Помоги проекту - поделись книгой:
Хаим Нахман Бялик
Арье «Баал-Гуф»
Каждое утро, как только солнце глянет в окно, Арье Цап — «баал-гуф»[1] — вскакивает с постели в рубахе и белых подштанниках и немедля идет на двор, к конюшне, проведать свою рыжую лошадку — Гнедка.
Через двор, загроможденный бревнами, досками, штабелями дров и прочих лесных материалов — Арье ими торгует, — он подходит к конюшне, открывает ее и входит внутрь.
В конюшне, справа от входа, в тени, на подстилке из сена и соломы, смешанных с навозом, неподвижно, как мертвая, стоит рыжая лошадь, — в полутьме цвет ее расплывается. Лошадь привязана веревкой к корыту, ее маленькие уши обвисли и, кажется, она задремала или задумалась. Над головой у нее свисает с потолка на веревочке дохлая черная ворона — талисман против чертей, которые по ночам донимают лошадей — заплетают гриву косичками.
Арье подходит к лошади, кладет ей на холку сильную, мускулистую руку и приговаривает: «Стой, Гнедко». Лошадь вздрагивает, подается назад, настораживает уши и поводит глазами. Арье журит ее: «Стой, негодник, не бойся, это ж я!». Он снова проводит рукой по гриве лошади, щупает ей брюхо, смотрит в корыто, поела ли скотина корм, и рад видеть, что за ночь брюхо округлилось. Огладив рукой все тело лошади, ее хребет, бока, даже хвост, он отвязывает веревку от корыта, снимает с вбитого в стену гвоздя ведро и ведет лошадь во двор к колодцу поить.
Пока лошадь пьет из ведра, из протянутых рук Арье, тот стоит и насвистывает, чтобы лошадь охотнее пила. Водой, что остается после лошади, Арье ополаскивает лицо и руки, веря, что опивки полезны. Когда он подставляет под струю холодной воды лохматую голову, на его жирном затылке видны два красных кружка — следы от банок: Арье имеет обыкновение в канун нового месяца ставить себе банки; как он говорит, это чистит кровь и спасает от головной боли.
Затем это крепкое и здоровое тело со стальными мышцами, с медными ручищами и мясистым красным лицом, тело, которое, несмотря на пятьдесят лет, сильно, как у тридцатилетнего, — влажное и посвежевшее, уверенными шагами возвращается вместе с лошадью в конюшню, и при каждом шаге жирные щеки Арье вздрагивают и трясутся.
Водворив лошадь на место, Арье направляется в хлев посмотреть, выгнали ли уже корову на пастбище, заглядывает в дровяной сарай, целы ли дрова, подозревая, что дрова у него крадут соседи. Он бегло оглядывает лежащие у забора бревна, — в порядке ли метки, которые он поставил на них вчера на ночь, боясь воров. И только успокоенный всем этим осмотром, он идет в дом будить жену Хану и трех сыновей и сам одевается.
Через несколько минут, надев верхнюю одежду из грубой и прочной черной материи, которая ему так по душе, Арье снова выходит из дому и открывает ворота, ведущие на тихую, еще сонную улицу, и одновременно шепча по-украински всегдашнее свое, обычное в их округе заклинание, приблизительно означающее:
— Всяк, кто торгует, кто покупает, кто продает, пусть сюда придет.
Говоря это, он указывает рукой на «плац» (так лесоторговцы называют огороженный двор для хранения лесоматериалов) и мысленно зовет к себе: «Сюда, сюда, ко мне, к Арье Цапу, пусть придут покупатели со всего света, Отец наш Небесный».
Затем Арье довольно осматривается: все остальные дворы и склады еще закрыты, он опередил всех. Скрип его ворот первый нарушил тишину улицы. То все евреи, тяжелые на подъем, как говорится, неженки, или просто лентяи да лодыри, а он, слава Богу, не ленится, а ведь говорят, кто рано встает, тому Бог дает. Но почему это дети не выходят во двор?
Арье идет назад, подходит к окну, за которым спят сыновья, громко стучит и кричит: «Шепл! Зелиг! Мойше! Вы еще не оделись? Погодите, вот я вас, собаки! Живо!» И только после этого, если день не базарный, Арье возвращается в дом пить чай.
К этому делу, к чаепитию, Арье приступает, предварительно сняв с себя кафтан и засучив рукава рубахи. Он усаживается за стол и кричит:
— Хана, подай самовар.
Толстопузый самовар, пышущий паром, ставится на стол перед Арье, и тот с головой погружается в чаепитие. От каждого его глотка стакан заметно пустеет. Так он пьет один стакан за другим, пока хорошенько не пропотеет. Лишь после этого он снова надевает кафтан и становится на молитву. И так как Арье человек простой, он не пускается в длинные разговоры с Творцом, и молитва его коротка: быстро намотать филактерии,[2] поцеловать цицис,[3] сплюнуть от дурного глаза и — «Хана, подай хлеба!»
На завтрак он ест разную зелень, редьку, лук, в поглощении их участвуют все мускулы его лица, словно вертятся колеса водяной мельницы. Покончив с трапезой, он окончательно приходит в себя и чувствует потребность выйти за ворота, чтобы выдышать свою редьку и, зевая, покалякать в обществе балагул,[4] которые обычно располагаются возле его двора и к этому часу уже начинают собираться.
Когда это могучее тело показывается у ворот, оно по своей мощи и тяжести кажется высеченным из каменной глыбы — ни впадины, ни выпуклости, ни выпирающего сустава, а еще оно похоже на дуб, который не шелохнулся бы, даже если бы ветры всего мира ополчились против него.
Хворей и недугов это тело отроду не знало: Арье никогда не испытывал боли и ничем не болел. Даже холера, которая дважды посещала его улицу и собрала обильную жатву, не осилила этого здоровяка. Кажется, будто сам ангел смерти оробел перед таким человечищем и поспешил обойти его стороною, как и многие соседи, которые при встрече с Арье трусливо пятились, хотя тот никогда не злоупотреблял своей силой, разве только при случае и шутки ради.
Арье ставил это себе в заслугу. Он всегда черпал уверенность в мощи своих рук, видя, как окружающие боятся его, с каким почтением они говорят о его силе; сам же он знал, что запас его сил они переоценивают и в своих похвалах хватают через край, передавая слухи, которые он сам же про себя и распускал всем на удивление, — слухи о чудесах, которых никогда не совершал.
То же самое и с его богатством, молва о нем была сильно преувеличена, и тоже благодаря хвастовству Арье. Но если даже оставить без внимания общественное мнение, надо все же признать, что Арье действительно «баал-гуф», не только в прямом, но и в переносном смысле слова: человек солидный, крепко стоящий на земле, у которого есть не только недвижимость, но хватает и наличных, надежно припрятанных в кубышке.
Главные статьи дохода Арье — торговля лесом и большие проценты с малых ссуд, которые он когда-то дал бедным кацапам, пришедшим издалека, чтобы поселиться в окрестностях города. Они осели на земле только по милости Арье, это правда, но зато попали к нему в трудовую и денежную кабалу, стали его вечными данниками, а он — их компаньоном во всех предприятиях. Раз в неделю Арье выезжает в своей тележке, запряженной Гнедко, на кацапскую слободу, объезжает поля и огороды и собирает положенную ему дань: от плодов земли — бобы, огурцы, капусту и прочую зелень, из живности — петухов, уток, молочного теленка; не брезгует он и такими продуктами, как яйца и молоко. Порою перепадает ему и наличный рубль. И все в счет процентов за старые долги, которые числятся за должниками. Выехал Арье в пустой тележке, а когда под вечер возвращается домой, тележка его до краев полна всяким добром, каким изобилует кацапская слобода.
Это — его главное дело, но основное его богатство — земельные угодья и наличная «монета», любимое словечко Арье, которое он постоянно ввертывает. «Коли нет здесь монеты, — говорит Арье и, чтобы подчеркнуть всю важность этого слова, ударяет себя по полному оттопыренному карману брюк, — нет здесь монеты — ничего нет. Есть монета — есть все. Без монеты шагу не сделаешь».
А греет монета только тогда, когда она поближе к телу. Поэтому Арье никогда не рискнул бы положить свои деньги в банк или заменить их процентными бумагами. Он не верит в них, как не верит и в другие новейшие изобретения и выдумки, например, в телеграф. Впрочем, когда нужно или когда можно извлечь из этого выгоду, он не прочь воспользоваться и новшествами.
— Все эти акции, банки, то да се, — говорит Арье, — все эти штуки один обман и подвох, они и нужны-то одним бездельникам и голоштанникам, у которых все состояние — фи-фу-фа (при этом Арье красноречиво поводит рукой в воздухе, чтоб объяснить вам, что означает это фи-фу-фа). Ломаного гроша не стоят все эти бумаги. Ими только кринки накрывать, на это они годятся. Тьфу! Вот звонкая монета совсем другое дело.
По той же причине, из боязни обмана и подвоха, Арье избегает всякого мало-мальски сложного дела, требующего вычислений и расчетов, которые ему не под силу. Арье любит настоящее дело, такое, чтоб сразу прибыль — и все. А если ему предложат «ярмарку в небе», то бишь «журавля в облаках», или что-либо в этом роде — нет, его не проведешь!
Из недвижимости, кроме большой усадьбы, где он сам живет и торгует, — там стоит дом окнами на улицу, а амбары, конюшни и хлева тонут в высоких штабелях и кучах кое-как наваленных досок, — у Арье есть на одной из площадей города большой каменный дом. Этот дом продавали с аукциона за долги, а Арье был в числе кредиторов. У него есть и большой сад на окраине города — он достался ему за долги от одного кацапа, отъявленного пьяницы, которому Арье помогал в трудные минуты и в итоге тот задолжал ему крупную сумму под солидные проценты. Вдобавок, у Арье есть земля, пустыри, которые перешли к нему в уплату долгов от соседних крестьян и уже под его, Арье, властью получили вольную и отдыхали, зарастая травой и бурьяном и служа выгоном для скота. Если к этому прибавить огуречные и арбузные баштаны на слободе, в которых Арье имел долю как вечный кредитор, то выходит, что не напрасно его прозвали «баал-гуф»: так в наших краях называют выскочку, человека разбогатевшего, но грубого и неотесанного.
«Цапом» называли Арье не потому, что такова была его фамилия, а потому, что в городе N. нельзя было оставаться без прозвища. Как только в городе появлялся новый человек, ему немедленно придумывали кличку, ухватывающую какую-нибудь слабую или смешную его сторону. Эта кличка прилипала и переходила из поколения в поколение. Но если в других городах прозвища дают спустя рукава, хватая откуда ни попадя, из Писания и из естествознания, то в городе N. имена одалживают по большей части у животных: Алтер — Гадюка, Рувим-Гирш — Куница, Акиба — Девка, Шолом — Индюк. Само собой, у всякого прозвища свой смысл и дается оно знатоками, успевшими раскопать у нарекаемого какое-нибудь сомнительное достоинство или скандальное происшествие в семье. Вот и Арье звался Цапом, потому что его отец, мир праху его, человек невежественный, из старых откупщиков, всю свою жизнь арендовал «общественного козла», и хозяева коз платили ему за услугу. Эту кличку отец оставил в наследство потомкам, и семейство «козлов», или, по-нашему, «цапов», здравствует и поныне; один из славных отпрысков его — Арье Цап.
Из всех своих владений Арье больше всего любит вышеупомянутый каменный дом с садом на окраине города. Когда его встречают на улице в тележке, запряженной Гнедком, и спрашивают по еврейской привычке: «Откуда и куда, реб Арье?» — он отвечает: «Еду в имение» или «Еду проведать поместье». Если верить Арье, этот сад — единственный в своем роде, его не обойти за день, и не найти равного ни по числу деревьев, ни по урожаю плодов, что душистее и слаще всех в мире. И этот сад приносит ему ежегодно пять тысяч рублей доходу!
— Ты видал мои осенние яблоки? — хвастает Арье. — Не видал? Ну и дурак!.. Считай, что ты осенних яблок не видел никогда! Ты думаешь — это яблоки как яблоки? Эх, дурак ты, дурак, — да таких яблок, как у меня, даже в губернаторском саду не сыщешь. Дыню ты видал? Вот какие у меня яблоки. Каждое с дыню! Их за версту видать, глупый ты человек, как висят на дереве между листьев дыни. Пойдем, дурак, я тебе покажу, чтоб не говорил, будто Арье врать горазд. — С этими словами он тащит недоверчивого к себе в дом, показывает ему два огромных красавца-яблока и все расписывает их чрезвычайный вкус, запах и цвет.
Правда, со временем обнаружилось, что эти два яблока, хранившиеся в буфете, выросли не у Арье в саду, а были подарены ему неким Лампедрицким, его должником; однако это нисколько не смутило Арье. Он продолжал водить в дом маловерных, чтобы придать весу своим словам и наглядно показать, каковы яблоки Арье, «чтоб не говорили, будто Арье врать горазд».
Эти два яблока так долго валялись в буфете, что в конце концов испортились. Однажды накануне субботы запах гнильцы почуяла жена Арье Хана, дородная, дебелая женщина с постоянно красным носом и красными глазами — из-за пристрастия к бутылочке. Чтобы не рассердить мужа покушением на честь его яблок, она обратилась к нему вкрадчиво и как бы за советом:
— Как ты думаешь, Арье? Кажется, яблоки немного попахивают… Жалко их… Отчего ты молчишь, Арье?
— Протухли? Так пусти их на цимес, — ответил Арье без лишних слов. Хана послушно обратила их в цимес, и яблок как не бывало.
То же и с его богатством и силой — двумя главными доблестями, которыми Арье так гордился. Их он расписывал и разукрашивал байками и небылицами. Однажды ночью к нему в конюшню забрались три вора и наметили себе жертвой Гнедка. Он, Арье, как раз в это время — случайно или по какой надобности — вышел во двор в одной рубахе и подштанниках. Он услыхал шум, заподозрил неладное, осторожно подкрался, схватил двоих за шиворот и стукнул их лбами, а третьего свалил пинком ноги. Затем связал их, погрузил на телегу и повез в полицию. Или как-то раз пять пьяных кацапов хотели его избить, так он схватил одного из них за ногу, размахнулся им, как дубиной, и повалил наземь всех остальных. Рассказы о своем богатстве Арье начинал историей о графе или генерале, одолжившем у него пять или десять тысяч рублей. Иногда Арье связывал свое богатство и силу в одно: начинал с графа, который якобы одолжил у него большие деньги и не захотел платить, а заканчивал такой, например, историей: однажды он пришел к графу требовать свою монету. Тот был один в доме. Арье схватил графа за горло и сказал:
Отдашь деньги — ладно, а нет — тут тебе и крышка.
Подобные истории Арье рассказывал в окружении работников дровяных складов и балагул, которые толпились рядом со своими ломаными-переломаными телегами и полудохлыми клячами, ожидая, пока их наймут везти купленный лес. Они обступали Арье и охотно слушали его. Если и после всех этих рассказов находился скептик, Арье разрешал его сомнения специальным способом: он раздвигал два пальца, большой и указательный, хватал ими, как клещами, маловерного за затылок, и принимался трясти его, как тростинку, из стороны в сторону и приговаривал:
Отвечай, отвечай же, клоп, кто сильнее всех?
— Реб Арье, реб Арье, — поневоле признает несчастный, тщетно пытаясь высвободиться из мертвой хватки.
— Кто сильнее всех? Кто самый сильный? — не унимается Арье, продолжая сжимать его шею, хотя тот уже бьется в тисках, как рыба на суше, и лицо его наливается кровью.
— Реб Арье, реб Арье! — стонет бедняга, позволивший себе усомниться, задыхаясь и страдая от боли.
— Ну ладно, ступай, собака, к себе в конуру и держи язык за зубами, когда взрослые разговаривают, — заканчивает Арье нравоучение и отпускает провинившегося.
— А ты чего пятишься? — обращается Арье к другому балагуле, который действительно отступает назад, — подойди-ка, я пощупаю тебя, сынок. Не бойся, дурачок, ничего я тебе не сделаю. Я тебя на один ноготь положу, другим прищелкну, тут тебе и конец. — При этом Арье показывает, как давят приговоренную к смерти вошь, чем возбуждает смех всех присутствующих.
Само собой разумеется, все это делается не со зла, а ради развлечения. И балагула, и Арье хотят только позабавить собравшихся.
А тем, кто сомневается в его богатстве, Арье отвечает коротко. Он встает, показывает на оттопыренный карман, хлопает по нему ладонью и говорит:
— Вот где монета! — Этот довод заставляет умолкнуть всякого.
Вывернуть кишки, переломать кости, размозжить голову, свернуть шею, выпустить потроха — вот прибаутки, которыми Арье обильно пересыпает свою речь, будто читает лекцию по анатомии. Когда ему приходится разбирать ссору между балагулами, а это случается раз по десять на день, он советует одному выпустить кишки, а тому — размозжить ему паршивую голову или свернуть его пакостную шею, и все будет в порядке. За это балагулы уважают Арье и постоянно избирают посредником и миротворцем в своих бесконечных дрязгах.
По правде сказать, говорит все это Арье для красного словца. На самом деле он вовсе не злоупотребляет своей силой. То ли молодая кровь в нем успела остыть, то ли считает он, что это не подобает его возрасту, — во всяком случае немногие удостоились видеть, как Арье дерется, выворачивает кишки, выпускает потроха. Эту работу обычно исполняют его сыновья.
Правда, в молодости Арье обучился этому делу в кацапской слободе и весьма в нем преуспел. С малолетства на этом деревце расцветали цветочки, еврейских детей не украшающие. Ребенком он удирал из хедера; в бытность грубым и туповатым мальчишкой неохотно слушал Пятикнижие; задиристым и дерзким подростком не повиновался учителям, а став распутным юношей отправлялся в кацапскую слободу, дружил с тамошними хлопцами и водил сомнительную компанию. Кацапы сызмала привлекали его ростом и статью, дерзкими лицами и крепкими шеями, его пленяла их одежда, походка и, разумеется, вихрастый чуб, а над чубом — нахлобученный набекрень картуз. Это ли не удальцы! Арье старательно подражал им во всем: отрастил волосы, надел шапку, как у них, набекрень, двигался внушительно и в то же время непринужденно, лущил семечки рассеянно и с ленцой и даже свистал, как они, негромко и сквозь зубы, подергивая при этом слегка ногой. Появилась в нем какая-то спесь, он будто говорил каждому встречному: «А ну-ка тронь». Успокоился Арье только тогда, когда сшил себе черную рубаху навыпуск, узкую сверху и широкую книзу, такую, как носили кацапы. С этих пор его приняли, как своего, и он с головой ушел в их забавы и похождения. Ночи он проводил с ними, карауля лошадей, днем упражнялся в езде верхом и совершенствовался в выпускании кишок. Арье вырос, женился на своей Хане, но все не расставался с кацапами, которые тоже стали взрослыми парнями. Он видел их насквозь, понимал каждый шаг их и обделывал вместе с ними всякие темные делишки. Начались ночные похождения — конокрадство и мена лошадей: пегие сюда, гнедые туда.
Но все это было очень давно. С тех пор, как Арье скопил монету и народил детей, он остепенился и от всего этого отошел. От всех забав юности остались только воспоминания, которые он приукрашивал и расцвечивал до неузнаваемости, да еще непроходящая, бескорыстная любовь к лошадям и ко всему, что с ними связано: к торговцам лошадьми, к коноводам, к цыганам, к балагулам, к разговорам о лошадях. Десять раз на неделе Арье менял лошадей. Сегодня пегую на гнедую, завтра гнедую на серую, и так без конца. И все это не ради заработка, а исключительно из любви, из страсти к этому делу. Лишь это немногое и осталось в нем от бурной юности, а все остальное он передал сыновьям, которые тоже уже выросли и возмужали.
Вы верно думаете, что Арье скопил монету всякими темными делишками, конокрадством и ночными похождениями? Ничуть не бывало! Арье разбогател благодаря рукопожатию цадика из К., а случилось это из-за его жены Ханы. Вышло так, что после пятнадцати лет жизни душа в душу жена вдруг опротивела ему, и он захотел с ней развестись. Она, однако, развода не захотела и пошла жаловаться цадику. Цадик ради мира в семье обещал Арье, что даст благословение и счастье войдет к нему в дом, если там по-прежнему будет хозяйничать Хана. Но Арье, человек простой, этим обещанием не удовлетворился и довольно бесцеремонно спросил:
— Ребе, чем вы докажете, что ваше обещание исполнится? Чем можете вы поручиться? — И ребе — слушайте и дивитесь! — спорить не стал, а просто пожал ему руку. Так рассказывают наивные соседи Арье. Сам же он дрожал за свое счастье, боялся, чтоб не сглазили, и открыто о том случае не говорил — как бы от лишних слов не пропала сила рукопожатия цадика. Но в душе был рад, что легенда эта распространяется среди соседей, большинство которых завидовало ему: пусть эти паршивцы знают, что у Арье есть на кого надеяться, и пусть лопнут от зависти. А чтобы укрепить в других эту уверенность, он порой хитрил и говорил намеками: мол, он свое богатство скопил сам, вот этими вот руками, да тут же словно спохватывался и добавлял: «и по милости ребе». Совсем иначе поступала Хана, виновница чудесного происшествия, вернувшего ей расположение мужа, — она говорила об этом по десять раз на день и каждый раз закатывала свои круглые красные глаза, терла рукой стенку и прибавляла:
Прежде всего я благодарю Всевышнего, а потом… ребе.
Скопив монету, Арье не возгордился и не стал гнаться ни за гонором графов и панов, ни за славой почтенных евреев, а остался таким же Арье, каким был. Та же компания, те же беседы и грубые шутки, те же порядки в доме и вне дома; только все это приняло более солидный, подобающий его возрасту характер. Он все тот же Арье-удалец, выкормыш слободы, но удалец немолодой. Домашний быт, трапеза, одежда — ничто не изменилось. Не то что у выскочек, которые, разбогатев, сразу делаются благородными, образованными, учеными, у которых даже нога, прежде с трудом влезавшая в большой грубый сапог, становится меньше и свободно входит в маленький изящный ботинок. Арье не нашел в себе ни желания, ни способности освободиться от своей простоты и перейти в лагерь почтенных евреев. Он укреплялся на своей позиции и довольствовался именем «баал-гуф». Это имя вполне удовлетворяло его честолюбие, и он с легким сердцем отказался от почетного обращения «господин». Если б его самого спросили, он бы избрал себе имя «монетчик» — вот что в точности передает его устремления. Арье-монетчик — вот какое имя ему подобает! С него довольно, чтоб все эти паршивцы знали, что у него есть много монеты, остальное — дело плевое. Арье не считал себя обязанным важничать, кичиться и заниматься всякой чепухой и церемониями, которые ревностно блюдут почтенные евреи — все это он предоставляет им, пусть хвастают этим в синагоге, он решительно ничего против них не имеет. Прежде всего, все стоит денег: почет и уважение, что стоят за подобострастным обращением «господин», не даются даром. И вообще, все эти штуки вообще претят его натуре и только отравили бы ему жизнь. Он вовсе не хочет подставлять свою толстую шею под такое тяжелое ярмо.
Коль скоро Арье не пожелал выбиться в высший свет и сделаться господином, он жестоко возненавидел все, что несет на себе печать почтенного еврея. Мало того, что высохшее лицо тщедушного и невзрачного раввина, «бутылки», как Арье называл завитые пейсы толстопузого резника, вечно слезящиеся глаза плаксивого кантора возбуждали в нем крайнее негодование — всех сколько-нибудь почтенных людей и хороших евреев Арье ненавидел и считал своими исконными врагами за то, что те не похожи на него. Сам же он нисколько не огорчался и не обращал ни малейшего внимания на гордое презрение и насмешки важных господ — все это только из зависти к его богатству. Его-то богатство настоящее, надежное, непреходящее — имения и земли, а их богатство призрачное, солнце в тучах, фи-фу-фа, как пришло, так и уйдет.
В пересудах с балагулами Арье не щадил ни одного мало-мальски приличного домохозяина; кто ни попадает ему на язык, в каждом он находил над чем посмеяться, у каждого замечал слабости и недостатки. Особенно щеголял он этим уменьем, когда речь шла о человеке, имевшем с ним денежные дела.
— Реб Аарон Буйвол — свинья, извините за выражение, Хаим-Гирш Левиафан способен на все что угодно, Яков-Нисон Кишко — пиявка, к тому же надевает четыре пары филактерий, Бэриш Петух — того… насчет женского пола, Ици Пупок — жулик и вдобавок хитер, как черт, — так перечислял Арье достоинства всех соседей, почтенных евреев. К чести его нужно сказать, что он обладал особым даром наблюдательности и проницательности и на своих врагах замечал малейшее пятнышко, которое тут же делал предметом дружеской беседы, приправляя свои замечания ругательствами и шуточками, к великой радости конторских служащих и балагул. Эти жадно ловили его слова и старались еще более раззадорить его своими вопросами.
— А что вы скажете, реб Арье, относительно реб Боруха Куницы? — спрашивает один юркий и вострый балагула.
— Реб Борух Ку-кур-ница? — с нарочитым удивлением коверкает Арье знакомое прозвище. — Реб Борух Кур-ку-ница? — И тут же спокойно продолжает: — Реб Боруха Куницу не трогайте, господа. Они правда хороший еврей. Не простой вор, а вор с бухгалтерией. Не понимаете? Что ж, могу рассказать. Помните лес, который мы с ним купили на паях? Монету на покупку и порубку дал я, а как пришло время делить барыши — вижу, в четверг под вечер подъезжает коляска и слезает с нее реб Борух. Я думаю, он привез монету, говорю: «Добро пожаловать». Но вижу, реб Борух сгружает с телеги не деньги, а книги! Одну книгу, другую, третью — штук пятнадцать. Все толстые и тяжелые, как свиньи. «Реб Борух, — спрашиваю я, — куда вы это несете? Зачем оно вам?» — «Я несу бухгалтерию». Отлично, неси себе бухгалтерию. Бухгалтерия лежит на столе, а главного не вижу. «Где монета?» — спрашиваю. «Вот», — указывает реб Борух на самую толстую из книг. Раскрываю ее, листаю, а все не вижу. «Не вижу, реб Борух, не вижу». — «Смотрите сюда», — отвечает реб Борух и переворачивает страницу. Смотрю сюда, смотрю туда, ничего не вижу. Только значки какие-то, черточки и точки, как от мух. Говорю: «Ничего здесь нет, реб Борух». «Смотрите сюда», — снова отвечает реб Борух и переворачивает еще несколько страниц. Дай-ка, думаю, посмотрю, что там у него лежит между значками. «Хана, дай мне очки». Надеваю на нос очки и говорю реб Боруху: «Читайте». Реб Борух читает: «Сто семнадцать рублей и тридцать семь с половиной копеек». Отлично. — «А дальше что написано?» — «Овес — тридцать семь рублей и семнадцать с четвертью копеек». Отлично. — «Дальше?» — «Лошадь — столько-то и столько-то, телега столько-то и столько-то». И так далее: «Лошадь, сено — сено, лошадь» — до самого конца. То была бухгалтерия. А монеты я так до сих пор и не видал.
— А как вам нравится реб Мендель? — задает ему снова вопрос балагула.
— О реб Менделе ничего плохого не скажу. Реб Мендель очень долго сидит в синагоге после молитвы и жует «Закон».[5] А как он во время чтения из своей рыжей бороды заговорит — что моя рыжая корова замычит. Ты знаешь, что такое «Закон», Береле? — вдруг обращается Арье к ближайшему из собеседников. Не знаешь, осел, так спроси, я тебе объясню. «Закон» — это книга, которую почтенные евреи кладут в мешок с талесом[6] и читают после всех молитв на закуску. А реб Мендель у нас тоже почтенный еврей. С недавних пор, с того дня, как ему достались пожитки бедной вдовы и сироток, которых он по миру пустил, а сам в Лейпциге объявил себя банкротом… Даже серебряную корону вышил на талесе, подлец!
— Эх, дурачье, дурачье! — заканчивает Арье свои излияния. Не знаете, что все мы люди из плоти и крови, и что все люди только и думают, что о копейке. Что будет там, на том свете, один Бог знает, а мы что?
Такие обличительные тирады Арье произносил обычно после обеда, сидя на скамеечкев кругу балагул и захудалых торговцев лесом, с которыми обращался запросто, без церемоний, можно сказать, по-товарищески. Они платили ему добром за эту скромность, внимательно слушали его, прикидываясь простаками, что верят басням о лошадях и кацапах, о графах и генералах, берущих у него в долг, о разбойниках, с которыми он расправлялся один на пятерых. Они благоговейно внимали его рассуждениям о том, что будет «там» — их Арье берег под конец беседы. Дойдя до темы смерти, он забывал привычное легкомыслие и будто каялся в том, что раньше говорил. У него на все были свои взгляды и, по своему обычаю, он камня на камне не оставлял от жизни в этом мире, которая не стоит выеденного яйца.
— Смерть — это всему конец, последняя сделка, — дурень ты этакий, — удрученно заключал он: вчера он, сегодня ты, завтра я. Все там будем. Всем нам закатают рубашонки до шеи… лежи, милый человек, и не рыпайся. — Балагулы вздыхают и долго молчат.
Вообще Арье был прост. Он всегда первый здоровался с нищими на базаре, не стесняясь, запускал руку в грязный карман балагулы или мужика, чтобы извлечь щепотку табака для цыгарки. Ему не зазорно было при случае померяться силой с каким-нибудь крестьянином, прямо на базаре побороться с ним на глазах у всей честной компании, а потом зайти в ближайший кабак выпить победную чарку за счет крестьянина. Одним словом, была в Арье своя простота.
А кроме простоты, было еще у Арье какое-то смирение, присущее людям такого рода и вызванное исключительно постоянным страхом и тревогой за свои деньги. Поэтому-то, несмотря на веру в свою силу и богатство, он частенько поминал имя Господа и в денежных делах ставил милость Божию наравне с трудами рук своих. По той же причине он был очень суеверен: верил ворожеям, цадикам и шептунам, оберегам и талисманам. Зарезать летучую мышь золотой монетой и похоронить под порогом — к добру; беречь живущую в доме кошку как зеницу ока — беречь свое счастье; открывая на заре ворота, троекратно прошептать знакомое нам заклинание — хорошо начинать день. Это заставляло его развязывать мошну, которая была ему дороже самого себя, перед К-ским цадиком и испаряться при приближении похоронной процессии и при звоне благотворительных кружек. Суеверный страх и дикий трепет охватывали его, едва что-то напоминало о нечистой силе или о близости Страшного Суда. Тогда его было не узнать. Арье Цап, как все простые люди, которых счастливый случай вывел из грязи в князи, по временам боялся какой-то тайной силы, мощной и жестокой, которая может рассердиться и сбросить его назад в ту самую грязь, где он барахтался прежде. Как осел, который взбирается по лестнице и то и дело замирает в страхе, вдруг треснет под ногами ступенька, костей не соберешь. У Арье, правда, есть на что полагаться — на пресловутое рукопожатие, но все же надо остерегаться… ведь и на старуху бывает проруха: как говорится, с Богом шутки плохи. Главное — держаться подальше от этой тайной вражьей силы, не попадаться ей на глаза, чтоб она тебя не заметила, не вмешивалась в твои дела, обошла тебя стороною. А что если о тебе совсем позабудут? Тоже не так страшно, пока у тебя есть монета и ты крепко стоишь на ногах. Держаться подальше не стоит ни копейки и Арье особенно по душе. Забавно было видеть, как это большое тело сжималось и съеживалось, когда по соседству оказывался тяжело больной, умирающий или покойник. Куда девался тогда этот грузный здоровяк? Куда девался Арье «баал-гуф» этот самонадеянный силач, насмешливый и задиристый балагур? Как безобидны и скромны, как кротки и смиренны становились тогда разговоры Арье с возчиками о печальном событии! Арье говорил серьезным, тихим голосом, рассуждал о тщете всей этой жизни, что ни гроша не стоит, о том, что между животным и человеком никакой разницы, о скудоумии тех, кто думает, что они не как все, что для них законы не писаны, о том, что богатство — суета сует и даже хуже, чем суета сует… Сокрушенным и вздыхающим балагулам он между делом бросает крупицу утешения: «Он, Всемогущий, не желает зла Своим созданиям. Он, Отец небесный, милосерд и жалостлив». И откуда у такого человека подобные слова и подобные мысли? Так и кажется, что он читает «Жезл наставления».[7] Во время такой беседы приближается похоронная процессия. Покойника несут, по обычаю, на носилках, позади идет народ с грустными лицами, склонив головы, побрякивают благотворительные кружки — бряк-бряк —
Но что толку от предосторожностей — от черта и в погребе не скроешься, никакие прятки не помогут; тут нужно посильней средство, оберег, талисман, молитва или еще какая управа на тайную злую силу. Кроме заговоров, да амулетов, Арье Цапу нужен был (дай Бог, чтоб не понадобился) ходатай, посредник между ним и тайной силой, чтоб умилостивить ее в минуту гнева, улестить в подходящий момент, — вообще верный человек, чтобы взял на себя все сношения между ним и небом, снял бы у него с шеи это ярмо. На это дело Арье не нашел никого лучше ребе из К., сына того цадика, который когда-то пожал ему руку. И как только Арье чуял опасность, тут же запрягал тележку и скакал к ребе, чтоб отвел беду. В силу цадиков верил Арье безусловно и без оговорок, не отличая одного цадика от другого, но не по причинам духовным; для него они были просто ремесленники, чье ремесло может пригодиться, вроде как у другой стороны — ворожеи, — как говорится, понадобится вор, его и с виселицы снимут. Но как мастера бывают портачи, а бывают — свое дело знают, точно так и цадики: есть портачи и есть понимающие. Такие работают на совесть, и их обещания сбываются. А помимо ремесла, цадики самые обыкновенные люди и думают о копейке не хуже других.
К-ского цадика Арье выбрал потому только, что верил в рукопожатие его отца и был ему благодарен. Кроме того, ясное дело, мастер он был неплохой — похуже отца, но на безрыбье и рак рыба; и он сойдет. Да к тому же одна борода К-ского цадика чего стоит! Ни у одного цадика в округе нет такой солидной бороды. Одной бороды довольно, чтобы считать его лучшим цадиком… Да и правду сказать: Арье не скупился платить цадику за ходатайство перед небом. Знал и ребе, с кем имеет дело, за каждую услугу назначал плату по усмотрению. Когда приходилось туго, цадик слал своих ездивших по местечкам казначеев к Арье и брал аванс в счет будущего. Арье делал вид, что гордится их что-то уж слишком частыми посещениями, но втайне досадовал и злился. «Пиявки!» — сердито шипел он сквозь зубы, завидев такого посланца, направляющегося к нему за очередным авансом. В то же время он старался раструбить об этом как можно шире: пусть знают евреи, что цадик ко мне посылает, что я ему нужен. Посланца вводили в дом с шумом и треском, так что вся улица знала: ребе послал к Арье. Арье вздыхал и давал, а цадик посредничал и брал. Да и что было Арье делать? Ребе платить за работу надо, ведь грошовому врачу и цена грош. И то хорошо, что ребе заодно избавляет его и от всяких обязанностей по отношению к небу, например пожертвований «пиявкам» — так у Арье назывались вообще все, кто просил милостыню. Хватит с него и того, что он дает ребе — одно это чего ему стоит! «В конце концов ребе тоже человек, и чем он будет жить, если мы ему не пособим!»
Этим доводом Арье щеголял перед другими, но все знали, что Арье — хам, что в нем нет ничего еврейского, что он за копейку удавится, что он только о кошельке и думает и вовсе не заботится, чем и как живут другие. Нищие, побирающиеся по домам в канун нового месяца, сборщики пожертвований, кантор и шамес из синагоги от него уходили ругаясь. А если какой-нибудь отпрыск набожного и ученого мужа по ошибке переступал его порог, то хвалил Господа, что ноги унес подобру-поздорову. Целый день у него звон стоял в ушах и всякий раз он менялся в лице, вспоминая, как выпроваживал его Арье:
— Ага, реб Цодек. Марш, марш! Нет у меня денег! Нет! Не туда попал. Проваливай, голубчик.
Когда нельзя было совсем ничего не дать, Арье отсылал «пиявок» к жене; та строго блюла годовщины смерти обоих родителей. Шамес должен был помнить об этих годовщинах и зажигать поминальные свечи, кантор читать «мишнайот», говорить «кадиш»[9] и совершать заупокойную молитву. За это они получали по пятаку на брата.
Само собой, Арье без процентов никому не одалживал. И не удивительно, что некоторые роптали на Бога и жаловались: «Не знает, видно, Бог, куда деньги складывать. Не нашел лучшего места!»
Смертельно ненавидели Арье мелкие, захудалые лесоторговцы, — в глаза ему льстили, а за спиной честили почем зря. «Видали вы этого Исава, чтоб он пропал, видали, как он и его ублюдки вырывают последний кусок хлеба у нас изо рта?» — жаловались они то и дело. «Ублюдки», то есть три сына Арье, помогавшие отцу в деле, когда стояли у ворот склада, зазывая покупателей, или ходили по базару, скупая лес у крестьян, были страшнее хищных зверей. Не сдобровать тому, кто их тронет, не лучше и тому, кого они тронут. Они перехватывали покупку, подскакивая и набавляя две гривны[10] за воз дров, который с большим трудом выторговал какой-нибудь захудалый еврей, — и им это сходило с рук. Но если кто чем затронет их интерес или просто постоит за свой, они с таким наглецом жестоко разделывались. Кроме смертоубийства, Арье и его сыновья и других угроз не знали. «Не уйдешь отсюда, паршивец, подохнешь здесь на месте! Не уберешься, гадина, я тебе все потроха выпущу!» И если у Арье это были только слова, то сыновья его — люди дела. Так они забирали себе весь базар, все лучшие товары, на зависть остальным торговцам, подбиравшим то, что не приглянулось Цапу и его ублюдкам. А как Арье везло! Чуть ли не все крестьяне, торговавшие лесом, плясали под его дудку! Мало что уважали за крепкую руку, мало что любили за общительность, за понятный язык, за беседы и рассказы, — неизвестно почему они почитали Арье за человека честности исключительной, который никогда не проведет и не обманет, хотя если послушать врагов, все эти доблести Арье нужны были только затем, чтоб половчее выманивать и выжимать деньги.
Вот взошло солнце базарного дня. Все торговцы встали до зари и спешат на дневную работу. Они снарядились еще затемно и выехали к старой корчме, версты за четыре от города, навстречу запоздавшим крестьянам, которые не успели приехать на базар затемно: авось смилостивится над ними Господь и пошлет им хороший заработок, чтоб было на что справить субботу. Но, увы, теперь и мужик, видно, за грехи наши, стал умнее и слышать не хочет о том, чтоб совершить сделку по дороге, норовит непременно в город. «Там есть пан Арье», — помнит он и спешит себе дальше, в упор не видя какого-нибудь Менделя или Янкеля.
— Подожди, Иван, подожди минуту, — кричит Янкель вслед отъезжающей телеге, забегает вперед, бежит вслед, как собачка, звенит деньгами перед Иваном, сует их ему за пазуху, когда Иван, поравнявшись с корчмой, чует запах водки и почти готов поддаться соблазну. — Ума не приложу, Иван! Ты ж не дурак, Иван! Да ты не узнаешь меня, что ли? Вспомни, Иван, старую дружбу… Побойся Бога, Иван! — Но все напрасно. Иван поворачивается вполоборота к Янкелю, колеблется, как будто хотел что-то сказать, да передумал, сердито ударяет кулаком по усталым лошадям и кричит: «Но-но!»
А в это время Арье Цап расхаживает по большому дровяному рынку, протискивается и пробирается между подвод и телег, груженных всяким лесным товаром, справляется, как добрый знакомый, о здоровье стариков-крестьян, которые стоят поблизости, добродушно шутит с молодыми, того дернет за ухо, этого щелкнет по носу, а там забавляет их грубыми шутками, как бы невзначай пощупает мешок на одной телеге, тюк на другой, одну лошадь потреплет по животу, другой посмотрит в зубы — кажется, будто у него и в мыслях нет ни дров и ничего такого, будто он затем только и пришел, чтобы расспросить их о здоровье и с ними покалякать. Между тем вокруг уже собирается кружок крестьян. Снова приветствия, вопросы и разговор о том, отелилась ли уже корова Петра, ожеребилась ли лошадь Митрия (Арье хорошо знает, как идут дела у многих крестьян), о прошлогоднем снеге, о предстоящей ярмарке; Арье тем временем лезет мужику в грязный карман, берет оттуда табаку, листок бумаги, крошит и закуривает — не то, чтобы табак доставлял Арье удовольствие, а чтоб еще больше подкупить крестьян простотой и особой симпатией, которую он им выказывает.
Мало-помалу поток красноречия Арье все сильней, язык его все больше развязывается, речи льются рекой, и в ней тонет он сам: начинает рассуждать о еврейских обычаях, которые он любит высмеивать к вящему удовольствию крестьян: о пасхальном седере, о других праздниках, выбирая то, что может рассмешить и удивить его слушателей. Особенно он смакует те обычаи, которые стоят евреям денег, расписывает приготовления к Пасхе, раздачу пожертвований в канун Судного Дня, показывая, как тяжела жизнь еврея, с какими расходами и бесчисленными тратами она сопряжена. «Так-то, добрые люди, — кончает Арье свой рассказ, — у нас не так, как у вас. У нас на каждом шагу законы. Наши расходы куда больше ваших». Подобными разговорами Арье притягивает к себе крестьян, притягивает, притягивает, пока не притянет вместе с телегами и товарами на свой двор. Сделка у него заключается сразу, он улучает подходящий момент среди перескакивающей с одного предмета на другой беседы — и десять телег всякого добра с шумом и скрипом отправляются с базара к складам Арье в сопровождении одного из его сыновей.
Но не бывает правил без исключений. Не всегда удается Арье мирно уйти с базара. Бывает, что базар доставляет ему большие неприятности и хлопоты, о которых он помнит не один день. Прискорбнее всего, когда Арье сталкивается с Алтером Курицей… Но здесь я должен прервать свое повествование и рассказать вкратце, кто таков этот Алтер Курица.
По своему положению Алтер — средний домохозяин и средний лесопромышленник. На вид это низенький человечек, худой и невзрачный — потому его и прозвали Курицей; его сердитое лицо, острый нос и мутные глаза испещрены множеством синих жилок. По натуре он вспыльчив, горяч и раздражителен, один из тех характеров, в которых желчность сочетается с меланхолией. Он всех ненавидит, и все платят ему тем же. Даже когда он молчит, его маленькое тело кажется бочкой смолы, которая все кипит, кипит, кипит… Раскрывает рот он только для того, чтобы ругать и проклинать целый свет, яростно потрясая маленьким кулачком и брызгая слюной тоже на весь свет. Это тщедушное существо приходится мужем большой бабе, рослой и сильной, которая славится тяжелым кулаком, нередко опускающимся на голову мужа, и удивительным засолом огурцов. Сия прекрасная пара произвела на свет пятерых сыновей, статных юношей, унаследовавших от маленького отца желчность и горячность, а от большой матери — рост, осанистость и силу. Надеясь на такое потомство и на свою половину — Бобу (так зовут ее), это ничтожное насекомое, этот Алтер Курица никак не желает преклониться перед могучим львом, Арье Цапом, и их встреча всегда чревата последствиями. Вот вам образчик подобных столкновений.
Арье замечает, что на базаре Алтер торгует воз досок у одного крестьянина, из его добрых приятелей. Эта дерзость Арье явно не по вкусу. Что это? Да это ж
— Кыш-кыш-кыш! — гонит Арье Алтера, намекая на прозвище.
Синие жилки на лице и на носу Алтера вздуваются, яд, текущий по ним, закипает, начинает клокотать, доходит до мутных глаз, и они краснеют. И все же Алтер на мгновение задерживается на точке кипения, поворачивает свою маленькую головку к Арье, укоризненно ею покачивая, и смотрит на Арье снизу вверх злым испепеляющим взглядом.
— День добрый, Митрий, — обращается Арье к крестьянину, как бы вовсе не замечая присутствия Алтера.
— Что это с тобой, Митрий? Ты привез на базар просо, а мне и не сказал? Вот тебе и на! Ты ведь знаешь, что я держу во дворе кур, а им нужно просо, курам этим… Да что такое? Я не разглядел, ты никак доски привез, а не просо. Так зачем курам доски? Кыш-кыш-кыш…
Чаша переполнилась. Кончик носа Алтера все более и более заостряется, брови его сдвигаются, как будто он хочет сосредоточить весь свой гнев, собрать всю желчь и злобу в одну точку и брызнуть ядом на Арье, вмиг испепелить его. «Цап, чтоб тебя черт побрал со всей твоей родней!» — хочет закричать Курица, но поблизости нет цыплят, чтоб в минуту жизни трудную защитить его от этого козла, и сердце его охватывает трепет. Это печальное обстоятельство заливает холодной водой пламень благородного гнева. Однако, чтобы не покориться врагу без сопротивления, Алтер вдруг отчаянно кричит:
— Арье! Арье! Арье!
В это троекратное восклицание, со скрежетом зубовным вырвавшееся из пламенного, но робкого сердца, Алтер вливает тысячи проклятий и ругательств, дрожавших на кончике языка, рвавшихся наружу, которые скрепя сердце пришлось проглотить. На Арье, однако, это не действует, и он продолжает в том же духе:
— И вправду, Митрий, ты напрасно привез доски, а не просо для куриц. Но уж коли так, возьми-ка да свези эти доски к Арье во двор, он уж заплатит тебе, сколько следует. Ты ведь знаешь Арье уж не первый день. А, Митрий? О чем ты думаешь? Ну, вези! А с курицей я сам полажу.
Алтер ищет взором помощи, но сыновья далеко: там, на другом конце базара торгуют у крестьян другие телеги. Плохо дело! Подмога далеко, а беда близко.
Что касается крестьянина, то он не торопит событий и не спешит везти телегу. Он знает эти штуки, знает наперед, что за телегу, за которую дерутся два покупателя, в конце концов, платят вдвое. Торопиться тут нечего. Он медленно запускает руку в карман, вытаскивает табак и трубку и собирается закурить. Алтер видит в его медлительности благоприятный для себя признак и думает, что крестьянин не посмеет запросить больше, ведь они уже сторговались. Он достает из кошелька деньги, на которых они сошлись до вмешательства козла, и, пока крестьянин занят разжиганием трубки, сует ему деньги за пазуху, говоря:
— Вот тебе, Митрий, сколько ты хочешь, хоть товар и не стоит того, — чтоб так враги мои подохли. Я только не хочу, чтоб мои труды даром пропали.
— Сколько ты там даешь, пане Алтер? — спрашивает крестьянин, высекая огонь. — Сколько? Двенадцать рублей и три гривны? Я же сказал — пятнадцать с полтиной.
— Да это раньше, Митрий, это спервоначалу… Ты ж уступил за двенадцать и три гривны, — пытается Алтер освежить память Митрия, которая вдруг помрачилась.
Поделиться книгой: