали наконец его крики, и телега снова останавливается. В следующее мгновение на помощь Арье приходят еще двое сыновей. Все становятся друг против друга, стенка на стенку, одни по одну сторону лошадей — тянут их, другие по другую — удерживают.

Мгновение — и начинается побоище, еще мгновение — и оно в самом разгаре. Колья, воткнутые по четырем углам телеги, чтобы сдерживать доски, оказываются оружием в руках дерущихся, а доски с грохотом падают и рассыпаются по земле.

Тактика битвы не сложна. Бойцы делятся на три отряда. Один отряд, сыновья, норовит раскроить черепа выхваченными из груды кольями, другой, отцы, состязается в пощечинах и в таскании за бороды, третий, матери, Хана и Боба, которые последними подоспели на место событий вместе с младшими детьми, занимаются по женскому обычаю пустяками: рвут с шеи коралловые бусы, тянут за волосы, царапают друг дружке лицо.

Потасовку окружили дети обеих сторон, мальчики и девочки, голосят и заходятся плачем.

Между тем Митрий неторопливо распрягает лошадей, дает им корму из мешка, висящего на оглобле и намерен со спокойной совестью и дальше курить свою трубку, поглядывая на дерущихся евреев. Но трубка тем временем потухла, в нее набился пепел. Он вынимает ее изо рта, постукивает ею по руке, чтобы выбить пепел, и уже готов снова набить ее и ждать, сколько придется.

Но в эту минуту подбегает городовой… При виде свежего человека на бойцов находит удвоенная ярость, и бой принимает новый оборот. Все вдруг сцепляются в одну кучу, словно клубок извивающихся червей. Никто не издает ни звука — одна общая беспорядочная кутерьма. Вот мелькает чье-то пылающее и окровавленное лицо, чья-то взлохмаченная голова с упавшими на глаза волосами, руки, впившиеся в чубы, клочья выдранных волос, вздымающиеся и опускающиеся кулаки, большая и растерзанная женщина, которую кто-то треплет во все стороны, — все это движется и колышется, то сплетается, то распадается и вновь слипается в одну бесформенную массу. Вид этой дикой пляски приводит городового в замешательство. С минуту поколебавшись, он вытаскивает свисток и свистит изо всех сил.

На этот раз битва оказалась жестокой. Вызвали пристава, пришли два врача, перевязали раненых, составили протокол, записали свидетелей, и война, как и следовало ожидать, кончилась. Однако по домам не разошлись. Все остались торжественно праздновать победу. Победителем оказался Арье. Доски, послужившие причиной раздора и снова водруженные на телегу, в конце концов достались ему по двойной цене. В сопровождении радостно гудящей толпы возчиков телега подъехала к его двору на зависть Алтеру Курице и его сыновьям. Вот когда истинный почет выпал Арье! Такие мгновения ему дороже всех в жизни.

Победа прибавила чести и товару, купленному с риском для жизни: все балагулы приняли ревностное участие в разгрузке и укладывании досок. А Арье выделил им особое свободное место в стороне от нагроможденных во дворе бревен и балок.

VIII

Делом Арье, которому предан он был всей душой, занимались трое сыновей его: Шепл, Зелиг и Мойше. Шепл, рослый юноша, весь в отца, был его правой рукой в завоевании рынка и в нужный момент первый вступал в драку. Зелиг, в котором было что-то от животной покорности матери и простоты отца, по натуре тихий и нерешительный, заведовал внутренним распорядком двора, разгрузкой и погрузкой материалов. Последний сын, любимчик родителей, Мойше, подражавший во всем младшему сыну Лампедрицкого, которому Арье ссужал деньги, вел переговоры с «панами», имевшими обыкновение покупать у Арье в кредит. Таких покупателей Арье особенно любил: они никогда не тряслись над копейкой и подолгу не торговались. K чему это им? Ведь они берут в кредит. И еще радовался Арье, потому что покупка являлась своего рода займом — пан давал вексель и, следовательно, как бы брал взаймы, а пан-должник гораздо лучше десяти кацапов. Судьба этих панов была целиком в руках младшего отпрыска Арье, Мойше. Недаром ведь он говорит по-польски, играет на флейте, носит синие очки и закручивает усы так, что они похожи на двух пиявок, сцепившихся задранными хвостами, — точь в точь, как у молодого Лампедрицкого. Человека, обладающего всеми этими достоинствами, ожидает, по мнению Арье, блестящая будущность, поэтому он называет сына «кандидатом». «Мой кандидат, — говорить Арье о Мойше, — вчера виделся с губернатором и сказал ему…» Или: «Мой кандидат вчера в театре ругал полицеймейстера за то, что он не смотрит за…» Или: «Сегодня вечером мой кандидат приглашен на бал к генералу Тимофееву». Хане же не нравится это имя, и у нее есть другое, которое лучше определяет аристократизм Мойше. «Мой Мойше, — говорит Хана, — сделан совсем из другого теста и нисколько не похож на нас. Мой Мойше совсем панич, и все барышни влюблены в него. Мой Мойше — агент». Агент, по ее мнению, есть наивысшая ступень аристократизма. «Разве и этот тоже агент?» — говорит она презрительно, увидев, что кто-либо нарядился в несоответствующий, на ее взгляд, костюм или носит синие очки на неподобающем для этого носу. В похвалах остальным двум сыновьям она куда менее красноречива и определяет их коротко: «Шепл — это Арье со всеми его повадками, а Зелиг, чистая душа, весь в мать».

Вот эти трое и делили между собой все заботы о дровяном складе.

Кроме переговоров с панами, которые всецело были возложены на кандидата, или агента, Арье доверил ему еще одно дело — письмо. В этой области Мойше был в семье единственным сведущим человеком, и когда Арье случалась необходимость подписать какую-нибудь бумагу или документ, это поручалось Мойше, и тот добросовестно исполнял это за отца, под его непосредственным наблюдением и контролем.

— Иди-ка сюда, кандидат, — зовет Арье, надевая очки и раскладывая на столе бумагу, которую следует подписать. — Иди-ка, покажи свое умение. Садись и поставь мою подпись, да как следует.

Мойше садится за стол, берет перо и начинает быстро размахивать им, как заправский писец, ожидая отцовских распоряжений.

— Пиши осторожно, как я скажу. Подожди, я буду диктовать. — И Арье диктует.

— Раньше всего поставь большой «алеф».[11] — И «алеф» благополучно водружается на место.

Теперь всади туда «рейш». Слышишь: «рррейш», а не «рейш»… Арье всегда произносит звук «р» резко и отчетливо и любит, чтоб так же и писалось. Посажен на место и «рррейш».

— Теперь обмокни перо и брось туда маленький «йуд». — Бросается и «йуд».

— Теперь поставь там «хей» и прочти, что ты написал, — заканчивает Арье. «Хей» ставится на место, и Мойше читает написанное по буквам: А-рь-е.

Помимо этого не было надобности в искусстве кандидата, как будто грамота только и создана для подписи. Пользу последней признает и Арье. Подпись — это нечто такое, что в мире необходимо, потому что без подписи нет векселей, нет должников, нет процентов, нет кацапов, нет панов — все рушится, и куда же денется Арье? И, действительно, какое это великолепное изобретение — подпись. «Вот, например, господин Лампедрицкий, человек основательный, высокий и дородный, с солидным брюшком и прекрасными усами. Да вдобавок человек благородного происхождения, потомок старинного графского рода, вообще человек с большим гонором. И вот, когда такой господин является ко мне одолжить что-либо, я беру клочок бумаги, на котором написано сверху: „вексельная бумага на тысячу рублей серебром“, и еще так: „1000 рублей“, и говорю ему: „Ясновельможный пан, утруди-ка, пожалуйста, свою почтенную особу и растянись-ка во всю длину на этом листке бумаги“. И этот важный и почтенный господин растягивается. И с этого момента он целиком в моих руках. Я беру листок, на котором лежит господин Лампедрицкий, складываю его и раскладываю, мну и комкаю, как хочу. Эти грозные и суровые господа становятся мягкими и гибкими, как воск, как только вытягиваются на листке бумаги. Весь гонор проходит. Мни, сколько твоей душе угодно. После этого я опускаю почтенного господина Лампедрицкого в карман, в одну кучу с остальными подобными господами — и тут ему и крышка. Как только господин Лампедрицкий лежит в сундучке, скорчившись, словно в материнской утробе, с этого момента верхняя строка векселя делается все больше и больше, а господин Лампедрицкий в нижней строке — все меньше именьше! А кто тому причиной? Подпись!» Так рассуждал Арье сам с собою, испытывая при этом громадное наслаждение и мечтая, как он поймает этого важного Лампедрицкого, словно муху, и будет им забавляться.

Что касается торговли, то здесь надобности в письме не возникало. Арье не верит в кассовые книги. Чего не видит око, того ни от каких книг не прибавится. Лучшая бухгалтерия — карман. И непонятно, зачем это люди напрасно тратят время на счетные книги, когда дела у Арье идут наилучшим образом и без всяких книг, и, слава Богу, в кармане у него все в порядке.

IX

И в самом деле, око видело на складах у Арье настоящее изобилие всевозможных лесоматериалов. Там можно было найти и то, чего больше нигде не сыскать. Арье, имевший легкий и вполне достаточный доход от своего недвижимого имущества и ссуд, торговал не столько ради копейки, сколько для собственного удовольствия. Кроме лошадей, более всего по душе ему была эта торговля лесом — в ней он знал толк и находил особый интерес. Как антиквар, знающий цену редкому произведению искусства, Арье любил сорта леса, на которые не было широкого спроса, а брали только знатоки. Он столь усердно собирал у себя на складе такие сорта, что его двор обратился в своего рода музей лесных материалов. Даже внешний вид двора и беспорядок в немнапоминали антикварную лавку на еврейской улице. Толстые бревна более двадцати аршин в длину, бывшие когда-то гордостью леса, теперь свалены здесь кучей, громоздясь друг на дружку. Под ними старые дубы, почерневшие от засухи и дождя, от многократных смен зимы и лета. Эти старики-дубы в свою очередь навалены на странного вида толстые брусья, старые-престарые, вряд ли еще годные на что-то, кроме корабельных мачт… Под ними… впрочем, вряд ли кто-нибудь мог сказать, что находится под ними, потому что все это давно ушло в землю под навалившимся сверху грузом. Да и сам Арье забыл, что за сорт погребен там с незапамятных времен. Возле этих гигантов и великанов лежали «французы» — так Арье называл длинные, тонкие, заостренные на конце брусья, которые он не жаловал. Поверх них были набросаны доски шириной в два с половиною фута, засыпанные сверху старомодной черепицей, давно уже потерявшей всякую надежду попасть на крышу. Рядом — груды мелочи: балки, дощечки, части телег и колес. Все это перемешано в невообразимом беспорядке, старое и новое, белое и черное, толстое и тонкое, длинное и короткое — все свалено в одну гору, загромоздившую двор так, что негде и повернуться. Эти материалы давно обесценились и ни на что не годны, но и без покупателей эта груда все уменьшается… Треть уходит в землю, еще треть раскрадывают соседи на топку печей, остальное растаскивают крестьяне, привозящие на склад лес: они норовят заполнить освободившееся на возу место под предлогом починки телег, которые якобы растряслись в дороге. Арье им не препятствует — с такими мелочами он не считается. Один добрый покупатель с лихвой возместит и то, что ушло в землю, и то, что растаскано и разворовано. Обычно Арье не ошибается в расчетах. Кому нужен какой-нибудь редкий материал, тот, обойдя все склады безо всякого толка, неминуемо попадает к Арье. А уж он, тотчас сообразив, чем дело пахнет, что за пташку послал ему Отец Небесный, ощипывает свою добычу без сожаления.

Говорят, сапожник без сапог. Так и Арье в первые годы достатка не видел надобности изменять своему старому жилью — покривившейся и хлипкой хатке, купленной когда-то за бесценок вместе с землей, — и строить новый дом, чтобы солидно обставить его и жить, как люди. Старая лачуга состояла из двух темных комнатушек и огромной кухни. Хане, в которой Арье стал замечать честолюбивое стремление стать барыней, эта хатка с просевшей, как спина у клячи, крышей давно опротивела, и она уж не раз намекала, что надо бы построить дом, как у людей, и сломать эту негодную лачугу. Арье, однако, на ее блажь не обращал внимания — и не подумайте, что по скупости или со злости, а потому только, что ему не с руки было менять привычки и очень уж берег он свою удачу. Откуда-то взялось у него представление, что он должен оставаться таким же Арье, каким его застало счастье. Этому Арье везет, а другому — поди знай! Самая малая перемена может спугнуть удачу, повернуть колесо судьбы. Напрасно доказывала ему Хана, что она не может навлечь беду, ведь это благодаря ей привалило счастье, и что если именно она уговаривает его так поступить, то, верно, совет ее хорош и Бог ей поможет — Арье был неумолим, как скала. И Хана уже отказалась было от надежды когда-либо достичь положения барыни, уже начала плакаться и жаловаться на свою судьбу, мол, зачем ей все ее состояние и богатство, если до сих пор и на улице, и в синагоге ее считают чуть ли не прислугой? И как унизительно ее положение среди дам! Какой позор и стыд, когда в ее конуру (так она именует свое жилище) случается зайти дамам-благотворительницам! Лучше сквозь землю провалиться, чем принимать их здесь! Тесно и темно, как в гробу, мебель ломаная, посуда побитая, как у последней побирушки. А Арье — холера его побери! — сидит себе со своими балагулами и в ус не дует. Так причитала Хана в тоске и не находила утешения. Эти жалобы еще участились с тех пор, как ее начали тайком посещать какие-то особы и заговорщицки шушукаться с нею в уголке. Это были торговки, что приносят под передником разные украшения и остатки тканей, предлагая их по случаю дешево женщинам, что не в ладах с мужьями и хранят заветные узелки с припрятанными деньгами. Хана тоже тайно вела с ними дела и в глубине комода хранила в чулке скопленные драгоценности. Если б теперь у Ханы был новый дом и новая мебель, она была бы самой настоящей барыней. Но там, где не действует убеждение, помогает время: чего Хана не добилась красноречием, подарил ей случай. Дело было вот как.

Однажды к Арье заглянул какой-то циркач — не то фокусник, не то акробат, который плясал на канате и влезал на деревянный столб высотой в пятьдесят локтей, — одним словом, одна из тех пташек, что всегда поджидал Арье… Циркачу понадобилось высокое, особого рода бревно, каковое нашлось только у Арье и было продано за солидную цену.

Бревно это мирно лежало себе в нижнем ярусе, наполовину уйдя в землю под тяжестью целой горы других бревен и балок. Арье пришлось нанять рабочих, чтобы снять верхние ряды, добраться до низу и вытащить искомое бревно. Когда же нашли, что искали, открылись в земле громадные залежи леса, целый склад, схороненный глубоко под землей. Эта Помпея,[12] которую Арье нежданно-негаданно обнаружил у себя на дворе, поставила перед ним вопрос: куда девать все эти сокровища? Куда их поместить? Тут-то и зародилась у Арье мысль: может, послушать-таки жену? Она уже давно уговаривает его поставить новый дом вместо этой развалюхи, показать всем этим паршивцам, что и у Арье, слава Богу, дом большой и новый. Ведь не из скупости же он не строил дома до сих пор, а из боязни, как бы счастье не изменило. Но эта внезапная находка, которую сам Бог послал ему, — верный знак, что можно решиться на дело, не рискуя.

Арье приказал разрыть все эти могилы, потревожить сон лесных мертвецов и почтительно попросить их древние сиятельства выйти на свет Божий. Кто не видал этих гигантских бревен и могучих балок, восстающих из земных недр, понятия не имеет, что такое сокрушенное величие, поверженное великолепие, посрамленная старость! Громадные тела распростерлись на земле, тяжелые и неподвижные. Они почернели и отсырели, покрылись трещинами, в которых поселились муравьи и черви, их сердцевина разъедена гнилью и пахнет тлением… А ведь в свое время они были красой и гордостью леса!..

Эти гиганты, с которых топор плотника предварительно снял их благородную оболочку, были распилены, обтесаны и с миром упокоились в стенах дома, который построил Арье. Глядя, как раздевают и распиливают этих великанов, Арье вспомнил доброе старое время и забытые услады тех лет, когда еще не наполнилась земля всеми этими новыми людишками, у которых только и есть, что фи-фу-фа. Он любовно вспоминал и рассказывал молодым возчикам о людях прошлого поколения, о том, что они, только они действительно знали толк в еде — как едят, сколько едят и что едят; только они понимали, как набираются силы из тарелки. Арье вспоминал огромные вареники с творогом, которые подавались дедам в глубоких глиняных мисках. Эти гигантские вареники — каждый с булку величиной — были сделаны на манер конвертов из теста и наполнялись творогом по полфунта на штуку. Подавали их, поливая сверху кипящим сливочным маслом, так что они скворчели и квакали, как лягушки. А кугель, так называемый «трембеле», слоеный, с начинкой из лука, томленного в топленом курином жиру? А жареные гуси? А фаршированные пупки? А крепкая водка в графинах, которая приятным теплом разливалась по всему телу? А соленые огурцы? — О-хо-хо, хорошо тогда было! Нынешнее поколение никогда не пробовало настоящей еды и питья, какие они на вкус. А он, Арье, до сих пор еще жив тем, что едал в те славные дни…

Прошло немного времени, и все эти паршивцы, от мала до велика, с завистью смотрели на то, что Арье так хотелось показать: бок нового дома, гордо и величественно выходивший на улицу, тогда как сам дом, во всю свою длину, размещался внутри двора и радовал глаз соразмерностью и красотою, а к двери вело маленькое крытое крыльцо.

Само собой разумеется, что постройка дома не обошлась без помощи ребе. Перед тем, как закончить постройку, Арье отправился к нему за благословением и талисманами. Ребе был к нему очень милостив и одарил, как мог: дал ему четыре истертых копейки, чтоб закопать их в четырех углах дома, сто тридцать восемь металлических иголок, чтоб поместить их под порогами, и другие обереги и амулеты на стены и в углы дома. Нагруженный этим добром, Арье возвращался домой в столь славном расположении духа, что решил отпраздновать новоселье и угостить всю улицу, всех и каждого: знатных бар и почтенных евреев — на последнем настояла Хана.

X

В ту же субботу к Арье в дом на новоселье стеклась вся знать улицы; никто не пренебрег приглашением, пришли с женами и детьми, с малютками, едва начавшими ходить, — пришли специально, чтобы ввести Арье в расход.

Большого почета удостоился Арье в эту субботу. Все видели его богатство, видели силу и могущество его мошны! Сперва он объяснил гостям, что его дом построен не из «французов» — не из тоненьких жердочек, как, к слову сказать, дома некоторых почтенных особ, дома, которые чудом держатся на своих курьих ножках. Он построил свой дом из солидных и крепких дубовых бревен, которые будут служить вечно. Арье — вы ведь знаете Арье? — он шуток не любит. Затем Арье провел гостей по всем комнатам и показал им новую мебель, попутно расхваливая ее.

— Видите эти стулья? Здесь одного не хватает до дюжины. Они стояли в зале у графа Фьютинкевича. Однажды к нему пришел очень важный и очень толстый генерал, сел на такой стул и сломал его. А оттого что не нашлось мастера восстановить комплект, граф продал их мне за бесценок, за двести тридцать рублей, — так он хвастался и остальной мебелью. Особой гордостью его были два больших допотопных зеркала в позолоченных рамах, что, по его словам, лет шестьдесят тому назад висели в кабинете одного министра или кого-то вроде министра и только чудом попали в N. Гости заглянули было в зеркала, чтобы воочию убедиться в их достоинствах, но их отражения как будто свела внезапная судорога. Подобные похвалы выпали и на долю обшарпанного кресла с пуфом, занявших почетные места ввиду знатного происхождения. Воздав хвалы собственному добру, Арье с легким сердцем, как человек, исполнивший свой долг, вернулся в залу и предложил гостям отведать стоявшего на столе угощения.

Добрые гости и на этот раз не отказались, набросились на закуску, хватали, кусали, жевали, набивали полные рты и не забывали сунуть детишкам, жавшимся у родительских ног. И опять-таки все исключительно с целью причинить Арье убыток. Арье старался ничего этого не замечать, но у него едва не помутился рассудок при виде десятков жующих ртов, ворочающихся языков, кусающих и пережевывающих зубов. А когда его обступили со всех сторон с поднятыми рюмками и криками «ле-хаим!»,[13] он настолько потерялся, что, вместо того, чтобы пожать протянутую ему руку реб Аарона, самого старого и почтенного из гостей, он схватил его вдруг за бороду и хотел поцеловаться, как делал это обыкновенно с возчиками. Тот, однако, хоть и с трудом, но ускользнул от непрошеных ласк.

А Хана? Кто не видал в ту субботу Ханы в ее наряде и уборе — тот никогда не видел настоящей барыни! Все драгоценности и ожерелья, что в течение долгих лет и месяцев уныло лежали где-то в темноте, в недрах комода, запрятанные в чулок, теперь вышли на свет Божий, чтобы к общей радости блистать на Хане, и та нарочно без толку сновала между гостей, чтоб всем было видно, как она разубрана: «Посмотрите-ка, важные барыни, вот мои уши, а в них висят, качаются и блестят две жемчужные сережки величиной с большую горошину… Вы думаете — это все? А взгляните-ка сюда и пусть у вас глаза лопнут от зависти! Вот толстая и длинная золотая цепочка позвякивает и посверкивает у меня на груди. А вот браслеты на руках, а вот кольца на пальцах — вот они обе мои руки, перед вами, подойдите и пощупайте!» Так, казалось, говорила она всем своим существом. Ей, правда, было странновато и непривычно, она и сама виделась себе какой-то не вполне настоящей, как бы неопытной барыней; но неважно, ведь вся она унизана блестящим и сияющим золотом. И даже на лице ее, вроде бы появились отблески золота и серебра, отчего его обычное туповатое выражение на время скрылось под налетом богатства и знатности. Двойной подбородок напружинился и округлился, как яблоко, свекольно-красные щеки пылали, будто она только что получила от Арье две оплеухи. Даже парик, высокий, заплетенный наподобие халы, и тот придавал ей величавости. Отныне она тоже барыня! Ей-таки удалось привлечь взгляды нескольких дам, взгляды, полные затаенной злости, зависти и насмешки, — и те немедленно принимались перешептываться и обмениваться колкими замечаниями в ее адрес, едва только Хана выходила в кухню или выбегала в другую комнату.

Настал черед кугелей. Хана приложила все свои кулинарные способности (она была дочерью мясника) к тому, чтоб сделать угощение как можно более достойным торжества. Поэтому она изготовила три кугеля — лучший из них был с начинкой из потрохов, который не всякая еврейка знает как приготовить, чтоб не горчил и пах хорошо. Сам Арье подвиг ее на это в пятницу: пусть едят и лопаются от зависти. Однако ангел, ответственный за субботние блюда, на этот раз подвел их самым бессовестным образом: главный кугель, царь кугелей, не прожарился как следует, потому что печь слишком скоро остыла, и его появление на столе сопровождалось отнюдь не райским благоуханием. Те из гостей, которые пришли лишь назло, нашли тут удобный случай выместить свои обиды: начали кривить и воротить носы с убийственными намеками… Наиболее же вежливые гости уставились на самого почетного старца, который сидел во главе стола, и выжидали, как поведет себя его почтенный нос.

Высокородный старец дотронулся кончиком носа до самого кугеля, повернул нос на один бок и понюхал правой ноздрей, потом — на другой бок и понюхал левой ноздрей, после чего, ни слова не говоря, отодвинул свой кусок вместе с воткнутой в него вилкой, закрыл глаза и стал читать послетрапезную молитву. Затем он поднялся из-за стола, намереваясь попрощаться с хозяевами и отправиться домой с подобающей ему солидностью, но увидав, что Хана собирается просить его отведать кугель, который она специально для него готовила, он поспешно ткнул руку в протянутую руку Арье и, бормоча подобающее доброе пожелание, тихонько выскользнул из дому. Его примеру последовали и другие почтенные гости. Они торопливо уходили, словно спасаясь от пожара, — на горе кугелю с потрохами, этому царю всех кугелей, который горьким сиротой остался стоять на столе, к великому огорчению Ханы и к тайной радости Арье.

Для балагул Хана накрыла особый стол в отдельной комнате, и угощение тоже приготовила им особое: бутыль разбавленной водою водки, медовые пряники и три селедки, заправленные уксусом и прованским маслом. Но из лакомств, которые были на главном столе, она им вовсе ничего не подала, чем вызвала их горячий гнев и сдержанные ругательства. Решив отомстить за оскорбление — а балагулы на празднествах горазды обижаться, — они выместили свой гнев на водке, опорожнив бутыль до дна. Вышли они из дому угрюмые и возмущенные, с хозяевами не простились и затаили в душе злобу.

— Слава Богу, — сказал Арье, садясь за стол после бегства важных гостей. — Ты видала Хана, как эти пьяницы и обжоры набросились, точно саранча, на угощение и уничтожили все без остатка? Да в карманы еще насовали! Чудо еще, что этот кугель уцелел, — и Арье сунул в рот несколько кусков редьки и лука.

— А мне жалко, — ответила Хана. — Ты заметил, Арье, что эта надутая Шпринца со мной говорила очень любезно, и даже…

— Э, бабьи дела! — прервал ее Арье. — Было бы о чем жалеть!.. Подай-ка печенку с луком.

— Я, — продолжает Арье, набивая рот печенкой, — больше люблю возчиков, чем всех этих важных евреев: те, по крайней мере, благодарят за честь, которую им оказываешь, а эти сплетники приходят только, чтоб высмотреть, что у тебя не так, и раструбить потом на всех перекрестках. Сегодня они до отвала наедаются твоими харчами, а завтра тебя же поднимут на смех. Дай Бог, чтоб я ошибся… Подай-ка, Хана, вон те яйца с луком.

Так беседовал Арье с женой за субботним обедом. Видно было, что оба они в хорошем настроении и ведут одни пустые разговоры, чтоб только время провести, и все это за неспешной трапезой — рюмка полна до краев, перетомившиеся в печи кушанья поглощаются в охотку, а едоки благодушествуют.

XI

И был вечер, и было утро, и настало воскресенье.

И все пошло по-прежнему. Надежды Ханы на то, что торжественное новоселье и кугели вознесут ее в глазах окружающих на более высокую ступень, не оправдались. Не осуществилось и желание Арье, чтоб враги его лопнули от зависти. Никто из них не лопнул, и за исключением того, что два-три желудка почувствовали надобность в касторке, никаких несчастий — сохрани Бог! — застолье Арье не принесло. Зато сбылось субботнее предсказание Арье относительно сплетников. Уже в воскресенье с утра они жевали и пережевывали угощение Арье и его кугели повсюду, где собиралось больше одного еврея. Когда вчерашние почтенные гости сошлись в синагоге на утреннюю молитву, тотчас было поставлено на обсуждение субботнее торжество, и каждый из сплетников (а кто из знатных жителей М-ой улицы не претендует на это звание?) старался выпустить полный колчан шпилек и острот в каждое поданное Ханой блюдо, приперчить целой горой колкостей каждый кусок съеденного угощения. И, само собой разумеется, особенно досталось злосчастному кугелю с потрохами, на его долю выпали самые язвительные, самые ехидные насмешки. Почтенный старец солидно и со всеми подробностями рассказал, как эта свинья Арье осмелился ткнуться своей мордой прямо ему в лицо — целоваться надумал, видите ли, и как ему чудом удалось вырваться. Евреи средней руки, что теснились поближе к старцу, подсыпали каждый от себя перца, основываясь на собственных наблюдениях. Так разделали Арье под орех, что важный старец благодушно хихикнул, а средние захохотали.

А коль скоро ничего не изменилось, то Арье нужды нет во всей этой куче комнат, теперь совершенно бесполезных. Поэтому в воскресенье пополудни, на другой день после званого обеда, он запер все комнаты на замок, оставив для жилья только четыре. Остальные открывались в исключительных случаях: когда приезжал К-ский цадик или какой-нибудь родитель засылал сватов к сыновьям Арье.

И если так, то, конечно, и Хане незачем доставать серебро, которое она купила, как и следует барыне, для сервировки праздничного стола, ведь, эти вещи, собственно говоря, нужны только как украшение, а сами по себе они ни к чему. Поэтому в то же воскресенье после обеда Хана спрятала в сундук все серебряные ножи, вилки и ложки, которыми накануне, при гостях, она так громко позвякивала. Пусть лежат себе до свадьбы кого-либо из сыновей, когда вновь придет им время оглушительно звенеть.

Все то воскресенье Арье был в плохом настроении. Раздраженный и мрачный сидел он на ступеньках нового крыльца и не глядел на старую скамью у ворот, где неизменно сиживал минувшие пятнадцать лет. Вчера Хана упрашивала и улещивала его пожалеть ее и не сидеть больше на той скамейке, не болтать с балагулами. Теперь ему это не подобает. Теперь сами же балагулы будут презирать его за это. К тому же пригрозила, что, если он не послушается, она эту скамейку повалит, изрубит в куски и сожжет, так что и щепки от нее не останется, а балагул обольет кипятком, ошпарит, как паршивых собак, чтоб не смели собираться у нее под воротами и не позорили ее. «Откуда моя дура набралась такой спеси?» — удивлялся Арье. Он бы и не обратил внимания на ее слова — не жене им командовать, — если б не заметил, что и балагулы держатся в стороне и как будто что-то замышляют. Они не забыли вчерашней обиды, избегают его, а при встрече опускают глаза и злятся. Да и сам Арье чувствует, что если б даже и собрались вокруг него балагулы, не было бы прежней беседы, как будто Божественное вдохновение покинуло его и невидимая стена выросла между ним и его прежним миром.

Вдруг до него доносится громкий смех со стороны горстки балагул, которые сгрудились посреди улицы на пустой телеге. Арье искоса смотрит в их сторону, видит старого Янкеля, сидящего на мешке овса в своей низкой телеге, трубка его зажата меж желтыми, гнилыми зубами, и он курит, сплевывает и говорит одновременно — этим искусством обладают только старые возчики. Возле него собралась молодежь; они висят и сидят на телеге, приткнувшись каким-то чудом всюду, где только можно примоститься или уцепиться за что-нибудь, скалят поминутно зубы в громком, заливистом смехе и тоже искоса поглядывают на Арье. Ясно, что они говорят о нем, смеются над его вчерашним угощением, и, кажется, послышалось даже слово «кугель».

— Да они издеваются надо мной, — все более и более убеждается Арье. — Поделом мне, старому дурню. Разве я не знал, что все этим кончится. Пятнадцать лет спокойно жил и знать не знал всех этих глупостей, какими забавляются, видите ли, почтенные особы, а тут вдруг вздумал устраивать новоселье на потеху всем этим паршивцам, черт бы их побрал. Как будто мне лестно их внимание и нужен их почет! И все почему? Все потому, что моя дура хочет быть важной барыней!

Арье вспомнил вчерашнее торжество — и содрогнулся. Он вспомнил всех этих почтенных гостей, их важные лица, излучающие значительность, чопорность, благопристойность и важность, важность, важность всего. Вспомнил их торжественный приход, гордую поступь, степенное усаживание — будто садясь, они оказывают стулу большой почет. Вспомнил насмешливые взгляды и презрительные улыбочки, с которыми они пришли, побыли и ушли, все их надменные фразы на субботнем языке (так Арье называет древнееврейский язык, которого не понимает), сказанные за столом, — в них, наверное, были обидные намеки на него и жену. Вспоминает, как в одно мгновение улетучилась их чопорность, едва стали подавать на стол угощение, как эти обжоры и лакомки, будто голодающие, набрасывались на всякий новый кусок, ели, грызли, жевали, пока не произвели полное опустошение. Разве он, Арье, не понимает всего презрения, которое они этим выказали? Разве так ведут себя гости за столом у важного пана? Там им дают большую хворобу на всяку утробу, и они едят сдержанно и солидно, едва касаясь тарелки, и оставляют больше, чем им подано. А тут? Нет, не порадоваться моему благополучию они пришли, а съесть меня! Не честь выказать, а презрение, осрамить меня, живьем закопать в землю. И за что? Потому что я не знаю этой их премудрости, не умею сделаться важным барином? Потому что не умею, как они, болтать на субботнем языке и ничего не понимаю в маленьких буквах? Потому что я не надеваю четырех пар филактерий и не отираюсь вокруг родовитого старца в шелковом капоте? Алтер—Гадюка тоже ведь не знает субботнего языка и в буквах не смыслит, однако он знает, как нужно важничать, и прозывают его барином, хотя, монеты, он мне и в подметки не годится! Только, похоже, все его недостатки покрывает уменье отираться возле старого реб Аарона.

Вспоминает Арье и то, как он, растерявшись, кинулся было целоваться со старцем и как тот при помощи Алтера-Гадюки от него ускользнул. Вспоминает Арье и появление кугеля с начинкой из потрохов, как сияло лицо Ханы в тот торжественный момент и как потом скривились носы, как поднялся поспешно старец, как сбежали гости. И в этой суматохе его неуклюжая Хана тычется туда-сюда, как глупая телка, бегает, бросается из стороны в сторону, трясет тяжелыми серьгами, просит, хлопочет, извиняется. А затем этот оставшийся сиротливый кугель. И вдруг Арье осеняет догадка: кугель был оставлен умышленно, нарочно, чтобы сделать его притчей во языцех, чтоб потом скалить зубы. С этой мыслью Арье дернулся с места, побежал к Хане, которая была в кухне, и отчаянно закричал:

— Телка! корова! мясничиха! Это ты виновата во всем! Из-за тебя я так оскандалился! Все оттого, что хочешь быть важной барыней, а мне плевать на все эти надутые физиономии! Слышишь, дура! Мне плевать на всю их важность и на то, что они смеются надо мной! Твой муж не хочет быть важной персоной. Арье не желает быть барином! Арье не для того создан и останется таким, каким был. Важность за монету не купишь! Важность — это что-то особенное, искусство какое-то, она сама по себе… Не для Арье все это, Арье этого не умеет, да и не к чему это ему! «Арье — почтенный еврей, Арье — староста в синагоге, Арье распределяет чтение Торы, Арье говорит на субботнем языке!» — ха-ха-ха, дура! Разве слыхано такое?! Копаться в маленьких буковках, надевать четыре пары филактерий — это для других. А у Арье есть монета — и баста!

В тот же вечер, в один из летних вечеров, в час, когда светит луна, горят звезды, где-то квакают лягушки… в час, когда на М-ой улице открываются окна и на улицу вырываются звуки скрипок — к полному удовольствию домохозяев, чьи чада музицируют, домохозяев, которые сидят себе на ступеньках крыльца или же в легком пальто, легкой шляпе и легких туфлях прогуливаются вдоль забора под сенью своего дома… в час, когда и окна нового дома Арье открылись и словно назло швырнули на улицу резкие звуки флейты (сыновья Арье играют на флейте) — в этот прекрасный час Арье снова сидит на скамейке у ворот, на любимой своей скамейке, которая служила ему верой и правдой и целых пятнадцать лет покоила на своей деревянной спине его крепкое тело. Вглядываясь при лунном свете в прогуливающихся у своих домов важных евреев, вслушиваясь в стоны скрипок и в задорные звуки состязающихся с ними флейт, Арье думает:

— Эти важные особы, которые так неспешно, с таким самодовольством прогуливаются — ничего не скажешь — они важные от рождения. И Бог с ними, пусть это с ними и остается. Скажем честно, я и они — из разного теста. Но по-моему, по простому, эта важность раньше была в цене, а теперь она ни гроша не стоит. Да, я невежа, мужик, выродок какой-то в их еврейском обществе, даже монета меня не облагородила, она позволила мне взобраться до звания «баал-гуфа», но не выше; всю свою жизнь я прожил отщепенцем, — но будущее, будущее принадлежит моему кандидату, который играет теперь на флейте, а не сынкам этих важных особ, пиликающим на скрипке. Теперь входит в цену, а не их пустая важность. Кто гуляет с дочерью пристава? — мой кандидат. Кто играет в карты с полицмейстером? — мой кандидат. Кто беседует с губернатором? — мой кандидат. Кого зовут на бал к генералу Тимофееву? — опять моего кандидата. Еще настанет день, когда мой кандидат будет правой рукой губернатора — тогда держитесь, почтенные господа! Все вы, все вы в его руках!.. — И Арье ощупывает свой тугой карман, набитый монетой.

Постепенно смолкают голоса скрипок. Вот только две-три выводят еще свою мелодию. А звуки флейт звучат все громче, все увереннее, властно врываются в тишину ночи… Кто победит? Важная скрипка или грубая флейта?

Вот во всем своем очаровании издали донеслась песня соловья. Арье широко разевает рот и громко зевает. Внезапно он вспоминает:

— Шепл, ты напоил Гнедко?

Шепл прерывает свою игру, высовывает голову в окно и отвечает:

— Напоил, папа.

— Ну, так иди спать. Марш! Давно пора. Завтра базарный день, надо встать пораньше.

С трудом разминая затекшие члены, Арье встает со скамейки, идет на двор ставить на досках и бревнах метки от воров, осматривает двери конюшни и хлева и отправляется на покой.